Трудно быть богом

Я мучительно проживаю свою невозможность дотронуться до Соби. Не знаю, почему, но чувствую себя так, словно Соби запретил мне быть рядом. И запрещает сейчас — снова и снова. Но я непослушный, и руки у меня тоже непослушные, и пальцы немеют от напряжения, подрагивая на ветру не взгляда Соби. Я прохожу вперед, к нему, и без спроса сажусь на край постели, подтягивая к себе ногу. Сжимаю край одеяла Соби, комкая и мучая его, а потом поднимаю взгляд. Это тоже способ касаться… И мне бы не вспыхнуть, не полыхать, не ждать и не требовать, а рассыпаться щебнем по всем его выбоинам, выстилая к нему дорогу. Я замираю: вслушиваюсь, вглядываюсь, вчувствуюсь в него. Чем Нисей ближе, тем, естественно, труднее, и я все же говорю охрипшим голосом: — Отдать тебе книгу? Я стараюсь не смотреть Нисею в глаза и потому пялюсь в его подбородок. Красивый и воинственно вздернутый, и внутри рождается улыбка, но меркнет, не достигая губ. По-настоящему я бы спросил: «Зачем ты пришел?», но это мне, конечно, очевидно. — Прости, но сейчас я не хочу говорить, — добавляю я, выпрямляясь, и уже сажусь на кровати, готовясь к отпору и к спору. — Побудь пока с Рицкой, так будет лучше. От бесполезности и пустоты этих слов мне и самому тошно, но что-то говорить все равно нужно, как и отправить Нисея. Его приход всколыхивает мою ненависть к себе, как и желание ударить… даже избить себя самого, желательно до потери сознания. Раньше я уходил или даже просто не приходил к Рицке, нарываясь на драки, но он приучил меня не делать так. Ради него. И я держусь сейчас, но… — Нисей, ты ни в чем не виноват, но я не могу… тебя развлекать сейчас. Злые слова сейчас даются мне проще других, а именно они могут помочь прогнать Нисея. Я ловлю ненастоящую усмешку, не даю ей выйти на свет. Мне не весело. Соби близко, но так далеко. И он хочет меня выставить. Но Рицка предупреждал, и я почти не завожусь. — Не развлекай. Я не для этого пришел. Мне… Просто нужно быть с тобой. Я дал тебе время. Рицка сказал, что я продержался почти полчаса, но мне показалось, что прошла вечность, — я настаиваю. — Ты убегаешь, но… если я не виноват, то почему ты меня отвергаешь? Зачем наказываешь этим ожиданием? Рицка — отличный парень, но я хочу быть с тобой. — Я тебя не наказываю, — я стараюсь звучать ровно, но голос выдает раздражение. — Нисей… Я плохо знаю, что добавить, и все так же стараюсь смотреть куда угодно, но не в глаза Нисея. — Я не могу, — повторяю я, чувствуя желание забраться под одеяло с головой. Я действительно не могу сейчас быть с ним, быть уверенным и сильным, поддержать его в этом смелом отказе от Сеймея. Отказе, который я бы никогда не смог дать. Наверное, я даже завидую Нисею сейчас, и может, он прав — отвергаю, но остановить это я тоже не в силах. Внутри вдруг шевелится новое желание: обнять Нисея, почувствовать его руки, коснуться его губ… но я недостоин, и могу хотя бы это одно — не позволять себе очередной слабости. — Тебе будет лучше без меня, — произношу я блекло. Я сильнее стискиваю одеяло, борясь с желанием сдернуть его с Соби. Оно накрывает его, отделяя от меня, отбирая. И гораздо проще валить вину на одеяло, чем на ледяную корку вокруг Соби, которая на глазах превращается в глыбу льда, разрастается до монолитной стены вокруг Соби — между нами. Под этим холодным куполом сердце Соби, и он, кажется, сходит с ума. Я наступаю обиде на горло, но все же усмехаюсь: — Нет. Не правда. Это кто тебе сказал, Сеймей? Я выплевываю имя, как оскорбление. И вся моя прежняя любовь к Сеймею, все ее зерна разом дают всходы, они прорастают ненавистью. — Теперь