"Тебе нравится делать это под музыку?"

      Широкое помещение встречает уютным древесным ароматом. Это томный сандал — терпкий, но при этом сладковатый, дымный, мускусный, а оттого такой утонченный. Под самый высокий потолок возвышаются длинные окна, через которые сюда пробивается тусклый дневной свет, просвечивая сквозь полупрозрачные полосатые шторы. Пара узорчатых мягких ковров, словно по линеечке, устилают деревянный серый пол. На стенах в полумраке едва различимы картины и фотографии, обрамленные позолоченными рамками, чередующимися с рамками из натурального красного дерева. А посередине комнаты расположились два низеньких кожаных кресла, соседствующих с необычного вида кофейными столиками и кушеткой, как в стереотипных кабинетах психологов из сериалов, чуть поодаль.       — Что вы видели, Уилл?       По комнате разносится спокойный мужской голос. И Уилл, прежде сидящий, словно в отсутствии, на мягком кресле, наконец поднимает всё ещё немного растерянные глаза. А видит он Ганнибала Лектера, который, в свою очередь, заметив щенячий взгляд потерянных глаз, сдержанно, но тепло улыбнулся. И так происходило каждый раз, когда Грэм на пару минут терял связь с реальностью, погружаясь в собственные мысли. При этом Ганнибал никогда не старался насильно 'выдернуть' парня из его головы, как это делал нетерпеливый Джек Кроуфорд — отнюдь нет. Он относился к эмпату осторожно, бережно, а потому всегда старался вернуть его в реальность наиболее гуманным способом и, если понадобится, готов был даже подождать, не испытывая ни малейшей доли раздражения. Хотя, возможно, он просто слишком хорошо понимал его, что заставляло его относиться к Уиллу с особой терпимостью.       — Вы витаете, Уилл.       Всё с той же милой доброй улыбкой аккуратно одернул товарища психиатр. И улыбка эта была для Уилла сродни волшебной таблетке, заставляющей говорить, раскрывая даже те подробности, которые, как казалось, раскрывать было совсем необязательно. Так произошло и сейчас. Парень выдал кроткое 'извините', после чего вновь заговорил, рассказывая Лектеру все сведения, что у него только были по последнему делу. И пусть рассказ его был вполне складен и подробен, мысли Грэма всё ещё находились совсем в другом месте — правда, на этот раз совершенно не в собственной голове. Глаза его бегали по элегантному точеному лицу собеседника, и ему это даже доставляло какое-то неожиданное удовольствие. Ему нравилось наблюдать за тем, как у уголков его губ при улыбке появлялись небольшие морщинки, пока сами и без того тонкие губы поджимались и как-то по-особенному изгибались. То же происходило и с его глазами, по краям которых также появлялись очаровательные складочки, своей извилистостью похожие на тонкие веточки голых деревьев, дрожащих на морозе. Но больше всего внимания привлекал всё же взгляд Ганнибала. Он блестел даже в темноте, а потому казался таким живым, таким эмоциональным, несмотря на то, что Лектер, напротив, вёл себя, как правило, крайне сдержанно. Однако Уилла глаза эти не только завораживали. Они его ещё и пугали. И он сам не мог понять причину этого испуга; он не знал, почему в этом теплом взгляде он видел что-то скрытое, враждебное. Впрочем, несмотря на столь противоречивые чувства, Грэм на протяжении всего сеанса попросту не мог отвести взгляда от Ганнибала. Никогда не мог. И нельзя сказать, что Лектер этого не замечал. Скорее, просто не хотел смущать товарища. Более того, он тоже наслаждался подобным вниманием к своей персоне, а значит и противиться любованиям Грэма он не собирался.       — Я уверен, что это снова сделал Потрошитель. — Наконец подытожил Уилл, и его взгляд снова на секунду наполнился той самой решительностью, которой он наполнялся всякий раз, когда мозг его выдавал ему наиболее логичный ответ.       — Что ж, это имеет смысл, — Брови Ганнибала, который сдержанно кивнул в одобрительном жесте, ползут вверх по его лбу, что, однако, практически незаметно из-за того, что они были настолько светлыми, что на не менее светлой аристократичной коже казались прозрачными, — Вы очень умны, Уилл.       И после того, как в воздухе повисло отчасти даже напряжённое молчание, Лектер снова заулыбался, но на этот раз как-то натянуто, словно ответ товарища его раздосадовал, хоть он и пытался этот факт всеми силами скрыть. Впрочем, Уилл не заметил этой мимолетной смены настроения, ведь и сам был занят нервным перебиранием собственных пальцев. Он сжимал одну из своих рук другой, потом менял их, после чего принимался ощупывать слегка покрасневшими подушечками пальцев стертые костяшки. Что-то после последнего дела в нём изменилось. И нет, это были не привычные изменения, которые происходили с ним после каждого выезда на место преступления без исключения. В этот раз что-то в восприимчивой голове Уилла щелкнуло по-особенному, и он это прекрасно осознал, чего не происходило ранее. Его не покидало чувство, что в той квартире он увидел или услышал что-то важное — что-то, что может навести его на разгадку этой загадки, которая мучает лучшие умы ФБР уже столько времени. И в этот раз он боялся забыть хоть что-то из того видения, хотя обычно он старается избавиться от страшных картин в голове как можно скорее. Оно и неудивительно — он доверял своей интуиции, а потому искренне верил, что та информация, которую он получил, ему ещё пригодится. Он верил, что это могло оказаться его единственной зацепкой, и он не хотел её упустить. Даже не так — он не мог её упустить.       Естественно, напряжение Уилла не могло быть не замечено, поэтому, когда Ганнибал опустил взгляд на его суетливые руки, он решил задать вопрос:       — Вы боитесь, Уилл…? — Прозвучало это больше как утверждение, нежели чем вопрос. Грэм обратил взгляд на чужое лицо вновь. И пусть он уже не выглядел как испуганный щенок, его глаза всё равно говорили за него. «Да. Да, я боюсь» — вторили они, хотя Уилл и сам скрывать этого, судя по всему, не собирался.       — Все люди боятся, а я не особенный. Так что да, боюсь, и этого не стыжусь.       Ганнибал медленно прикрывает глаза снова одобрительно. Пальцы его, скрещенные и покоящиеся на его коленях, слегка подрагивают.       — Вы боитесь, что можете стать таким, как он? — Было вполне очевидно, кого психиатр имеет ввиду, а так как Уилл не раз упоминал, что после погружений ему становится всё тяжелее переключиться между 'я' убийцы и своим собственным, данный вопрос был вполне резонным.       — Это тоже, — Сухо отвечает парень, — Но больше я боюсь всё же того, на что ещё он готов пойти, чтобы не быть пойманным.       — Значит ли это, что Вы считаете, что однажды он может добраться и до Вас? — И пусть на лице Ганнибала не дрогнула ни единая мышца, а сам он задал этот вопрос отнюдь не для того, чтобы напугать товарища еще сильнее, что-то в янтарных глазах его промелькнуло — что-то неуловимое, но такое сильное, даже разрушительное. Быть может — вызов?       И с этого момента всё вокруг окончательно погружается в тишину, а мужчины так и продолжают сидеть друг напротив друга, беспрестанно смотря друг другу глубоко в глаза, будто задавая немой вопрос: «ты что-то знаешь?», пока где-то в дальнем углу комнаты слышится тихое мерное потрескивание огня в камине.