"Тебе нравится делать это под музыку?"

      Уилл стоит у высокой, тёмной, даже немного пугающей двери в стиле барокко. На ней красуются резные багетные узоры, словно виноградные лозы, ползущие вниз по деревянной поверхности. Плечи пальто парня усеяны мелкими каплями противно моросящего на улице дождя. Он стучит в дверь, холод которой пронизывает костяшки его руки, и переминается с ноги на ногу, с нетерпением ожидая, пока хозяин дома откроет ему, чтобы наконец оказаться в теплом, сухом помещении. Благо, долго ждать не пришлось, и уже совсем скоро свет, льющийся из-за открывшейся двери, окрапил Уилла, лицо которого теперь засветилось золотом. Напротив же стоял Ганнибал. Тёплая улыбка растянулась по всему его точеному лицу, а глаза, прищуренные в привычной манере, из-за чего из уголков их разбежались тонкой паутиной морщинки, выражали бесконечное гостеприимство. Однако больше Грэму в глаза бросилась всё же другая деталь — фартук, повязанный вокруг бёдер Лектера и полотенце, которое он поспешно сложил и повесил себе на предплечье, прежде обтерев об него руки. Очевидно, он торопился — видимо, гость застал его в самой середине процесса приготовления к грядущему ужину. И пусть для него это было неестественно, ведь он всегда успевал всё в срок, даже в таком амплуа — суетливом, можно даже сказать застанном врасплох — он выглядел как всегда безупречно — одежда под фартуком была идеально выглажена, а рубашка выбелена настолько, что почти слепила.       С не меньшим интересом и Ганнибал рассматривал подоспевшего товарища. Он обратил внимание на иссиня-фиолетовые синяки под его глазами и особенно измотанный взгляд — верно, сегодня профайлера мучил очередной кошмар, хотя помимо слегка помятого выражения лица его ничего не выдавало — он держался молодцом, чтобы не выдать своей вселенской усталости. Его кучерявые волосы были аккуратно уложены — так, что ни один завиток не выбивался — а помимо привычного тусклого свитера тело облегал выглаженный костюм. Видимо, Уилл ожидал от этой встречи не меньше, чем Ганнибал, а, может, просто не хотел показаться 'оборванцем' на фоне вечно разодетого товарища — все-таки в убежище истинного педанта следует приходить подобающе. Хотя, в глубине души, Лектеру даже нравился привычный стиль Уилла — такой по-своему тёплый, уютный, как родной дом — пусть он этого никогда не говорил да и вряд ли осмелится когда-нибудь сказать.       Наконец молчаливое оглядывание друг друга закончилось и тишину прорезал сдержанный голос психолога, который жестом пригласил гостя внутрь, освобождая ему дорогу.       — Прошу, Уилл. Очень рад встрече.       В ответ гость лишь сдержанно кивнул в знак взаимности.       Как только Уилл ступил на порог, Ганнибал учтиво предложил свою помощь и аккуратно стянул с плеч товарища пальто. На удивление, Грэм и не подумал сопротивляться в желании показать свою самостоятельность. В какой-то степени ему даже польстила такая забота.       — Прошу прощения за мой внешний вид, — Лектер усмехнулся, но было очевидно, что извиняется он абсолютно искренне, — Не успел доделать всё до Вашего прихода.       Несмотря на, как правило, безукоризненную пунктуальность Ганнибала, Уилла почему-то абсолютно не удивила легкая сумбурность психолога в этот вечер — все же сегодня у них скорее дружеская встреча, а не привычная хозяину дома пышная вечеря, на которую собираются все сливки общества. Поэтому Грэм лишь дружелюбно кивнул:       — Всё в порядке, я готов подождать.       И вот, уже через пару мгновений Уилл шагает за доктором, чьи каблуки озорно стучат по мраморной плитке пола. Он осматривается, хотя и был в этом месте не в первый раз — наверное, просто роскошь этого жилища никогда не перестанет удивлять человека, приверженного к чему-то более приземленному. Картины на стенах, блестящие поверхности мебели без единого намека на пыль, высокие потолки; приглушенный, даже романтичный свет создавали в помещении уединенную, в какой-то степени возвышенную атмосферу — настолько, что порой было страшно неправильно вздохнуть, тем самым нарушив идеальную обстановку, словно от одного лишь дыхания огромная ваза в другом конце комнаты могла содрогнуться или светильник покачнуться. Верно, именно из-за этого ощущения Уилл никогда не смог бы жить в подобном месте, иначе ему бы пришлось вечно ходить на цыпочках, еле дотрагиваясь пятками до пола.       