"Тебе нравится делать это под музыку?"

      Современная, но уютная квартирка дома почти в центре города погружена в полумрак. На глянцевых поверхностях столов, шкафчиков и даже мраморного пола, который, видимо, нередко вычищают аж до скрипа, бегают, словно резвые зайчики, играющие в белоснежном снегу, отблески золотистого света люстры. Он доносится из коридора — оттуда, где с минуту назад слышалось шуршание в спешке снимаемой одежды.       Атмосфера в гостиной также была вполне себе романтичной. На стенах и мебели разлеглись длинные змеи лунного света, что через высокие панорамные окна заглядывают в комнату, а молчание ночи прерывается лишь тихими томными вздохами. Холодные руки мужчины блуждают по изящному мягкому телу женщины. Она уже далеко не девочка и даже не девушка, но её форма наверняка до сих пор заставляет многих оборачивать на неё завистливые взгляды — настолько хорошо она выглядела. Кожа её бархатом отдавалась на подушечках пальцев, а тепло подтянутого живота чувствовалось даже сквозь рубашку, которую её тонкие пальцы с аккуратным маникюром уже принялись расстегивать. И мужчине это нравилось. Взглядом глубоких глаз он упоенно смотрел на спутницу: на ее драматичного черного цвета блестящие волосы, на припухшие от жарких поцелуев губы с наполовину стершейся вишневой помадой на них, на точеные бледные ключицы, видневшиеся из-под атласной рубашки пудрового оттенка. Не меньше ему нравилось и то, как мягкие ладони ее дотрагивались до его щек, шеи и груди, и как несмотря на всю их нежность, в касаниях ее чувствовалась жажда — жажда к человеку, что сейчас так страстно притягивал ее к себе за талию. Но Уилла не покидало ощущение, что нравится ему все это совершенно не потому, что эта женщина его в самом деле интересовала. Ему, скорее, просто нравилось чувствовать свою значимость, возможность настолько заинтриговать нисколько ему не знакомую даму, что та уже спустя всего пару часов общения кинется в его объятия, обхватывая стройными ногами его бедра. К тому же, при условии, что дама эта была далеко не самым последним человеком в обществе, а ее обширный жизненный опыт уже не позволял вестись лишь на обворожительные сладкие речи и смазливое личико. И наконец, он наслаждался чувством контроля. Женщина нисколько не сопротивлялась, поэтому он чувствовал себя ведущим, а значит способным вершить ее дальнейшую судьбу.       В порыве страсти Уилл внезапно отстраняется. Он не хочет улыбаться, но чувствует, как на его лице расплывается умиротворенная, несмотря на градус происходящего, ухмылка. И с неизменным выражением лица он в течение пары секунд оглядывает лицо партнерши, про себя отмечая ее выразительный ‘орлиный’ нос, который, однако, выглядел вполне аккуратно, вытянутый подбородок, добавляющий ее внешности некой статусности, и блестящие черные глаза, полные нетерпения. Она была похожа на настоящую египетскую богиню — настолько страстно она выглядела. И пока женщина, пытающаяся отдышаться после столь интенсивных поцелуев, еще не успела почувствовать себя неловко из-за беспричинной паузы, Уилл подловил себя на мысли, что ему безумно жаль думать о том, что красота эта пойдет лишь в расход. Но вот он наконец разомкнул губы.       — Тебе нравится делать это под музыку? — Спросил он томным чарующим голосом.       