Трудно быть богом

Без привычных масок и выражений лица, я чувствую себя обнаженным под взглядом Агацумы. Это ужасно стыдно и откровенно, но я больше не жду, что он выйдет. Кредит доверия я исчерпал, и странно только, что мне еще не прилетело. Я не говорю ни слова, но откладываю сигарету на бортик и спускаю воду. Пока она остается в ванной — меня не отпустит из теплого плена. Когда вода сходит, я пытаюсь подняться, опираясь руками о края ванной, и не могу сдержать чертовы стоны. Я ненавижу боль, а палец уже распух достаточно. Я возвышаюсь из ванной, разглядывая одежду, что принес Агацума. Штаны выглядят жутко — это тоже такая форма унижения? Я натягиваю только майку, которая прикрывает задницу в мокрых трусах, и кофту. А потом стаскиваю эти самые трусы прямо на глазах Агацумы, роняя их себе под ноги. — Я не хочу есть, — выдаю я. — Отведи меня… обратно, — голос хриплый и слабый, он шелестит. Нет ничего глупее, чем покорять сараи голой задницей, но в мокрых трусах было бы не лучше. Я присаживаюсь на край ванны и, стараясь ни о чем не думать, подбираю окурок, скуривая его до фильтра. Слова Агацумы так странно ранят меня. Я не знаю почему. С поверженным и плененным врагом можно сделать… что угодно. Стоит сконцентрироваться на моем положении рядом с Агацумой, как одна эта мысль, такая полная болью, заставляет меня вспыхнуть: злиться и гореть — щеки заливает краской. Образы смешиваются, изрядно колебля мой разум, но усиливая неуместный стояк. — Я слишком плох, чтобы меня насиловать? — этот вопрос вырывается сам. — Дай еще сигарету. Может, перед смертью и не надышишься, зато накуришься. И это… вдохновляет — меня несет: — Я боюсь сараев, — признаюсь я, сбегая от предыдущего собственного вопроса. — Может, у тебя есть подвал? Ты можешь оставить меня в подвале или… здесь. Давай. Если ты свяжешь меня, будет безопасно. А тут есть сортир. И вода. Отличные условия. Или весь смысл в том, чтобы я теперь почувствовал все это заново? Тот холод, то унижение, свое поражение… В чем суть? Слова льются сами, непослушные мне. Я протягиваю к Агацуме руки, переплетая пальцы — идеально для связывания. — Твой ремень подойдет, я не смогу порвать его. Это все так глупо, странно и больно — я сам предлагаю Агацуме связать меня, лишая воли, вместо того, чтобы рваться уйти. Предлагаю ему оставить меня пленником? Но в плену этого тепла и дыма не так уж и плохо. А я совсем не понимаю, как вернуться в свою жизнь. Как прийти к Сеймею теперь? В этой вот футболке и кофте Агацумы, без белья и с торчащим членом — особенно впечатляюще. На этом фоне смерть вовсе не кажется мне страшной. Агацума щурится без очков, и я рассматриваю его так близко, изучая его голубые глаза. Он делает меня безвольным и слабым? И нет ничего хуже, Сеймей сам распнет меня после. Но я растворяюсь в этой слабости и естественности, которой у меня никогда не было, и сияю на Агацуму голыми коленками, не в силах подняться с края ванной. Если меня споить, я не смогу ничего. Ни колдовать, ни драться. И я готов попросить у Агацумы чего-нибудь алкогольного… только бы… только бы не думать, что если еще немного постараться, сделать несколько усилий, справиться, то… Я больше не могу ни одного усилия, и это оглушительно. Все мои усилия утонули в ванной, и я больше не стараюсь, безмерно благодарный Агацуме за право перестать терпеть и помочиться. Я не улыбаюсь, мокрые волосы падают на лицо, стекают по спине, вымачивая футболку, а я не могу даже их убрать. Болезную руку трудно держать для связывания и хочется прижать к себе, баюкая. Что-то сделать, чтобы все это было не так больно. Пожалеть себя? Агацума сидит так близко, и он почти такой же спокойный и непоколебимый, как Сеймей. И что-то в этом есть… завораживающее и страшное? — Курить… — я почти умоляю, и все еще протягиваю руки для его