послушай меня, — мне хочется встряхнуть Соби за грудки, заставить услышать меня по-настоящему, — без тебя ничего этого бы не было. Без тебя не будет меня. Моя обида на Соби тоже прорастает, становится нежностью, вмиг оборачиваясь почти болезненным желанием. Желанием сломать стену и прижать Соби к себе. Великолепный и абсолютный ноль, ничейный. Такой нужный… Я знаю, что неудобен и давлю, но… — Ты сам научил меня выбирать из моих желаний. И я не отступлюсь, — заявляю я, пересаживаясь к Соби ближе, так чтобы мое дыхание касалось его щеки. Мне нужно его согреть. И я вспоминаю старую-старую сказку: — Из меня хреновая Герда, Соби. Признаем, я — не она, но я пришел… За тобой. И я не оставлю тебя в этих льдах одного, — мои пальцы замерзают, индевеют, едва шевелятся. — И не надейся. В этом нет ни капли благородства, лишь эгоизм. Я хочу быть с тобой, как бы ты себя ни мучил. Но я не позволю никому с тобой так обращаться. Даже тебе самому. Теперь я твой страж. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять до конца и… ужаснуться. Нисей хочет лишь присвоить меня. Он облекает это в приятную оболочку, но… — Нет, — я внезапно не шепчу, как хотел, но кричу. Я не хочу слушать, не хочу, чтобы у меня был страж, я хочу только остаться один. — Не надо, — так же громко добавляю я. Теперь я даже не могу вспомнить, что Нисей все еще мальчишка, что ему больно и трудно, что он совсем не Сеймей, зато легко вскакиваю с постели и кидаюсь к шкафу, чтобы одеться и смочь уйти. Меня подбрасывает на постели, стоит Соби с нее подняться. Жар разливается по телу, сознание отказывается подчиняться, отказывается помнить все, что сказал Рицка. Я знаю только одно — Соби собирается меня бросить. Он отказывается от меня. И остается только… смириться? Но я не умею смиряться. Я отчаянно цепляюсь… Теперь уже за самого Соби. Я не помню, как оказываюсь рядом с ним, но уже держу его за плечи так крепко, как могу. И запрокидываю голову, чтобы видеть Соби, чтобы найти глаза. Мне невыносимо и жутко, но… Рицка предупреждал меня. Он пытался объяснить, как это будет больно. Я думал, что готов, но эта боль значимей и больше любой другой. Мне кажется: если Соби выйдет за дверь, от меня ничего не останется. А я не знаю ни одного довода, чтобы остановить его, слова больше не слушаются меня, даже мысли ускользают. Зато чувства подступают со всех сторон. Я знаю, в чем дело: я не нужен Соби. Это знание пронзает меня острой иглой, и мне кажется, теперь я понимаю, как чувствуют мертвые бабочки. — Меня нельзя любить, — я не спрашиваю, я утверждаю, и нет ни единого сомнения. — Но… я люблю тебя, Соби, — голос падает до шепота, шелестит, почти не звучит. Я ненавижу, что говорю это. Но у меня не получается подумать о том, каким я выгляжу теперь, только чувствовать. И я чувствую себя беспомощным и жалким, а еще брошенным. Не важно, что я держу Соби, в мыслях своих он уже ушел. И я давлю крик. Я снова застываю, так и сжимая в ладони свою одежду, и снова повторяю: — Нет! Нисей… Мне плохо понятно, как ему объяснить, но Нисей мерцает рядом, и я чувствую его ужас, его неуверенность и… Он ведь тоже не может… — Малыш, — вырывается у меня, чтобы мгновенно погаснуть, не стать признанием. Я отворачиваюсь от него, прижимаясь лбом к двери шкафа. Он не понимает, он настаивает, и этого так больно! — Не говори так, — выдавливаю я. — Не в тебе же дело, а во мне, и это я… Не стою любви. Я ведь — никто. Даже хуже — я ничто. Силы снова оставляют меня, но опять нет спасительного обморока, и я не оседаю на пол, но нахожу в себе волю посмотреть на Нисея. По-настоящему посмотреть