Еще больше пафоса добавляла музыка — все та же, классическая, и, пожалуй, единственная, что подходила под столь утонченный антураж. Те же скрипки, жужжащие пчелой под потолком; виолончель, статно гудящая в такт, и рояль, который словно ведет свою собственную игру, пытаясь ‘переспорить’ струнно-смычковые инструменты. Они ведут диалог: сначала спорят, а потом соглашаются, начиная играть в унисон, унося обиды прочь вместе со сменяющимися гармониями. И такая ‘живость’, казалось бы, неодушевленных предметов завораживала. Но еще больше все же удивляло то, что весь этот танец души, ее расстройства и радости, выражали в своих гениальных сочинениях такие же люди, как и все ныне живущие — как те, кто прямо сейчас проводят сложнейшие манипуляции по спасению человеческих жизней в операционных кабинетах; те, кто бесцельно слоняются по кабакам, не в силах найти гармонию в собственной жизни; те, кто двигают вперед технический прогресс, создавая очередное чудесное изобретение, о котором человечество еще с век назад могло только мечтать; и те, кто беспощадно убивают себе подобных ради секундного больного наслаждения, а, может, и не наслаждения вовсе.       Помимо прочего, Уилл отметил и то, что в доме они были одни. Совершенно одни. Хотя обычно тут снуют еще парочка дворецких даже в обычное, свободное от званых ужинов время. И, с одной стороны, он был рад, что вокруг не будет лишних ушей, ведь в таком случае не только сам гость, но и хозяин, вероятно, будет поразговорчивей, а с другой — такое уединение настораживало.       Тут, Ганнибал внезапно подает голос, на мгновение оборачивая голову, чтобы удостовериться, что спутник его все еще следует за ним.       — Быть может, Вы желаете опробовать себя в роли моего су-шефа? — Его лицо поразила игривая улыбка. Нельзя было точно сказать — шутит Лектер или вправду предлагает поучаствовать в готовке.       Уилл ухмыляется и его настроение, кажется, перестает быть таким задумчивым, чего Ганнибал и добивался, желая провести этот вечер не в неловком молчании, как правило, отстраненного парня, а за непринужденной беседой, в которой они, возможно, могли бы стать чуть ближе. Или, может, и не чуть.       — Боюсь, су-шеф, как и обычный повар, из меня никудышный.       — Не волнуйтесь, рядом с правильным наставником даже самый несмышленый поваренок приготовит шедевр, — Однако через секунду Лектер, поняв, что его слова могут показаться оскорбительными, добавил, — Не то, чтобы я считал Вас таковым. Более того, мне даже кажется, что Вы свои способности явно недооцениваете.       Впрочем, сам Уилл был вполне уверен, что он в самом деле в готовке был не силен хотя бы потому, что ему не хватало практики — он, в отличие своего лечащего врача, предпочитал готовить что-то быстрое и незамысловатое, чтобы не тратить половину жизни у плиты. Но и Лектера не осуждал — как говорится, каждому свое.              Видимо, молчание Грэма на свое предложение доктор воспринял как согласие, поэтому вскоре они оказались в кухне. По размеру, как и было отмечено, она уступала любому другому помещению в этом доме — даже уборной — а ее уединенность давала понять — именно это сердце жилища психолога; место, где он мог подумать, расслабиться и растаять в неуловимом удовольствии, когда тонкое заточенное лезвие ножа скользит по влажной поверхности свежего добротного куска мяса, прожилки которого, казалось, еще дрожат. И, само собой, в столь сакральный уголок не только своего дома, но души, доступ был открыт только самым Ганнибалу угодным — тем, кому дверь сюда открывал лично он, как произошло и сейчас. Лектер впустил Грэма внутрь, приглашая его к островку столешницы посередине, на котором уже были разложены все необходимые ингредиенты — овощи, специи, грибы и, наконец, только размороженные два куска темного кровянистого мяса.       