Трудно быть богом

Я останавливаюсь у двери ванной лишь на секунду, но и она кажется мне бесконечно-нестерпимым ожиданием. Оно способно измучить меня, раздавить и уничтожить, если только не довести до неистовства. Но ни то, ни другое теперь меня не устраивает. Оттого, я… забываю постучать. Да и зачем? Я не думаю, что теперь Агацума будет рад мне, но… не могу вот так просто отпустить его — не хочу. Не верю, что кто-то с таким лицом, как было у Соби, может всерьез хотеть побыть наедине с собой. К тому же я… Он может и справится, но я — нет — я точно сойду с ума за это время. Я просто нажимаю на ручку и вхожу. И вижу отражение Соби в зеркале, до второго этажа мои недавние разрушительные способности не дотянулись. Соби не смотрит в зеркало, но все равно отражается — это не описать словами. И я делаю невыносимо трудные несколько шагов, приближаясь к нему. — О чем ты думаешь? — спрашиваю я, но не даю Соби сбежать в свои мысли или снова банально свалить, кладу руки на его плечи, проникая пальцами под стекающие волосы, и притягиваю его к себе за талию больной рукой, а за шею — здоровой. Чтобы все это получилось при нашей разнице в росте мне приходиться приподняться на мысках. Наверное, вот как-то так делает иногда Рицка. Но сейчас не время для ревности. При Рицке Соби тоже не снимает бинты. Он не снимает их даже когда спит. Наверное, даже если ночует один? Я целую Соби в ухо и в скулу, веду пальцами по повязке, впившейся в его шею, ослабляя натяжение, аккуратно находя ее край. — Ее все равно придется снять, иначе она тебя задушит. Я пытаюсь объяснить свои действия, но на самом деле, хочу, чтобы Соби… нет, не обязательно успокоился, но чтобы безнадежность и боль ушли из его глаз. А еще я и правда хочу увидеть его целиком, словно бинты… единственное, что он не снимает, и без них я наконец-то увижу его по-настоящему обнаженным. Это очень странное желание, но оно все сильнее, и мне трудно остановиться. Мне так хочется, чтобы Соби увидел, понял: от этого совсем ничего не изменится. Просто на нем не будет ничего, напоминающего ошейник. — Отойди! Я отталкиваю Нисея, не собираясь ему навредить, но удар выходит сильным, и Нисей почти отлетает к стене. — И уйди, — добавляю я, отворачиваясь. Дыхание сбивается, словно я долго дрался. Мне не больно, мне невыносимо, а тошнота все ярче, все ощутимей. Мне почти жизненно нужно, чтобы Нисей оставил меня сейчас. Чтобы я мог остаться наедине со своей слабостью, со своей ничтожностью и со своими шрамами. — Уйди, — повторяю я тише. — Если мы больше не враги, то просто оставь меня сейчас. Я врезаюсь в стену, хотя Соби даже не старался, но теперь плечо ноет, и у меня нет шанса против Агацумы в обычном бою настолько же, насколько и во владении словом. И вот теперь я в обиде и боли. В привычном гневе. Он знакомый и яркий — никто не смеет так со мной обращаться! И надо уйти, не в комнату, а дальше — безвозвратно, с гордостью и решимостью. Я представляю себе мой эффектный, безжалостный выход, и шаг за дверь. Без права вернуться… Этой безвозвратностью меня окатывает, как ледяной водой, прежде, чем в своей голове, я успеваю переступить порог. Воображаемая вода стекает от макушки до пят, побуждая остыть, очнуться, вынырнуть из себя и снова увидеть Соби перед собой. Замереть и сглотнуть, задышать чаще, искать… Искать, что бы я хотел сказать ему, если отодвинуть все представления и ожидания? Не Соби… мои, Сеймея, отца — целого мира, блядь, — ожидания. Соби молчит. И в