Вопрос, безусловно, был странным в такой момент, но спутница не растерялась и, наградив мужчину игривым коротким поцелуем в щеку, выбралась из-под его тела, что нависло над ней и, нарочито женственно покачивая бедрами, двинулась к комоду неподалеку, на котором стояла новомодная стереосистема. Ее ручка элегантным движением впечатала палец в кнопку, рядом с которой тут же загорелся белый огонек, после чего она еще с пару секунд крутила переключатель прежде, чем из колонок послышалась какая-то современная, но вполне подходящая под атмосферу музыка. И только женщина хотела убрать руку от проигрывателя, чужая мужская рука дотронулась до ее запястья, самостоятельно отодвигая его в сторону. Она вздрогнула от неожиданности, но вида не подала и послушно отошла в сторону, позволяя гостю самому выбрать музыкальное сопровождение. Правда, когда по комнате полились звуки спокойной скрипки в сопровождении женского оперного голоса, бровь ее невольно поплыла вверх по ее лбу. Конечно, спорить, что классическая музыка — потрясающая, она не могла, но конкретно в этой ситуации она казалась ей несколько неподходящей. Да что уж там, очень даже во многом неподходящей. Впрочем, несмотря на вселенское чувство недоумения, охватившее даму, ее запал был слишком велик, чтобы какая-то мелочь вроде этой смогла потушить ее страсть. Поэтому она быстро и умело, словно актриса с многолетним стажем, смыла малейшее проявление заблуждения с собственного лица и заигрывающей полуулыбкой вновь поманила мужчину на бархатный черный диван, и через пару секунд Уилл снова навис над ней, собираясь окропить это прекрасное лицо еще одной волной знойных поцелуев, пока его рука медленно скользила вдоль женского тела снизу-вверх: начиная с живота и достигая шеи, мимолетно огибая аккуратную грудь.       Поначалу рука совсем несильно надавливает на нежную кожу, добавляя совсем немного перчинки в происходящее, не давая женщине заподозрить неладное, но с каждой секундой давление на руку увеличивается, и Уилл отстраняется. На его лице уже нет былой улыбки, и лишь пустой взгляд пронзает резко наполнившиеся страхом глаза спутницы. Она пытается открыть рот как можно шире, чтобы впустить в себя хотя бы немного спасительного воздуха, но рука мужчины давит все сильнее, уделяя особое внимание сонной артерии, которая теперь перекрывалась его большим пальцем, пока музыка на фоне ускорялась, разнося по комнате тревожные трели, а сильный голос вторил драматичной мелодии, выдавая пассаж за пассажем. И только когда артистка замолчала, чтобы наполнить легкие перед дальнейшим пением, Уилл отпустил шею женщины, когда та уже откинулась на спинку дивана без сознания. И зайчики уже не играют, а бегут, сильными ударами задних лап о землю в отчаянии вздымая клубы сухого колючего снега в воздух, пока сзади, через голые кусты и ветки деревьев, в бешеной погоне продирается хищник — дикий лис, горящие глаза которого налились кровью от голода. И пусть движения его элегантны и красивы, он всё ещё быстр, даже слишком, а потому один из зайцев, зацепившийся тонкой лапкой за корягу, из-за чего темп его бега был сбит, оказывается в пасти беспощадного зверя. И вот теперь хилое, некогда дрожащее тельце повисло мёртвой ношей в острых зубах, а на снег под ним угрюмо закапали ярко-красные бусины свежей крови, пока его товарищи, даже не заметив потери, скрылись в лесу, ища в его глубине спасения…              Уилл теперь бродил по квартире как по своей собственной. Он был спокоен, его лицо не выражало ничего, кроме вселенского умиротворения. Более того, иногда он даже немного покачивал головой в такт возвышенным звукам оперной музыки, пока руки его, уже облаченные в резиновые перчатки для уборки, найденные здесь же, держали небольшой кухонный нож. Тут он возвращается к дивану, на котором все еще без сознания лежит женщина с полураспахнутой в районе груди рубашкой. Приблизившись к ней, Уилл уперся в мягкую подушку дивана коленом и стал неспешно раздевать жертву, чтобы с ней было удобно работать. И когда девушка-таки предстала перед ним обнаженной, он поднес лезвие ножа к ее животу, аккуратно вспарывая мягкие ткани, из-под которых тут же начала сочиться кровь. В нос ударил терпкий железный запах, а через мгновение мужчина почувствовал, как в легких судорогах руки женщины стали подрагивать. Благо, он уже позаботился о том, чтобы та при пробуждении не смогла ему противодействовать, связав ее руки все той же рубашкой и заткнув ей рот импровизированным кляпом из свернутого ремня ее брюк.       