Уилл, оглядев все это невольно задумался — а правда ли Ганнибал, как он выразился, ‘не успел’ или это было все частью его плана, чтобы привлечь к готовке гостя, причем далеко не потому, что один он бы не справился? Однако в конечном итоге с уст парня сорвался совершенно другой вопрос:       — Это почки?       Лектер лавировал ближе к товарищу, предлагая ему фартук, подобный тому, что был на нем самом.       — Все верно. Свиные. Очень похожи на человеческие, не так ли?       Уилл не удостоил Ганнибала ответом, так как попросту не знал, что на такое отвечать, поэтому лишь проследовал за ним взглядом, завязывая за спиной пояс фартука.       — У почек есть весьма неприятное свойство выделять запах. Из-за этого многие и боятся их готовить, но в нашем случае я уже выполнил всю ‘грязную’ работу, поэтому конфузов можно не опасаться.       Ганнибал рассказывал все это с таким одухотворением, словно вещал про прекраснейшую картину Лувра. Это даже немного веселило Уилла — насколько все же они с Лектером разные, но при этом какая-то неведомая сила все равно тянет их друг к другу даже против их воли. По крайней мере, против воли профайлера уж точно.              — Сегодня у нас в меню riňones al Jerez. Почки в хересе, — Ганнибал занял место у своей рабочей зоны, — Обычно их готовят из теленка или баранины, но сегодняшним особенным вечером мы сделаем исключение.       Далее доктор жестом подозвал Уилла, который уже засучил рукава рубашки для удобства, ближе и взглядом указал на нож, лезвие которого маняще и в то же время угрожающе поблескивало. Грэм сразу понял, что ему нужно сделать, а потому он покорно обвил рукой деревянную ручку. В этот момент напротив него на разделочной доске покоились все те же куски мяса — главные звезды сегодняшнего ужина. Тут Лектер зашел товарищу за спину и положил ладони ему на кисти и слегка их сжал, чтобы показать ‘ученику’ технику, в которой ему предстоит работать.       — Разрежьте ее. — Томным полушепотом произнес психолог. В его голосе слышалась наставническая доброта.       Пальцы Ганнибала надавливают на правую руку Уилла и она легко скользит по мокрой поверхности, разрезая почку пополам так, что края пореза расползаются в разные стороны, открывая взору недры органа. Уилл слегка морщится от ощущения, как его рука, придерживающая почку на месте, продавливает мягкую ткань, которая оставляет на коже не самое приятное мокрое ощущение.       — Затем удалите прожилки и разрежьте еще раз.       И снова Лектер тщательно руководит процессом. Конечно, у него самого это точно получилось бы в десяток раз быстрее, но все-таки в этом танце четырех рук вокруг одного ножа было что-то… Чарующее. Впрочем, мысли Грэма сейчас были заняты отнюдь не всем тем волшебным таинством происходящего. Он чувствовал, как тело его слегка подрагивает от чувства дыхания товарища на своей шее. Чувствовал, как руки его холодеют от таких чувственных, но в то же время необъяснимо настораживающих прикосновений чужих пальцев. И, с одной стороны, парню не хотелось расставаться с этими ощущениями, а с другой, что-то внутри него приказывало одернуть руки, словно боясь, что через них, через простое легкое касание, доктор проберется в самые глубины его души. Однако пока Уилл держит себя в руках, кажется, стараясь даже не дышать и позволяя наставнику полностью руководить собой.       Вот, чужие руки наконец отстраняются, а Грэм незаметно выдыхает. Его преследует то ли чувство облегчения, то ли чувство необъяснимой тоски по холодным, но обжигающим кожу и леденящим душу прикосновениям.       