этом молчании нет насмешки, нет превосходства, лишь тоска и боль. — Все наоборот, — отвечаю я, сползая по стене вниз и присаживаясь на пол, — Мы… не враги, и… как же я могу уйти? Разве… Если бы я был враг, я бы ушел, но… Запутываясь в его реакциях, я ужасно нервничаю, теряюсь в словах. Мне уже не понять, какие — правильные? И я говорю только: — Не прогоняй меня, — перешагивая через наученное презрение к себе, которому предназначено теперь раздавить меня. Наверное, это звучит жалко, зато правда. Как и то, что я не умею просить прощения. А должен? И мне это не нравится. Не нравиться чувствовать себя виноватым, невыносимо, что Соби гонит меня прочь, когда я так хочу… его. Хочу! Это прибавляет яркости и ясности. Я… не отпущу: слова во мне, клокоча, как растревоженные птицы, собираются в стаи. Сколько их понадобится — не важно. Словом я все же владею лучше, чем рукопашной, и это не зависит от разницы в росте и ширины плеч: — Я не хотел, чтобы тебе было так… трудно. Ты можешь не снимать бинты, если не хочешь. Просто знай: от того, что я увижу, ничего не случится. Я только помогу тебе их… поменять. Тем более, что там сзади теперь рана, ее нужно обработать. Из меня плохой лекарь, но с этим я справлюсь. Стараясь звучать уверенно, я почти усмехаюсь — будто это способ выстоять. Но тихонько наклоняюсь вперед, опираясь об пол руками и снова, настойчиво, пусть на сантиметры, но приближаюсь к Соби. — Никто не относился ко мне так как ты, — признаюсь я. — Я буду последним дерьмом, если сейчас обижусь или свалю. Хотя мне обидно. Но все же важно, что с тобой. Важен — ты. Даже если я не согласен со всеми теми смыслами, что ты вкладываешь в свои шрамы. Чем больше я думаю об этом, тем больше мне кажется, что шрамы Соби говорят не о нем, а о тех, кто их ему оставил, и… я нахожу выход для своей злости. Я злюсь бесконечно, сгорая и желая уничтожить… Хотя сам не знаю на кого. Неужели на Сеймея? Соби все молчит и даже не смотрит. Его молчание убивает, поддавая жару моему гневу. И я разрываю тишину, настаивая, упрямо убеждая его снова: — Ты же раздеваешься передо мной, я уже видел все другие шрамы, даже касался их. И… ты не скрывал, не останавливал меня. А эти, на шее, отличаются от тех, что на теле, только для тебя. Их так много, Соби. Я очень злюсь на того, кто их оставил, кто бы это ни был. Никто не должен быть так жесток, так с тобой обращаться, потому что ты… потрясающий, — вдруг выдаю я и выдыхаю без напоминаний. Говорить такие вещи непросто, но так… легко. «Ты бы еще сказал ему, что он тебе нравится, и ты боишься, что он не захочет трахнуть тебя снова или не заговорит. Какое ничтожество… " — Сеймей и его комментарии живут в моей голове, и… Обычно я просто слушаю, но сейчас мне все это совсем не нравится. У меня нет шрамов, но все, что я делаю, комментирует Сеймей в моем воспаленном, больном им рассудке. Наверное, именно это, я могу и должен рассказать Соби, но это выглядит еще более странным, чем скрывать свои шрамы под повязкой. И я сопротивляюсь всем дурацким, таким привычным комментариям, что слагают очередную классическую симфонию в моей голове. Мой отец, признаться, высказался бы в том же духе. Я пытаюсь послать их с Сеймеем обоих очень далеко и, желательно, надолго. Впервые у меня получается — Соби во мне теперь больше. И он уже, как никто, владеет, если не моим разумом, то… — Уйди, — повторяю я настойчиво. У меня нет другого ответа на все эти слова, на эту внезапную жалость. — Еще вчера ты