Еще через пару мгновений жертва-таки открыла глаза и, скорчившись от боли, замычала, хотя и было очевидно, что никто ее не услышит, никто не придет ее спасать. Невыносимые муки окутали ее тело, из глаз покатились слезы, а вызваны они были вряд ли страхом умереть. Ей просто было больно, до безумия. И последнее, что она увидела перед тем, как взгляд ее окончательно затуманился и она снова обмякла, упав в обморок, но уже от болевого шока — уверенно работающие над чем-то в ее животе руки мужчины, в одной из которых угрожающе сверкал нож, пока Уилл продолжал медленно кромсать бедное женское тело.       А дальше все как в тумане — море крови, вырезанные почки, душ, который Уилл принял тут же, в чужом доме, и нож, который он учтиво помыл, оставив его у раковины, словно для того, чтобы подразнить полицейских, которые приедут сюда, как только женщину обнаружат после того, как ее тело начнет источать слезоточивый трупный аромат, которому ее соседи явно не будут рады. А может и того раньше, если вдруг жертва понадобится кому-то в течение ближайших нескольких дней, что скорее всего и произойдет.              Уилл открыл глаза, и внезапно все пропало — очарование ночи, луна за окном, томный золотой свет из коридора. Теперь перед его взглядом та же комната, только вот через окно уже светило холодное, тусклое, зимнее солнце, а на языке проступил далеко не металлический запах свежей крови, а отвратительная трупная вонь. Изрезанная женщина лежала все на том же диване в пугающе драматичной позе, словно актриса на последней секунде пьесы Шекспира, стоя перед снобоватыми посетителями театра с застывшей на ее лице гримасой ужаса. Она не могла умереть в такой позе сама, над ее телом после смерти явно кто-то изрядно потрудился, и Грэм все это прекрасно видел. Видел каждое движение, проживал каждый вздох психопата, пока тот медленно, без доли сожаления, истязал бедную невинную девушку. И в очередной раз эта картина просто не может вот так легко исчезнуть из головы — всякий раз, когда он делает глубокий вдох, сосредотачивается на страшной мысли и пытается прогнать ее, видения яркими вспышками света снова возникают где-то на подкорке сознания, заставляя его болезненно содрогнуться и прикрыть глаза, желая опуститься во мрак, ведь пустая темнота была гораздо лучшим вариантом в этом случае. Хотя даже так в голове продолжала отголосками слышаться тревожная классическая музыка, скрипками взвывающая и скулящая, будто бродячий пес.       Открыл глаза вновь он только тогда, когда за его спиной раздался низкий знакомый голос — это Джек Кроуфорд. Высокий широкий мужчина подошел сзади, обеспокоенный тем, что на этот раз Уилл провел здесь уже подозрительно много времени.       — Что ты видишь? — Спросил он. Его глаза были слегка прикрыты в спокойном выражении, но спокойными они были только на первый взгляд, ведь, приглядевшись, можно было заметить, как тревожно трясется его зрачок.       Грэм выдержал небольшую паузу, не в силах отвести взгляда от выпотрошенной женщины перед ним. Из-за этого Кроуфорд снова произнес его имя, но уже строже, пытаясь выдернуть парня из мыслительного астрала.       — Уилл! Это мог быть Потрошитель?       — Стиль… Не похож. Не скажу, что на сто процентов, но… — Уилл снова замолчал, слегка нахмурившись. Его щенячьи глаза с отторжением глядели на огромную лужу уже засохшей крови на полу. Невольно даже его губы слегка искривились от столь нелицеприятного зрелища.       — Но он тоже взял трофей. — Джек продолжал давить на Уилла, желая получить ответ как можно скорее. Но он не был на него зол — скорее просто нетерпелив. Впрочем, как и всегда.       — Чесапикский Потрошитель не первый, кто берет трофеи. И не последний. — Грэм медленно помотал головой, закрыв глаза.       — Тогда говорят, что это может быть связано с еще одним недавним убийством. Тогда из жертвы тоже вырезали почки.       — Одну почку. Здесь их две. Точнее, их вообще нет.       — Быть может он идет на повышение? Есть шанс, что помимо Потрошителя у нас завелся еще один серийник?       — Не думаю, что это сделал тот самый. Ты же помнишь, что даже хирурги сказали, что он действовал крайне небрежно. Перерезал половину органов, пока пытался достать то, что ему было нужно. А тут… Чистая работа.       — Так значит все же Потрошитель? Но тут Уилл замолчал. Мысли жужжащим облаком пчел роились в его голове. Они бились о стенки черепной коробки, заполняли весь слух парня раздражающим беспросветным гудением, которое больше было похоже на шипение телевизора, потерявшего сигнал. Он протянул руку, чтобы рукавом куртки вытереть выступивший на лбу пот. Грэм явно чувствовал себя неладно, словно его внезапно пронзил приступ жара. Но несмотря на состояние товарища, Кроуфорд ждать не собирался.       — Уилл! — Воскликнул он, что больше похоже было на внезапный громогласный лай собаки.       — Знаешь что, Джек, — Наконец заговорил парень, поднимая измученные глаза, под которыми, словно фонари ночного переулка, сияли сероватые синяки, на детектива, — Это мог быть Потрошитель. Уилл намеренно выделил слово ‘мог’, подчеркивая свою внезапно нахлынувшую уверенность в сказанном, пока шестеренки в его мозгу без устали трудились, чтобы сложить все частички пазла. И этот самый пазл и вправду начал складываться, что позволило Уиллу почувствовать даже некое удовлетворение собственным умом. Так он чувствовал себя всегда, когда на него находило озарение. Бесспорно приятное чувство.       — Он пытается запутать нас. Он знает о происшествии прошлой недели, даже, пожалуй, слишком много знает, а потому и решил подстроить все так, чтобы мы подумали, что у нас появился второй маньяк. Глаза Джека внезапно округлились. Он даже не думал о подобном варианте произошедшего, хотя эта версия и вправду, учитывая все факты, звучала наиболее правдоподобно, несмотря на свою запутанность.       — Очевидно, он чувствует, что мы подобрались слишком близко, а значит нас нужно отвлечь. На этом моменте оба мужчины застыли, переваривая полученную информацию. И даже настрой Джека стал менее серьезным и грозным — он сменился озадаченностью, озабоченностью.       — Неужели он готов пойти на такое только ради отвлечения?       — Я уже не раз говорил, Джек. Убийство для Потрошителя сродни походу в супермаркет — раз плюнуть. Он не боится и даже не сожалеет. Он наслаждается. Глаза Уилла неожиданно налились решимостью, а его голос стал тверже и ровнее. Впрочем, оно и неудивительно — любой человек почувствует себя лучше, как только поймет, что справился с, казалось бы, непосильной для него загадкой.       — Это, кстати, то, что еще меня и смутило. Я помню того парня, и как он действовал. Его руки дрожали, а про себя он читал молитву, каялся. Он не хотел убивать и искренне сожалел о содеянном. В этот раз такого не было. Увы, чувства не подделаешь. Кроуфорда пояснения Уилла приятно удивили, поэтому он закивал, сложив руки за спиной.       — Тогда еще один вопрос. Насилие было?       — Нет. Судя по всему, они встретились где-то, познакомились, и девушка сама привела его сюда. Ясно одно — до дела они не дошли. Голова Джека снова непроизвольно заходила вверх-вниз, после чего он одобрительно произнес напоследок:       — Хорошо. Отличная работа, Уилл.       