Уилл устроился у длинного стола в мрачной столовой. Во время ожидания его взгляд устремился в сторону камина, на котором разместилась замысловатая инсталляция из изогнутых рогов. Не меньше его привлекла и картина, висящая здесь же. На влажной поверхности его глаз резвятся рыжие блики огня, который уютно расположился в топке, убаюкивающе потрескивая. И только извивающиеся языки пламени начали гипнотизировать Грэма своей элегантной, но опасной красотой, одинокое молчание комнаты было развеяно. Сюда зашел Ганнибал с большим подносом, на котором уже покоились две тарелки с красиво украшенным блюдом. А ведь в последний раз, когда Уилл видел все это прежде, чем оставить финальные штрихи в доведении ужина до конца Лектеру, это все еще выглядело как сборная солянка из ингредиентов. Впрочем, парня это уже не удивляло — он знал, на что его психолог был способен, особенно, что касается приготовления блюд.       — Выглядит потрясающе. — Неожиданно выдавил из себя гость, как только в нос ударил пышный аромат свежей пищи.       Подобный жест понравился Ганнибалу, поэтому он расплылся в польщенной улыбке, присаживаясь напротив товарища.       — Все благодаря Вам, Уилл. У Вас определенно есть потенциал повара. — Уголки его губ незначительно дрогнули, а взгляд, кажется, стал еще теплее, чем прежде — быть может, из-за огня, который теперь отражался и в них, а может он просто и вправду был крайне воодушевлен присутствием друга.       — Снова льстите, господин Лектер? — Грэм и сам бессознательно ухмыльнулся, приподняв темные брови то ли в издевке, то ли в искреннем удивлении такими словами, но спорить, что они ему и вправду польстили, было бессмысленно.       Глухой сдержанный смех Ганнибала прокатился по столовой.       — Ни в коем случае, — Аккуратно придерживая между пальцев тонкую ножку кристально чистого бокала, в котором блеском рубина дребезжала алая жидкость, хозяин дома чуть приподнял его над столом, немым жестом приглашая Уилла сделать то же самое, — Вам пора перестать видеть во мне врага, Уилл. Давайте лучше выпьем за эту долгожданную встречу.       На последней фразе Лектер решил сделать вид, словно бросил ее невзначай и даже как-то несерьезно, хотя было очевидно, насколько много она имела для него значения.       Уилл не стал тянуть и два бокала звонко лязгнули друг о друга писклявыми хрустальными голосами. Пригубив немного напитка, Грэм забегал глазами по столу, столовым приборам, пуговицам на рукавах собственной рубашки, чтобы избежать с собеседником зрительного контакта. Однако через минуту ему все же снова пришлось взглянуть на выжидающее ответа лицо Ганнибала.       — Я и не считаю Вас врагом, господин Лектер, — Голос парня был спокоен и размерен, но в нем слышались нотки вызова — он не хотел, чтобы психолог расслаблялся, он хотел, чтобы тот доказал, что он достоин не быть его врагом, — Просто пока мое к Вам доверие, скажем так, ситуативное.       Было отчетливо видно, как взгляд Ганнибала поник, опустившись куда-то вниз и вбок, пока губы его с досадой поджались. Но это не останавливало Уилла. Он не хотел позволить Лектеру ускользнуть от его вопросов.       — И я все еще не верю ни единому слову, сказанному Вами про Бетани и причину Вашего визита к ней. Вы не из сердобольных — не в Ваших интересах помогать всем слабым и нуждающимся. Так в чем же реальная причина? И почему Вы даже не подумали пригласить с собой меня, как и в прошлый раз? Я понимаю, если бы Вы скрывались от Джека Кроуфорда, но разве я заслужил Ваше недоверие?       Взгляд Уилла был пытлив как никогда, пока в глубине его черных зрачков зародился отблеск куража — такого, какой чувствуют полицейские на допросах, или детективы, когда впервые за долгое время работы находят хотя бы единственную зацепку — тонкую, но уже хотя бы осязаемую ниточку, которая может привести к поимке преступника. Хотя для профайлера эта ниточка, однако, все еще оставалась, к сожалению, такой же невидимой. Более того, он даже в перспективе нащупать ее пока и не надеялся.       Ганнибал выдержал томительную минуту молчания прежде, чем заговорить вновь:       — Я уже все объяснил. Да, может, с моей стороны действие это необъяснимое, но я пошел на него. Быть может, минутная слабость?       — Это Вы мне скажите, Ганнибал.       — Если бы я только знал…       Лектер покачал головой, словно коря себя за тот день, когда он все-таки решился пойти в ту прокля́тую больницу ради бесполезного разговора с еще несмышленой молодой девочкой. Однако на самом деле это целиком и полностью была лишь игра — он прекрасно знал зачем туда пошел, а в совести его не мелькало и малейшего сомнения в этом решении. Хотя собирался он, что неудивительно, заверить Грэма в обратном.       — Я понимаю, что расстроил Вас, и я раскаиваюсь. Но прошу, давайте не будем портить этот прелестный вечер, — Ганнибал слабо улыбнулся, словно таким образом прося прощения, — Я обещаю, что такого больше не повторится, и мы будем работать вместе. Только вместе. «Или повторится, но я позабочусь о том, чтобы в следующий раз ты так просто об этом не узнал.» — Лишь мельком пронеслось в голове Лектера, когда Уилл обессиленно кивнул, сдаваясь чарам психолога в понимании, что тот и вправду вряд ли расскажет что-то полезное. По крайней мере, добровольно.       Вечер тянулся медленно, томная атмосфера ночи оставалась в своей власти. И пока за окном одна за другой зажигались застенчивые звезды, Ганнибал и Уилл уже переместились из столовой в гостиную. Оба они были слегка взбудоражены хорошим вином, и даже скептический настрой Уилла, казалось, совершенно ретировался, сменившись доброй улыбкой и теплым взглядом щенячьих глаз. Он решил отпустить все еще витающую в голове неуверенность насчет честности доктора и насладиться его присутствием — а вдруг Лектер был прав, что он лишь крайне предвзят к нему да и к людям в целом в силу специфики его работы?       Вот, в поле зрения гостя попал клавесин — весьма любопытный инструмент, внешне напоминающий рояль. И, естественно, такой экспонат не мог остаться без его внимания. Поэтому он медленно подошел ближе, оглядывая глянцевую поверхность массивного сооружения. Ганнибал заметил подобный интерес, поэтому, приблизившись, с гордостью заявил:       — Клавесин. Напоминает мне о славных временах во Флоренции.       Постепенно его голос сошел на шепот, пока рука мягко, почти по-родительски — нет, даже нежнее — провела по пюпитру.       — Интересный выбор. — Кивнул Уилл, продолжая будто завороженно наблюдать за тем, как от света рябит крышка инструмента. Наверное, это первый раз в жизни, когда он видит клавесин вживую, так ещё и так близко.       Лектер заметил томное восхищение товарища. Он знал, что тот искренне хотел услышать звучание инструмента, а потому без лишних слов уселся на край банкетки. Грэм, очевидно, понял, что сейчас произойдет, поэтому затих. Казалось, даже дыхание его остановилось в нежелании вдруг содрогнуть воздух, нарушив атмосферу робкого ожидания.       Вот, руки Ганнибала наконец вспорхнули к клавиатуре. Прежде, чем начать играть, его пальцы лишь единожды коснулись подушечками чутких клавиш, после чего во вступительном аккорде с благоговением опустились. Из недра конструкции стали резво выпрыгивать один за другим звуки. Мелодия была прыткая, но в то же время меланхоличная, загадочная, а то и вовсе трагичная. Она была похожа то на тихий сдавленный плач, то на отчаянную мольбу, то на смиренные жалостливые всхлипы, сменяющие один другой. Музыка рассказывала самую настоящую историю, но без слов. И в этом вся её прелесть, ведь каждый в ней найдёт что-то своё, отклик собственной души — для кого-то это рассказ о несчастной любви, для кого-то — о привратах судьбы. Кому-то могла представиться под эти звуки одинокая церквушка на отшибе, опустошенная стихией и людскими грехами. В ней, на разбитом каменном полу, отчаянно молит о пощаде единственный монах, черные полы рóбы которого струятся по ледяной земле. А кому-то — погоня, страстная, полная слепой от безысходности надежды. Уилл же в этой музыке нашёл своё толкование: страшный суд над всем родом человеческим — жестокий и беспощадный. Здесь ему представились окровавленные тела; ещё живые плачущие люди, застывшие перед ликом смерти — страшной, безлицей, но сполна удовлетворенной чужой мольбой. Смерть знает — теперь ей решать дальнейший путь этих несчастных, и лишь она вправе дать им ещё один шанс. Однако шансов на всех не хватит, поэтому она отбирает строго, пронзая очередную жертву копьём, холодный наконечник которого пронзает шею, дробит кости, орошая ворот белой рубахи убиенного алым нектаром. И тело падает замертво, уродливо закатив глаза и распахнув рот в последнем немом стоне.       