был не против и сам оставить на мне шрамы, — выплевываю я с трудом. Мне становится тяжело даже просто стоять, но я продолжаю, чувствуя спиной взгляд Нисея. Я мог бы выпихнуть его отсюда, мог бы еще раз ударить, но все, что было совсем недавно в спальне, вдруг тоже приходит ко мне, останавливая, заставляя уже почти умолять: — Уйди. Я скоро вернусь. Вот теперь я вспыхиваю: слова Агацумы бьют по мне, как пощечины, и к такому я не готов. Слова Сеймея действовали иначе, они втаптывали в грязь или вспарывали грудь, всегда, когда не возносили вдруг до небес. Так редко, но эти моменты стоили всего, так мне казалось. Я провел с Агацумой день и почти две ночи. Большую часть времени мне было… так хорошо? Я сжимаю кулаки, точнее здоровый кулак, шипя от боли в больной руке. — Да! Да я хотел! Но ты не собирался мне этого позволять. Это потому, что он сказал? Или потому, что я не он? А ему ты веришь до сих пор, тому, что он сказал об этом имени и всем остальном. Ему, но не мне. А ведь это — мое имя тоже! И Сеймей не имеет права присвоить его себе. Как и тебя! Я вдруг кричу, слова рождаются сами, совершенно неожиданные, но я в них… верю? Впервые со всем шквалом и яростью ревнуя не Сеймея к Агацуме, а Соби к Сеймею. — И я хочу снять с тебя эту гадость не потому, что мне так уж важно посмотреть на эти твои шрамы тоже, а потому… потому что я хочу, чтобы ты остался без его ошейника. Потому что я хочу быть хоть немножко важнее! От моего крика, наверное, проснется Рицка, и я, выдыхая сквозь сжатые зубы, бью в плитку пола здоровой рукой. И стухаю. Ведь на самом деле требовать ничего из этого я не в праве. И я уже знаю, что не уйду от Агацумы, если он окончательно меня не прогонит. Каким бы жалким и смешным все ни было, но это — мое решение — я хочу остаться с Соби. Столько, сколько он сочтет возможным. Но противореча сам себе, я вдруг соглашаюсь… — Хорошо, я сделаю так, как ты захочешь, — тихо отвечаю я, поднимаясь. Мне не нравится уходить, и только знание, что это не проигрыш — лишь отступление: я не пойду за порог, лишь вернусь в спальню, утешает. В… нашу… спальню. Но обида становится почти отчаянием. Не то чтобы я мог выиграть у Сеймея хоть когда-то. И голос внутри вообще-то прав: я боюсь, что все испортил. Хотя в кои-то веки не хотел совсем ничего плохого. Я выхожу, позволяя себе оставить дверь немного приоткрытой, чтобы Соби не закрылся, чтобы к нему все же можно было вернуться. Я с трудом не перебиваю Нисея, не говорю ему ничего вслед, а когда он выходит тяжело рушусь на пол. Я бы мог, наверное, плакать сейчас, но я давно разучился. Еще с Рицу. И теперь слез тоже нет… Как ни странно, эти слова Нисея: «потому что я хочу, чтобы ты остался без его ошейника,» — достают меня особенно сильно. Он действительно не понимает, что под повязкой я всего-лишь и скрываю ошейник. Забравшись под душ, я разматываю бинты прямо под водой. Неровная шершавость кожи под пальцами почти обжигает — эти шрамы не потеряли своей яркости со временем. Они так и выглядят свежей удавкой, что сжимает мою шею, так же как приказы Сеймея. «Сеймей не имеет права присвоить его себе. Как и тебя!» — странно даже подумать, что это сказал мне Нисей. Именно он. Какого же хрена я привел его сюда? Даже в чертов сарай, не говоря уж о доме и своей постели? На что я рассчитывал? Чего ждал? Теплая вода успокаивает, смывает и гнев, и недавнюю жаркую истому. Можно бы подумать, что следы Нисея. Такие легкие, такие… непохожие ни на какие другие на