Джек уж было развернулся, чтобы наконец покинуть пропахшее смертью помещение, как вдруг Уилл повернулся и окликнул его. Теперь он снова звучал как тот самый привычный Грэм — зачастую отстраненный и обремененный собственными мыслями.       — Как я понимаю, у нас снова нет никаких улик, которые могли бы вывести на Потрошителя? А Кроуфорд лишь молчаливо уставился на коридор перед собой. Тяжелый вздох срывается с его губ, а веки падают, но далеко не от усталости. Скорее, под грузом ответственности, ведь детектив прекрасно понимал негодование и разочарование коллеги, и, более того, испытывал то же самое. И на душе становилось гнусно от того, что люди продолжают умирать от лап этого беспощадного злодея, пока самые лучшие умы полиции не могут найти и единой зацепки, что пролила хотя бы минимальный свет на происходящее. Неужели этот убийца настолько умен? Или, может, ФБР недостаточно стараются?       — Это мы узнаем на экспертизе, — Наконец заговорил Джек, даже не оборачиваясь, — Но предварительно уже понятно — вряд ли найдут что-то поистине полезное. Уилл, поджав губы, кивает.       — А камеры? В таком доме точно должны быть камеры, хотя бы в подъезде. — Глаза Грэма заблестели, но далеко не от надежды, а наоборот — от отчаяния. Он пытался зацепиться хоть за что-то, хотя и прекрасно понимал, что разгадка вряд ли кроется в чем-то настолько элементарном — все же Потрошитель Чесапика не настолько глуп. Да и вообще, не глуп он вовсе.       — Были на ремонте именно в тот день. Какая ирония, правда?       Далее Джек лишь горько ухмыльнулся и, поняв, что вопросы у Уилла закончились, покинул квартиру. Сам же Грэм еще ненадолго задержался, оставаясь все на том же месте — посередине обезображенной гостиной. Он вновь закрыл глаза, чтобы перед ними снова появилось видение. В нем Уилл вновь увидел все ту же женщину — правда, теперь целую и невредимую. Он шел с ней бок о бок по просторному светлому подъезду элитного жилого здания, пока она с ним кокетливо беседовала о чем-то своем, женском, обхватив руками его локоть. И в процессе продвижения к лифту, Грэм внезапно замечает маленькую камеру в дальнем углу помещения. В эту секунду он впервые почувствовал что-то кроме умиротворения. Наконец-то. Напряжение. Так значит, маньяка тоже можно испугать?       — Слышал, сейчас во всех новых домах их устанавливают. Словно невзначай спрашивает Уилл. Его язык, задавая вопрос, двигается совершенно автономно. И пусть сначала девушка обращает на него удивленный взор черных глаз, явно обескураженная такой внезапной сменой темы, через секунду она охотно отвечает, открывая даже больше подробностей, чем нужно.       — Да, если бы они еще работали! — Она ухмыляется, поглядывая краем глаза на торчащую из потолка черную головешку ’всевидящего ока’, — А то их чуть ли не каждый месяц отправляют на ремонт, — Тут она оживляется, дергая спутника за рукав в возмущении, — Представляете, только сегодня утром узнала, что их снова отключили!       И после этой фразы Уилл отчетливо уловил чувство расслабления. Его тело вновь обмякло, а зрачки расширились в осознании, что план его все еще в силе, а безопасности его ничего не угрожает. Правда, ему все еще хотелось как можно более плавно закончить эту тему, поэтому он поясняет.       — Просто у меня дома тоже стоит видеонаблюдение. Понимаете ли, так гораздо спокойнее. Хотя честно — половина из камер тоже отключена, по крайней мере, в спальнях уж точно — не люблю чувство, словно за мной кто-то наблюдает. И под такие, казалось бы, непринужденные разговоры парочка следует к лифту, пока слова их слегка заглушаются цокотом каблуков их туфель, который эхом отскакивает от огромных стен коридора.