ремня. Если он свяжет меня, можно будет сдаться, не пытаться, не стараться, а просто… расслабиться. Если он свяжет меня, то не нужно будет обещаний. Если он свяжет меня, я не смогу курить, но я еще лелею мысль о последней затяжке. У меня внутри затяжная война и я ее проигрываю. С какой стороны ни посмотри. Смотреть на Нисея и слушать эти слова даже жутко. Еще жутче от того, что я знаю цену каждого этого слова и жеста. — Расцепи руки, — я встаю и, доставая сигареты из кармана, протягиваю их Нисею. Пока он закуривает — это, видимо, нужно ему очень, потому что он даже не удивляется, просто подбирает зажигалку и спешно затягивается — я достаю из шкафчика бинт и новую зубную щетку. Не лучший вариант шины, но искать другую я не собираюсь. Нисей курит, а я смотрю на его трусы и задаюсь вопросом: для него проблема вообще надеть штаны без белья или только мои штаны? — Дай руку, — требую я, пресекая собственные мысли. Это плохая и опасная тема. На удивление послушно Нисей протягивает мне руку со сломанным пальцем, и я прибинтовываю его к щетке, она ужасно смешно торчит за пределами ладони Нисея. Но я внезапно говорю и думаю не о том. — Знаешь, это очень в духе Сеймея заставить человека носить штаны без белья. Я вскидываю голову и встречаюсь с Нисеем взглядом, понимая, что мне до одури интересны некоторые подробности их отношений с Сеймеем. Так быть не должно, но я словно не могу отвлечься, не могу перестать думать о Нисее без белья? Признаться, не могу даже удивиться этому достаточно, и не отвожу взгляда. Мне нужно велеть Агацуме заткнуться и не сметь касаться имени Сеймея даже в мыслях, но я почему-то молчу, и только продолжаю курить. Как и за минуту до, когда Агацума… Меня лечил? Я знаю, что часть развлечений и предпочтений Сеймея обходит меня стороной. Я привык считать, что это значит, что я для него особенный. Но… Теперь мне кажется, что это способ подразнить меня. И я реагирую на чёртов «красный», вскипая ещё до того, как успеваю подумать. Но тело моё дрожит и сходит с ума, возбуждаясь так быстро. И безнадежно. — Меня он не заставляет. Точно — это не нужно, пофиг в бельё или без него, наблюдая за развлечениями Сеймея одновременно хочется лезть на стену и разорвать грудь от желания и от ревности. А может от невозможности хоть что-то изменить. Сеймей не требует от меня непосредственного участия в его играх с другими, не требует и ходить без белья. Кажется, что он не переступает некой грани: не делает мне слишком больно, обходится без прилюдного унижения, но… Отчего же тогда так горит, отчего я чувствую себя настолько жалким? Сеймей не может жить взаперти чьих-то рамок, он вовсе не верит в ограничения, лишь в свое право желать. Он учит меня этому и я — лучший ученик? Но! То, что он готов позволить мне… нет не трахаться, а разочек трахнуть кого-то другого, как ни странно, ничего не меняет между нами. Мне можно так непозволительно много, но! Снова чертово — «но». Стоит признать, у меня нет ничего, что стояло бы между мной и Сеймеем — нет никаких границ. И Сеймей прекрасно выучил меня, что трогать себя нельзя. Что дать кому-то, не ему, касаться меня недопустимо и унизительно. И я верю. Агацума только что трогал меня. Всё то время, пока лечил, заставляя, сквозь затяжки, шипеть от боли. И не только. Я знал, что нужно вырвать руку, не позволить. Но от прикосновений оказалось так трудно отказаться. Словно они — больше, чем я мог себе представить, словно за ними есть что-то гораздо более значимое, чем чей-то замысел, чем очередная игра. Мне кажется, что я предаю Сеймея. Нарушаю один его приказ за другим — я ужасно непослушный. И… Сеймей знал это заранее? Он не приходит по-этому? И нет, это не будет весело. Сеймей не станет прикасаться ко мне после… Он не опуститься. Могу ли я вывести его из себя достаточно? Нет, не для того, чтобы