С не меньшим интересом, как и за своей историей, Грэм следит и за Ганнибалом. За тем, как резво бегают по клавишам его пальцы, заставляя сухожилия на его кистях то вздыматься, то снова опадать. За тем, как локти и плечи его раскрываются в стороны, а затем припадают обратно к туловищу, будто могущественные крылья смертоносного вóрона. И, наконец, за тем, как, несмотря на весь трагизм музыки, лицо Лектера оставалось всё таким же — упоенным и спокойным — и лишь губы его, с силой сомкнутые, иногда подрагивали. Все-таки смотрелся за инструментом мужчина просто отлично, придавая своим внешним величием по звучанию звонкому и весёлому клавесину угрожающей таинственности.              Скоро всякие звуки затихли. Казалось, словно пока лилась мелодия Уилл прожил целую жизнь, поэтому ещё с несколько секунд он стоял неподвижно и совершенно тихо. Но как только чары музыки рассеялись, он наконец беззвучно захлопал, медленно мотая головой в знак восторга.       — Потрясающе, доктор Лектер. Потрясающе. — Благоговейно произнёс он.       Ганнибал же лишь скромно улыбнулся.       — Бах. Хроматическая фантазия.       — Вы человек множества талантов, господин Лектер.       В голове Грэм продолжил — но лишь в голове, даже не представляя, что ответ на свой вопрос он получит гораздо раньше, чем он думал:       

      «Что же ещё мне предстоит о Вас узнать?»

             — Благодарю. Поверьте, мне ещё много чем предстоит Вас удивить. — В глазах психолога блеснул азартный, хитрый огонёк, который Уилл то ли не заметил, то ли не понял, из-за чего решил не акцентировать на нём внимание.       В большой зале повисла тишина, и только дождь неизменно барабанил по стеклу окон. Ганнибал поднялся с банкетки и подошёл ближе к Уиллу. Настроение между ними было крайне неоднозначное: с одной стороны, они уже весьма комфортно чувствовали себя друг с другом, а с другой — между ними всё ещё иногда пробегало лёгкое напряжение. Но что это было за напряжение? Оно было не похоже на то, которое преследует две враждующие стороны. Скорее, оно походило на волнение. Волнение, от которого спирало дыхание, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из грудной клетки. Так происходило и сейчас. Как только Лектер оказался буквально в паре сантиметров от гостя, тот почувствовал, как дыхание его предательски задрожало, а глаза уставились на чужое лицо и с жадностью пожирали его каждую черту, каждую морщинку. А когда мужчина положил руку на руку Уилла, которая всё ещё покоилась на корпусе клавесина, здравый смысл окончательно покинул разум профайлера, который больше не мог думать ни о чем, кроме чужого нежного взгляда, хотя он и старался всеми силами убедить себя в том, что это лишь действие алкоголя, а отнюдь не чувство привязанности, странной и порочной.       — Надеюсь, мы и впрямь отпустили все разногласия, Уилл, — Начал гипнотизирующе Ганнибал, — Мне правда хочется в это верить.       Грэм усиленно замотал головой:       — Всё в порядке, правда, доктор Лектер. Я и сам виноват таким крайним недоверием к Вам.       Но верил ли сам Уилл в эти слова или сказал это только ради успокоения чужой души?       Как только глаза их встретились, атмосфера стала ещё более удушающей. Что-то внутри вторило Уиллу: либо сейчас, либо никогда. Но что должно было произойти, чего стоило ждать, он и сам не понимал. Он не верил ни человеку, который стоял напротив, ни себе самому, ни, особенно, своим чувствам. Он не хотел им поддаваться. Но все его потуги стали тщетны, когда Ганнибал мягко прильнул к нему и его губы опустились на губы Грэма. В этот момент все колебания и недопонимания рассеялись — Уилл понял, почему напряжение сковывало его сердце все это время. И пусть поначалу он старался сопротивляться эмоциям, которые заполонили его зажатое тело, эту битву он в конце концов проиграл, растворяясь всем своим существом в чужих касаниях. Так, две фигуры застыли в дальней стороне зала, освещаемые тусклым светом ламп — застыли, как и капли, стекающие тонкими ручейками по стеклу позади.       