Советы по устранению проблем от Оды Сакуноске

Уже третий день Чуя продолжает уверять себя — он это ненавидит. Он этого не хочет. Он предпочёл сбежать бы, сверкая пятками и обнажённым неискренним сердцем. Его терпение — это воздушный шарик, наполненный смехотворным гелием. Это кипящая вода в кастрюле, к которой намертво приварили крышку. Это взрывной датчик, неумолимо идущий к нулю. Хотя, всё стремится к бесконечности. Чуин рак свистнул на горе восемь лет назад, а лебедь, рак и щука изорвали воз в щепки. Когда судьба увидела одёжку Чуи, то сразу и проводила его — в последний путь. Через год после предательства Дазай он ясно определил — нахуй. Ему всё это нахуй не надо. Ну же. Совсем. — Будьте добры вытянуть нашего гнома, — улыбается Дазай массажистке, когда Чуя ложится животом вниз. Сам он отказался, а Одасаку на соседнем массажном столе избили всю спину. Чуя надеется на такой же результат. Чуя надеется, что из него сделают отбивную. Чуя не отвечает и даже не смотрит в сторону Дазая. Нахуй надо. На-хуй. Потому что великий план "Игнорировать к чертям персону О.Д." пришёл в действие, его шестерёнки запустились. Ведь Чуя не последний дурак — Чуя хочет перестать искать Дазая в толпе. И Чуя не даст плану провалиться. Чуя старается игнорировать взгляд Дазая, когда руки касаются его спины и медленно растирают. Он старается сосредоточиться, не обращать внимания, увидеть звёзды и не только. Только бы не взгляд Дазая. Он пытается раствориться, слиться с ландшафтом, уйти в него. Испариться с лица Земли. Закопаться под землю. — Hу Вы как-то не проминаете, — цыкает Дазай и подскакивает со своего места, разминая руки. Он отъявленным профессионалом становится рядом с массажной кушеткой Чуи, и... — Нахуй сел, — сразу же слышит мгновенное. И становится, ну... Приятно как-то. По-свойски. Так «нахуйзаседательно». Дазай отворачивается обиженным отвергнутым, словно прямо перед алтарём ему сказали «нет». Словно убежали и оставили его после годов сотрудничества, даже не сообщив. Ой... Оставшиеся полчаса Дазай совсем не смотрит на Чую. И Чуя тоже. Они — слепые мудрецы, незрячие и побитые жизнью. Они — потопленные котята, которых никому не было жаль. Дазай не смотрит на то, как Чуе разминают плечи. Чуя не ловит его взгляд. Дазай не смотрит, когда переходят на ягодицы. Чуя тоже. Дазай и взгляда не поднимает, когда массируют икры. Чуя молчит. Молчит, пока Одасаку неосторожно, всего лишь парой слов не рушит весь сегодняшний вечер. — Я сегодня в сауну не пойду, — будничным тоном говорит он. — Накахара, Дазай, сходите без меня. С пару секунд Дазай молчит. Чуя тоже. — Чего?! — чтобы не взвыть волком, Дазаю приходится взять всю волю в кулак, сжать, задушить. И всё равно ничего не получится. — Я не пойду, — сходу заявляет Чуя. Спокойно даже. Как будто объявляет о своей смерти. Будто они тут с Одасаку не сговорились, и Дазай один, ничего не понимающий, остался у разбитого корыта. Со сломанным носом и сердцем. Потому что как это Чуя не хочет идти с ним в сауну?!