моем теле, но я уже знаю, что буду помнить их почти так же хорошо, как те метки, горящие на моей шее. Все закончится, Сеймей заберет его, но для меня все не будет как прежде… А для Нисея? Мне трудно думать об этом. Трудно знать, что скоро — уже, наверное, завтра… Я не могу знать, что решит Сеймей, но словно всегда могу почувствовать, как он снова близко. Я не даю времени наброситься на меня и тянуться мучительно. Я отвлекаюсь, зачем-то упорно и безжалостно разматывая повязку на руке. Я хочу остаться без нее, хочу показать Соби это… это мое чертово имя! Оно в том же месте, где и у Сеймея, словно кто-то придумал нас такими одинаковыми, предназначенными, истинными, блядь! Но все же это имя и мое личное тоже. Мне всегда казалось, что судьба посмеялась надо мной. Было так странно дать мне это имя — «возлюбленный». Мне, которого никто никогда не хотел любить. Но Сеймей выбрал меня. Теперь я почти уверен — из-за имени. И мне хочется сломать чертов палец еще раз. Может быть, даже его отрезать его… Может быть, без этого имени я стану нравиться Соби больше? Но я даже не заматываю повязку обратно, а рассматриваю иероглифы, такие четкие и яркие, вызывающе красные. Я выключаю воду и беру полотенце. Теперь время наложить повязку, и я беру бинт из шкафчика и рассматриваю его. Ничего же нет глупее, чем после этой сцены явится к Нисею во всей красе? Хотя мне глупо, по-детски вдруг хочется. Но я вытираю шею, и привычно на ощупь, не глядя в зеркало, накладываю повязку. Прежде чем вернутся к Нисею — хотя может он ушел много дальше моей спальни — я заглядываю к Рицке — убедиться, что мы не разбудили его. Но Рицка спит, так привычно уютно свернувшись в клубок, иногда дергая ушками во сне. Я невольно улыбаюсь, и даже подхожу. Глажу его по голове, стараясь не потревожить, но почувствовать, и тихо выхожу, возвращаясь. Нисей сидит на полу, зачаровано разглядывая свою руку со сломанным пальцем. Он снял повязку, наверное, хотел мне что-то продемонстрировать, но я не в силах сердиться на него такого. Такого обнаженного, сидящего в моей комнате, с таким вот лицом, словно это не его имя на его руке, а самое страшное в мире чудовище. Я опускаюсь перед ним на колени: — Тебе повязка просто нужна, чтобы палец зажил нормально, пока рано ее снимать. Я вскидываю голову, вздергиваю подбородок и перебрасываю узел хвоста за плечи. В моей семье в волосы вкладывают особый смысл. Я сам не заметил, как перенял их привычку. Меня переполняет бездна чувств, и все они прорываются словами. Так странно, если я не плету слова в заклинания, то все время говорю не то и не так, но молчать невозможно: — Ты… все-таки вернулся. — И мне не скрыть глупой радости. — Я слышал, и… подумал, что ты захочешь остаться с Рицкой, — тяжело вздохнув, я продолжаю, — и даже о том, что ты не должен искать себе место, если я мешаю тебе в твоей комнате, ты можешь меня выставить, пусть у меня и нет здесь никакого другого места. Но… ты не обязан терпеть меня и мои истерики. Я был не прав, — это признание дается мне особенно тяжело. — Я не должен был говорить тебе ничего из того, что сказал. Я не могу знать, как на самом деле лучше. Я не знаю даже, как лучше мне. Но… Хочешь, я всегда стану носить повязку на руке? Я не хочу… Не хочу это имя, которое ты так ненавидишь. Не хочу его имя, если оно его, а я просто… тень. Я всегда был тенью, — я почти улыбаюсь. — Может, его отрезать? Палец, — уточняю я зачем-то, скользя взглядом по лицу Соби. Меня несет, и в этом