и увидеть, как ему с этим. Но вся его боль не помогает мне собраться. — Я… У меня нет продолжения, есть лишь невыносимость бытия самим собой, и Нисей так близко. И одна лишь мысль о том, что если я не справлюсь, он снова достанется Сеймею, держит меня на плаву. — Я тоже… У меня не хватает сил досказать, ведь это тоже невозможно. — Пойдем, — говорю я вместо всего, беру Нисея за руку и тяну к кровати. Это ни разу не ответ и не решение, но это то, что я смогу, то, что успокоит Нисея. Я пью слова Соби и его… такое внезапное признание. Я хочу верить и верю, я пошел бы за ним куда угодно. Но он выбирает постель. Мне бы не вестись, остановить его. Я вовсе не уверен, что Соби хочет именно этого. Но мое желание не оставляет мне и шанса остаться взрослым и мудрым. У меня очень много масок, но рядом с Соби не остается ни одной. — Ты все, — выдыхаю я тихо, сжимая ладонь Соби, — все для меня. Я нагоняю Соби у постели и, наконец, обнимаю его. Прямо так, со спины, утыкаясь носом между его голых остро вычерченных лопаток. Я дышу в это место, и Соби как всегда чарующе пахнет смородиновым листом, собой. Я прижимаюсь к нему бедрами, но глажу совершенно невинно, по спине, а потом уже по груди. Соби позволил мне подойти ближе, и я хочу, чтобы он не пожалел. Я хочу его, но не только секса: я хочу показать ему свои слова прикосновениями, хочу согреть, хочу, чтобы он увидел меня, заметил себя. Хочу, чтобы он мог увидеть себя моими глазами. Я чувствую ухом, как бьется сердце Соби, и мое подстраивается под этот ритм. Я сжимаю руку Нисея чуть сильнее и поворачиваюсь к нему. Это ведь должно быть просто, верно? Но сейчас труднее всего наклониться и поцеловать его. Я бы действительно смог сделать это по указке Сеймея, именно так, как он сказал. И от того, что это стало бы именно тем, чего мы оба с Нисеем на самом деле хотим, было бы лишь больнее… «Хотя я могу иногда позволять Соби трахать тебя снова.» Сеймей ушел, но он все еще владеет моей волей и моим желанием? А я не нахожу в себе даже достаточно гнева, чтобы хоть в нем черпнуть силы. Я падаю на кровать, утягивая Нисей за собой, но теперь сам развожу ноги, и Нисею приходится опереться на колено между ними. Шершавая ткань его брюк почти царапает сейчас, но я лишь усиливаю это соприкосновение, притягивая Нисея ближе. Если я не могу быть свободным, я могу выбирать, кому принадлежать? Сердце Соби бьется неровно, словно дрожит, сотрясается в конвульсиях. Мне не нужно читать его мысли — я словно чувствую его чувства и оказываюсь вдруг охвачен ими. Яркими и безнадежными, обжигающе ледяными. Этот холодный огонь растекается вокруг, распускается словно цветок. Губы Соби и его приоткрытый рот такие желанные и оттого сладкие, но поцелуй горький, и я пью эту горечь с его губ, она растекается внутри. Мне кажется, что я смог бы повторить мысли Соби слово в слово. Я знаю, о чем он думает и что, точнее кто, занимает его разум. «Уйди, прочь из его головы,» — кричу я без голоса, одним только вздохом, когда Соби утягивает меня за собой на постель. Я ищу его взгляда, но не нахожу. Только мое ненасытное, жадное возбуждение подскакивает, сплетаясь с языками ледяного огня. И, глядя на Соби сверху вниз, я уже касаюсь его руками. Тело его, не отогревается, лишь сильнее леденея, делается почти фарфоровым: невозможно нежным, отзывчивым и… хрупким. Оно идет мурашками, а я обвожу подушечками пальцев многочисленные шрамы на нем. Все они похожи на замысловатый рисунок, вязь неизвестных древних символов. И я понимаю, что нет никакого холода снаружи — он внутри, в каждом этом шраме. Сквозь почти прозрачную