он трахнул меня, не говоря уж о чем-то запредельном вроде… захотел меня, но до того, чтобы он позволил кому-то другому поиметь меня? Чтобы так отучить меня от дурного выбора, дать Агацуме право меня лечить, дать ему власть вызывать во мне блядскую реакцию… Голова у меня кружится, а зубы сводит, я пошире распахиваю веки. Теперь мне не холодно, а почти жарко, я повожу плечами, и кофта ползёт с них вниз. Я не идиот, но сознание моё поразительно игнорирует тот факт, что я выгляжу в этой футболке, пусть и прикрывающей голую задницу, недопустимо. И не похоже на меня. Агацуму стоило бы убить, просто за то, что он видит. И смотрит. И продолжает смотреть. И глаза его не похожи на глаза Сеймея совсем, но… Я настолько не привлекателен? Это странное горькое чувство. Я знаю, что достаточно красив, но… Это почему-то не работает? И я хочу что-то такое спросить у Агацумы, но это трудно. Я смотрю на забинтованную поломанную руку, которая всё равно болит. Мне не впервые что-то серьёзно ломают, но я впервые так сокрушительно проигрываю. — Мне больно, — зачем-то говорю я. Словно Агацума станет что-то с этим делать, словно ему есть дело… Он запутывает меня. Я могу объяснить, почему он выиграл, почему сломал чёртов палец, почему запер меня в гребанном сарае и даже почему дал мне воды. Но я не могу объяснить ничего после. Я не понимаю, что он делает. Но в аномальной, неуместной разобранности, я что-то делаю тоже. Не понимая, что и зачем, и какого хуя… Я вздыхаю, очень трудно воспринимать, как серьезного противника или опасного врага этого пацана в моей футболке, которого Сеймей даже не заставляет. Мне не нравится подчиняться Сеймею, это трудно, больно, недопустимо, но в награду у меня есть ненависть к нему. Я не выношу Сеймея, и как бы хреново все не выглядело иногда — мои мысли, мои глубокие чувства, моя любовь — не принадлежат ему. У Нисея никакой такой брони из ненависти просто нет, что позволяет Сеймею делать ему гораздо больнее. Разрушать гораздо сильнее. — Пойдем, — говорю я. — И надень штаны, белье я тебе принесу. Мне должно не быть дела до этой детали, но я отлично чувствую, как мой взгляд упорно скользит от лица Нисея вниз, пусть мне и удается заставить его проскакивать все самое интересное и утыкаться в пол, за пределами его ступней. Но я уже заметил и не уверен, что… я не могу вроде хотеть Нисея, но, может, я просто хочу секса, а Нисей в общем-то объект привлекательный, но… Сеймей. Я не могу отделаться от мыслей, что сказал бы об этом Сеймей, а значит не могу нащупать верный путь. Зато я отлично вижу Нисея, помню его протянутые для фиксации руки, замечаю чуть дрожащие плечи, понимаю к чему кофта падает нам под ноги — я точно знаю, что Нисей делает, на что провоцирует меня. И не могу ответить на вопрос, понимает ли он сам? Если, да, то это опасно. И я не даю себе перестать сомневаться, не даю поверить внезапной горечи Нисея, его безысходности, даже его стояку, что достаточно уверенно топорщит футболку. Мало ли что делал с ним Сеймей, какие рефлексы успел ему подарить. Нужно спросить, куда мы пойдём, но я вдруг вскидываюсь, и лицо пылает: — На меня так противно смотреть? Если он скажет «да», я соглашусь на ужасные спортивные штаны на резинке. Вообще-то это странное место, чтобы упрямиться и капризничать. Сигарета заканчивается, и я теряю всякую опору. И точно знаю, что можно попробовать сбежать. Если собраться и превратить всё это в манёвры для усыпления бдительности, то так и будет. Но я упорно отказываюсь от штанов, а в таком виде далеко не убежать. И лучше бы Агацума всё же связал меня. Но он этого не делает, заставляя меня осознавать, что… Я не очень-то хочу сбегать? Это ужасно странно, и мысль пронзает меня насквозь, вызывая лёгкую дрожь во всём теле. Я без спроса достаю из его пачки новую сигарету. «Я ненавижу