гораздо больше стриптиза, чем в моем виде. — Я хочу, чтобы ты написал на мне свое имя, Соби. Вот тут, — я показываю на левое ребро, то, что под сердцем. — Чтобы я не забыл ничего даже тогда, когда ты велишь мне уйти. А ты… ведь велишь, если Сеймей прикажет. Я снова улыбаюсь, и думаю о том, как мы оба будем, наверное, странно послушны Сеймею. Ему и делать ничего не придется. От этого мне хочется побиться головой о стену, но я лишь гну поломанный палец и не кричу, но из глаз стыдно брызгают слезы. Я хочу, чтоб мне было больно, а еще я хочу, чтобы Соби исписал меня всего своими автографами. Чтобы, глядя потом на себя, я видел их и помнил, как может быть хорошо. Ведь в те моменты, что Соби был во мне он думал… только обо мне? — Я не думал о нем, пока ты был внутри, а ты? — спрашиваю я совсем уж бестактное, как сказал бы Рицка. — А еще я хочу, состричь волосы, — добавляю я веско. И снова: Хочу. Хочу… Хочу! Но мне и вправду все это ужасно нужно, и впервые никто не может мне запретить, а я не хочу ничего неисполнимого. — Вполовину, чтоб не мешали. Или больше… Так, как понравится… Тебе. Я ужасно хочу нравиться Соби и просто позволяю себе это, пока он еще здесь, еще со мной. Он вернулся, а значит будет еще одна ночь. И это стоит всего. Я ловлю руку Нисея, которой он пытается выгнуть палец. — Прекрати, — мой голос падает до шепота, я всего лишь прошу. — Не надо себя калечить. Тем более отрезать палец. Он знаешь ли не только для имени и для боя нужен, — я чуть усмехаюсь, представляя то, о чем говорю. — Ты сказал мне немало интересного, просто… Я вовсе не уверен, что у Сеймея нет прав на меня. Но я согласен — на твое имя у него их нет. А, по честности — если ты забинтуешь имя, его проймет. Пусть и ненадолго. И нет… Я не думал о нем, когда был с тобой. Я вздыхаю и теперь глажу Нисея по волосам. — Мне нравится и как есть, это не самое главное. Ты уже нравишься мне. Но я бы хотел, чтобы ты нравился себе. Пересев так, чтобы касаться плеча Нисея плечом, я беру его здоровую руку в свою, переплетая наши пальцы. Внезапно мысль о том, что теперь, после всего, что было, я могу считать имя на своей шее его именем взрывает мое сознание. Это кажется утешением, утешением, которого я никогда не был достоин. — У меня нет истинного имени, Нисей, но я хотел бы… остаться… Я не знаю, как сформулировать точно: с тобой, в тебе, на тебе? Я касаюсь того места, что Нисей мне показал пальцами, а потом смотрю ему в лицо и целую. Чуть откидываясь на край постели, я подставляюсь поцелую Соби, такому неожиданному и желанному. И целую его в ответ, крепче сжимая его пальцы, больной рукой зарываясь ему в волосы, притягивая за шею. Когда Соби отпускает мои губы, которым мало… мое имя смотрит на меня четкой вязью букв. Но когда я думаю, что оно наше с Соби — общее, мне оно нравится. — Мне нравится носить одно имя на двоих с тобой. Я этого хочу. Но хорошо, что это не я написал его, я бы не… смог сделать тебе так больно. Я хочу, чтоб тебе было со мной только хорошо. Забудь о нем, пусть имя будет нашим, пусть будем только мы. Это кажется сейчас ужасно простым, во мне нет места для Сеймея, каким бы неподражаемым он ни был. — Но волосы я правда хочу отрезать. Мой отец учил, что в них сила, но моя сила не в этом. Она совсем в другом, — голос звучит хрипло и снова наполняется желанием. — Ты не понимаешь, как ты на меня действуешь, и… это от чего-то совсем нестрашно. Ты такой один во всем мире, — я говорю, не успевая задуматься, и