сейчас тонкую кожу, на теле Соби чуть проступают вены. Я ловлю одну пониже бинтов под ключицей, губами, пытаясь согреть жаром дыхания. Чувствуя Соби под собой, я упираюсь в него застегнутой ширинкой. Это похоже на пытку, но не сравнится с тем, что я проживаю рядом с Соби. Это его боль, но ее хватит на нас двоих. А может быть на большой город или даже на целый мир. Так же как и моей ненависти раньше. Я ласкаю Соби все откровеннее, теряя стыд и контроль. Я хочу отобрать Соби у его мыслей, хочу заменить их все собой. Я хочу, чтобы удовольствие от того, что я делаю, стало больше боли. Соби со мной и подо мной, но… Так далеко. Его плечи каменные от напряжения, но нет ни вздоха, ни дрожи. Лишь мурашки, поднимающие каждый волосок. И движение вперед: Соби притягивает меня к себе за бедра все ближе. И я вдруг знаю, что пуговица и язычок молнии впиваются в его обнаженную податливую кожу. Наверное, это невыносимо больно. — Нет… Так тебе больно, — выдыхаю я и, чуть приподнимаясь, дергаю молнию и сами брюки вниз, выпутываясь из них ногами, не отстраняясь и не останавливаясь. Я нависаю над Соби и целую его в глаза, в ямочку над ухом, находя там пульс языком, целую шею через повязки, и губы мгновенно вспухают, стираются о шершавые бинты, ноют. Я зарываюсь пальцами в волосы Соби, такие мягкие, чуть влажные после душа, и глажу его затылок. Соби потрясающе красив, в его волосах путается солнце. Без всякого освещения, просто так — это их собственный оттенок. Соби владеет моим сознанием, а я позволяю себе так много — все, что захочется. А мне хочется его. И мой член касается его, я двигаюсь, и уже от этого внутри рождается, стон, множится, рвется на волю. Гглядя, как Соби сдерживается, я позволяю себе застонать в голос, показывая ему, что… Я все еще его, а чувство мое лишь безрассуднее, сильнее. И как бы пугающе это не звучало — в этом нет ничего страшного. Нисей присваивает меня, но не так я мог бы ждать. Он гладит и целует, ласкает и прижимает к себе, словно… Зовет меня куда-то, а не роняет в бездну. И я думаю о виде с балкона, не таком, каким привык его видеть, а таким, как показал мне Нисей сегодня. Словно в бесконечности горизонта стало можно достигнуть неба и даже улететь, обретая свободу. Так просто и так невозможно трудно. Нисей раздевается, расползаясь по мне прикосновениями, дыханием, стоном. Он словно размывает границу, не забирая меня, но превращая мир вокруг в наш общий кокон. И этому почти невозможно сопротивляться. Я глажу его по спине, путаюсь пальцами в волосах, веду по плечам к ключицам, замираю на щеке и все же, наконец, смотрю в его глаза. — Мне не было больно, — говорю я зачем-то. — И тебе не стоит так переживать. Просто… Я собираюсь сказать «делай, что хочешь», но даже от того, как это звучит в голове — тошнит, и я, сглотнув, поясняю: — С тобой мне будет хорошо. Я опускаю руку на член Нисея, чуть сжимаю и глажу головку, а потом, придерживая Нисея под поясницу, переворачиваю нас. Замираю над ним и располагаюсь так, чтобы чувствовать, как он упирается в меня, дразня вход. Дразнясь сам: медленно расстегивая его рубашку, я чуть качаю бедрами, усиливая и усиливая этот эффект. Соби трогает меня, смотрит, наконец на меня! Будто выныривает, и мы оба поднимаемся со дна. Он оживает, и каждое его движение, как и слова взрывают меня изнутри, заставляя откликаться. Соби не знает, но он уже разгадал все мои пароли, разведал все тайные нычки. «Мы разделяем любовь от привязанности или привычки». Соби меняет все стремительно и быстро. И я не собираюсь возражать. Его взгляд проникает насквозь, затрагивает какую-то