тебя!» — вертится на языке, знакомое и внятное. Объясняющее всё. Но я всё ещё сижу напротив, на краю его ванны, курю его сигареты и не делаю совершенно ничего, чтобы как-то изменить ситуацию. Зато меня беспокоит, может ли кто-то вроде Агацумы счесть меня красивым? Он пользуется популярностью у всех. «Редкой красоты лицо не портят даже очки! А какие волосы, что за изумительный редкий цвет,» — так говорят об Агацуме. Сеймей замечает его всегда и везде. А я — не он, хотя на мне написано тоже имя. Я вздыхаю, Нисей странно похож на Рицку, который меня «больше не любит», и никаких чувств, кроме умиления, в принципе, не может вызвать. Но все же он не Рицка, и потому… чувства у меня все же другие. — Я не могу сказать, что рад видеть тебя, но нет, твоя внешность мне не противна. Она, наоборот, очень даже, поэтому, если твой план заключается в том, чтобы отвлечь меня сексом, а потом прирезать — оденься. Пошли. Подарю тебе трусы, у меня есть новые, не распакованные. Мне не то чтобы не нравится, как Нисей выглядит, но я вовсе не хочу видеть его таким. Никого не хочу видеть таким. Остаться без выхода, все еще никому понравиться не может. И я даю Нисею тот выход, что есть у меня в этой ситуации — право остановиться, не отдавать себя за дурацкий проигрыш. — Не подсказывай мне варианты, Агацума. Это вынудит меня так и сделать. Голос мой падает снова и подниматься тяжело. — Свяжи, — ещё раз требую от него я. — Раз уж собираешься повернуться ко мне спиной, не рискуй. Или… Ты думаешь я настолько бесполезен один? Агацума Соби — легенда и лучший боец, он в одиночестве может уделать даже пару. И трудности бывают только с нулями… Мне никогда такого не достичь. И… Я отчего-то точно знаю, Сеймей убьёт меня за его трусы. И за шину на пальце. За сигареты и, наверное, за чай. За всё, что я принял от Агацумы, а не отверг ценой своей жизни. А мне так хочется, права… Выбирать. Я всегда так хотел убить Агацуму. Мне не победить его, но он так… Добр? Или как это называется? Я бы смог провести его, конечно. И даже, наверное, получить нож, чтобы отрезать хлеба для какого-нибудь бутерброда. Или чайник с горячей водой, которой можно плеснуть в его лицо. Я смог бы прирезать его даже чуть раньше, чем дело всерьёз дойдёт до секса. Я изощрён в своей ненависти, но… Когда Агацума теперь так близко, а Сеймей так далеко, и он не говорил со мной уже, наверное, целые сутки… Кажется, я не хочу совершать ни одно из этих идеально рассчитанных, верных действий. Зато вдруг думаю, что Агацума сейчас поведет меня за собой куда-то, где хранит трусы, и это… Заставляет почти улыбнуться. Ржать над собой я не люблю, но это отличный способ не реветь. Я представляю спину Агацумы и, как стану дышать ему в затылок, точнее между лопаток, если не задирать голову в прямом смысле, и вот тут во мне что-то всколыхивается. Я уже готов выдать, что никуда за ним не пойду. Но как объяснить, что дело в этой самой спине и долбанных образах, я не знаю и только рассматриваю лицо Агацумы, которое никогда ещё не видел так близко. Все больше фантазировал, чем знал его. Такое лицо легко запомнить и трудно забыть. Интересно, как хорошо он видит меня без очков? — Я не думаю, что ты бесполезен, но возможно переоцениваю твой интеллект или недооцениваю твою ненависть. Не знаю. Не знаю, зачем притащил тебя, и не знаю, почему не хочу связывать. Я беру Нисея за плечо и чуть тяну вверх. Мы близко, дыхание Нисея тревожное, рваное касается меня, и я чувствую укол желания. Легкий, но точный. Это так… Неожиданно. У меня нет с ним близости, он не будоражит меня одним своим видом, он просто заноза в заднице. Но он стоит рядом, и его дыхание, и его голые коленки, и член, который почти не скрыт футболкой… все это так близко и так имеет значение. Я чуть отступаю, не отпуская его плеча и толкаю вперед. — Идем.