целую Соби в висок. — Мы обрежем волосы и перебинтуем руку снова. Я хочу, чтобы Сеймей увидел, что я выбираю тебя. И бинты, которые закрывают наше — общее, — мой голос вибрирует силой и уверенностью, — имя. Я верю в это, как в странный магический ритуал. — Давай сделаем все это, прежде чем я тебя поцелую. Потому что потом мне не хватит силы воли остановиться. Я хмыкаю и успешно игнорирую чертовы голоса, твердящие мне что-то о моей силе воли, о слабости и о том, что я перешел все мыслимые и немыслимые границы — мне, конечно, должно быть стыдно. Но мне не стыдно, я просто хочу. — Ну, мы и утром можем, — я улыбаюсь. На самом деле мне немного страшно, что к утру Нисей станет считать иначе. Мне не так важно, чтобы он, как и я, закрыл имя бинтами… Но его решения сейчас звучат так… словно он собирается изменить и свою, и мою жизнь. И он в этом так похож на Рицку. — Рицка обидится, что не застал твое перевоплощение, но если ты хочешь — идем. И Нисей идет. Я расчесываю его длинные — почти до пояса, волосы, стоя у него за спиной, и не удерживаясь веду другой рукой по его животу вниз. Парикмахер из меня сомнительный, я просто собираю волосы Нисея в хвост, спускаю резинку до примерной новой длины — чуть ниже плеч, и одним жестом отрезаю… лишнее? Его черные… Кудри? Никогда бы не подумал, но без усилий и марафета, волосы Нисея вьются крупными волнами, делая его лицо еще более хрупким и нежным. Они опадают мне под ноги и словно маленькие змейки рассыпаются вокруг. — Так? — уточняю я, глядя в зеркало из-за спины Нисея, не на него, а в его отражение. Я дышу, смотрю в зеркало, но вижу лишь руки Соби и чувствую их. Он ведет неспешно, он гладит, едва приближаясь к члену, и поднимается выше. Мой вздох замирает, чтобы потом я сделал новый, усилием воли. Мне видно плохо, но я ощущаю вдруг невероятное облегчение. Словно какая-то жуткая тяжесть падает — мне больше не нужно нести ее на себе. Когда Соби задает свой вопрос, я встряхиваю головой, так что резинка падает и мои волосы, ожившие, неожиданно волнистые, рассыпаются, едва доставая до плеч. Замирая, я рассматриваю себя в зеркале, даже касаясь отражения рукой. «Привет?» Мне нравится то, что я вижу, я закусываю губу, но все равно получается восторженное: — Вау! Ты просто гений! Я накрываю руку Соби своими ладонями, и, снова глядя на свое имя, своевольно тяну пальцы Соби ниже, чтобы они коснулась члена, а потом отпускаю. — Теперь бинты, но лучше бы уже без щетки, мне не нравится быть человек-зубная щетка, и потом… это усложняет мне возможность трогать тебя. Я ужасно доволен — сердце мое бьется так, словно я, если не дерусь, то совершаю подвиг. И… пусть мы с Соби не трахаемся сейчас, но сила моя как будто еще немного возрастает. Словно в волосах была не сила, а что-то… Другое — жуткое, утягивающее меня вниз, к земле. Признаться, чертовы волосы, моя, блядь, фамильная гордость и достояние семьи… Как мало во мне было того, что им нравилось! Но мне они всегда жутко мешали, я даже думать не хочу, какое интересное применение теперь нашел бы им Сеймей. Я поворачиваюсь прямо у Соби в руках, ведя ладонями по его спине. Он ужасно одет, а я до предела обнажен, но он все же без майки, и я касаюсь его грудью и целую бинты, словно под ними, выше мне не так-то просто достать. Смещая ладони Соби на задницу, я роняю с него полотенце. Соби ловит меня за подбородок, смотрит в глаза, я размыкаю объятие и протягиваю ему руку. — Бинтуй. Пусть наши имена будут только для нас.