такую нужную струну внутри, заставляя трепетать и дышать громче, захлебываясь стоном. Я поворачиваю голову, чтобы поймать губами его пальцы, роняя их со щеки в рот, но они ускользают, а я выгибаюсь в нетерпении. Я ожидаю, что сейчас он войдет, но Соби решает иначе. Я чувствую членом его внезапно горячее до одури тело и легкую пульсацию. Его волосы чертят влажные дорожки по моему лицу и вырезу рубашки, стекают к моим плечам, как нежные прохладные капли. Соби дразнит, и это работает. Я почти кричу от недо-ощущения… И вроде бы нет ничего удивительного в том, чтобы войти? Это типа… Естественно для меня, но… Я никак не ждал, что это вообще возможно. Оказывается… Рядом с Сеймеем я настолько привык быть снизу? Подчиняться. И такое положение дел говорит вовсе не только о предпочитаемых позах в сексе. Сглатывая, я открываю глаза. Соби может и правда хотеть этого? Но… Я же хочу… И мне нужно увидеть его. Не в своих фантазиях, а наяву. Соби выглядит потрясающе и дышит горячим. От того, каким я вижу его сейчас, меня срывает. — Ты… — вышептываю я, не зная как объяснить все то, что чувствую. Только ловлю его ритм, попадаю в такт. На очередном его движении вперед, я делаю ответное: больше, глубже, и ловлю Соби за бедра, удерживая в этой точке. В моменте, когда я уже внутри. И несмотря на весь свой прежний опыт… Я ни черта не знал об этом! Острота ощущений зашкаливает, мне узко и тесно — удовольствие охватывает стремительно. Оно не больше и не меньше прежнего, оно другое. Снаружи и внутри. Я становлюсь вдруг ярче, сильнее. И тот я, что проступает теперь, мне нравится. Даже розовые мысли не пугают. Я нахожу им имя — нежность. И хочу ее дать, смешав с той страстью, которая охватывает меня, пронзая из низа живота во все стороны, и макушку, и пятки. Огонь изнутри Соби больше не замораживает — разгораясь, он греет. Мой стон длится, и я только больше притягиваю Соби к себе, сжимая его плечи, которые опадая, вдруг неожиданно расслабляются. Соби разжимает зубы и выпускает выдох. Его лицо становится еще прекраснее, а к щекам приливает румянец. И мне не понять почему, но чувству восторга не нужно понимания. Я целую Соби, притягивая его к себе за затылок, лаская его рот изнутри, нахожу ту точку на пояснице, что он нашел у меня, чтобы усилить его ощущения. Мой язык делает все то, что так невозможно члену в этой оглушительной тесноте. Я хочу, чтобы Соби было только хорошо. Мне, конечно, не больно, но это неожиданно другая «не боль». Это не про привычку и не про возможность терпеть, это… действительно хорошо. Много лучше, чем я ожидал. Я отзываясь поцелую и прогибаюсь под ладонью Нисея, а потом начинаю двигаться. Нисей отпускает мои губы и стонет, сжимая пальцы на моих плечах. А я, кажется, впервые понимаю, как можно получить удовольствие будучи для кого-то. Когда каждое движение это не бегство от сладкой, но невыносимой пытки, но такая желанная близость. Я обнаруживаю себя и не пытаюсь ускользнуть, не стараюсь слиться, лишь открываюсь больше, лишь наращиваю темп. Не ради боли. И даже Нисей этого не ждет, но дарит мне очередной стон. Теперь рядом с ним я не теряюсь, а нахожу все свои ощущения. И Нисея внутри. Это потрясающе даже вне того, что это мой выбор. Мои мысли никуда не исчезают, но я вдруг вспоминаю: они мои — мне ими и владеть. Вдох получается вдруг таким полным, таким разрывающим грудь. Я закрываю глаза и ускоряюсь, слушая стоны Нисея, слыша, как они смешиваются с моими. И это точно, как вчера ночью на балконе: когда я снова чувствую небо вокруг, повсюду, в каждом вдохе. Когда не хочется закончить, но хочется продолжать.