Когда Ганнибал наконец отстранился, Уилл вопросительно взглянул на него. В этом взгляде было всё: и вопрос, и смятение, и доля неуверенности.       — Это неправильно, Ганнибал. Разве психологу можно так сближаться с его пациентом?       Лектер усмехнулся, укладывая руку на щеку гостя, мягко поглаживая слегка щетинистую кожу.       — Вы не мой пациент, Уилл. Вы мой друг.       И если раньше Уилл всеми силами старался этот факт опровергнуть, теперь ему и самому не хотелось этого делать. Да и смысла в этом уже не было — Лектер получил ответ, и этот ответ его вполне устраивал.              Ганнибал осторожно потянул Уилла за собой. Они беззвучно проследовали к не менее просторной спальне. Матрас слегка прогнулся под их весом, когда они оба сели рядом друг с другом и Лектер снова подался вперед, чтобы одарить товарища очередным чувственным поцелуем. Его рука неспешно проследовала от груди Грэма к его бедру, по пути расстегивая пару верхних пуговиц его рубашки. Но тут мужчина неожиданно отпрянул.       — Если позволите…       После этой короткой фразы он встал и направился к комоду неподалёку, на котором стоял старомодный проигрыватель.       Уилл вновь выпрямился, тяжело дыша от интенсивности той страсти, которая витала вокруг, и небрежно запахнул рубашку обратно, чувствуя некое стеснение — всё происходило так быстро. Он внимательно следил за каждым движением психолога, немного нахмурив брови в недопонимании. Лектер же лишь продолжал задуманное без доли сомнения, опуская лапку проигрывателя на пластинку. И вот, как только пластинка беспокойно закрутилась, игла заскользила по шершавой поверхности, и из проигрывателя полилась размеренная классическая мелодия. Она была тихая, но всё ещё хорошо слышимая, однако почему-то она вызывала какой-то лёгкий дискомфорт, по крайней мере, у Уилла. Как бы он не восхищался классической музыкой, он не понимал, как можно с ней совмещать такой момент. Однако своего лёгкого ошеломления он не высказал, и лишь дождался, пока Ганнибал проследует обратно к нему, наклонится и поцелует его ещё раз и еще, а его руки заползают по его телу, нежно ощупывая каждый сантиметр кожи под тонкой тканью одежды, рассеивая всякие мысли о немного неподходящем музыкальном сопровождении — все-таки даже так Уилл наслаждался чужими касаниями. Казалось, что в этот момент уши его заложило от подступающей к мозгу пьянящей страсти. И, наверное, он даже смог бы привыкнуть к звукам спорящих рояля и скрипок на фоне, если бы в момент, когда Лектер запустил пальцы под его рубашку и они прошлись до мурашек чувственно по его рёбрам, тот полушепотом не произнёс:              

      

Тебе нравится делать это под музыку?

      В этот миг Уилла словно вышвырнуло обратно в реальность. Глаза его широко распахнулись в страхе и внезапном осознании. Мимо них, будто вспышки, пролетели изображения недавнего расследования: манящий мужской голос, завывающая скрипка, черновласая девушка; ее окровавленное тело, распотрошенное на диване; вырезанные почки в руках, жёлтоватая кожа которых окрасилась в тёмный винный цвет от запекшейся крови; нож, ловко разрезающий такие же почки на разделочной доске. Но, к несчастью, это было уже не видение, а самая, что ни на есть реальность. Пазл в голове Грэма стремительно складывался, в ушах оглушающе звенело, пока Ганнибал, ничего не подозревая, продолжал осыпать грудь парня тёплыми поцелуями.       Это был первый раз, когда все убеждения и догадки Уилла пошатнулись, когда он впервые почувствовал одновременно просветление и боль. С одной стороны, его наконец посетила надежда на разгадку дела, которое по сей день было окутано беспросветной тьмой, но с другой, ему было тошно осознавать, что все должно было закончиться так. Он не хотел верить в то, что только что озарило его сознание, что он обнажил душу тому, кому так давно хотел, но это оказался не тот человек, которым он себе его представлял, хотя он и понимал — это были не совпадение, не ошибка.

Это была правда. Горькая, но правда.