***

Дазай долго думает, открывать ему дверь или нет. Потому что по таким решениям нужно проводить мировой саммит, нужно созывать всех глав и устраивать дебаты: ебануть или не ебануть. Ебать или выебать. О подобном нельзя думать за пять минут до выхода, решение должно быть взвешенным, принятым на самом лучшем рынке города. Минимум пять килограмм. Нет, лучше вообще не брать. Чревато отравлением. Бывает так, что ты идёшь на смерть самостоятельно. Ты знаешь, что тебе там не рады, что там твоя жизнь может обернуться сущим кошмаром, что ничто в существовании хуже быть не может. И ты идёшь. Ты идёшь, потому что смерть истекает ожиданием. Бывает так, что ты знаком со своей смертью уже много лет, что она знает тебя наизусть, что сбежать от неё не получится. Шансов нет. И ты бежишь. Бывает так, что жизнь ставит подножки, так, что ты сам идёшь на них, что ты подставляешь их другим. Ты знаешь, что ему не нравятся эти подножки, и ты тоже. И всё-таки ставишь их. Бывает так, что ты знаешь — будет больно. И всё равно идёшь. Поэтому Дазай глубоко вдыхает, выдыхает, устанавливает сердце на норму, заводит его по минутам, останавливает его — и вдох-выдох-сдох. Он дёргает ручку, и всё вроде бы так же, как было вчера. Только без Одасаку. Дазай всё похерит. Потому что когда дело касается Чуи, то всё сводится к двум вещам: «позор» и «неловкость». Видя его, мозг сразу же включает команду «иди и позорься», а язык одновременно запускает действие «неси хуйню». Неси, даже если тяжело. Неподъёмно. Мозг Дазая пуст. Ну же. Ctrl+V, Ctrl+V, ну же. Давай, давай… Он не смотрит в его сторону — как кошка не посмотрит на полудохлую, замученную мышку, так и Чуя не обратит на него внимания. Дазай незаметно распрямляет плечи и вытягивает костлявую грудь. Да, самая замученная жизнью мышка. Сейчас помрёт. Потому что Чуя сидит — и этого достаточно для инфаркта, — вода достигает его груди. И Дазай не спрашивает себя: «А что же находится под водой?..», нет. Иначе не откачают. Чуино полотенце валяется на камнях рядом с ним. И Дазай хочет взвыть. Ctrl+V, Ctrl+V, Ctrl+V… — За эти годы Чуя уменьшился? Чуя не реагирует. «Попробуйте повторить попытку через несколько минут». Дазай подходит к бассейну на негнущихся ногах, а его заржавевшие руки развязывают и скидывают на пол полотенце. Пиздец. Он всё похерит. — Чуя так долго молчит, что я задаюсь вопросом: что же он взял в рот? Молчание. Блять, бля, ну чё-ёрт… — Ты ведь знал, что у меня скоро день рождения? — незатейливо говорит Дазай. Вода взволнованно принимает его, и он садится. — Так вот, лучший подарок — это подарок своими руками. И без разницы, что день рождения через полгода. И что он, по факту, должен сделать рукастый подарок первым — по праву старшинства между ними. Но Дазай промолчит. Заткнётся, а то похерит ещё больше. — Заткнись, — сквозь зубы проговаривает Чуя. Так. Контакт налажен. Всё хорошо. Просто, блять, отлично. — Что, котёнок? — дует губу Дазай. Вроде как соблазнительно, а вроде бы как, будь он в мультике, зеркало бы пошло трещинами. — Я не… — Как скажешь, пёсичек, — глубокомысленно говорит он. — Дазай... — Мой лапушка, — на ходу сочиняет Дазай. — Ты... — Твой лучший хозяин — ну, конечно, если ты не против подобного… — глупой ухмылочкой улыбается он. Самый лучший. — …заткнись. Нахер. И дальше они молчат. Чуя вдруг неожиданно оказался холодным, отстранённым; хей, они ведь на горячих источниках, разве нет?! Дазай вдруг неожиданно врезался в стену: с разгона, прямо рожей втельмяшился. Больно. Ему непривычно не удалось развести Чую на разговор — развести на другое ему никогда и не светило. Не то чтобы есть шансы. Не с подобными словами — не с тем, какой он. Не с тем, что он сделал. Бывает так, что тебя не очень любят, и Дазай уже привык, даже, не то чтобы к такой постоянной вещи нельзя не привыкнуть. Но никогда он настолько сильно не хотел обратного. До полярности. До минуса на минус. Бывает так, что случается молчание. И не минута. Целые восемь лет беспробудного долбления в дверь — и сплошное молчание. Полнейшая глухота. Бывает так, что ты застрял. Stuck in the wall, но только in the snow. С полным обморожением. И понимаешь — согреть может только его недовольный взгляд. Но, чёрт возьми, он не посмотрит. Ни слова ни скажет. — Как там Ане-сан? — невзначай бросает Дазай. Неловко оброняет и уходит: не я, мол. Чуя вдумчиво молчит. Ненавистно так. — Отлично, — заключает он наконец. — Внехуенно. — …а босс? Всё так же от радикулита не избавился? — Он — никак. Секретная информация. Долбоёбам не разглашается. — А-а… — тихо тянет Дазай. — А малышка Гин? Всё так же молчит? Подружка, может, появилась? — Подруг, ага, — с полным серьёзности лицом говорит Чуя. Его ничто не проймёт, даже то, насколько Дазай жалок. Ох, ну может Чуя поведётся хотя бы на то, насколько он уродлив… — И у меня всё тоже хорошо, — вновь оброняет Дазай. На этот раз точно не его. Даже судмедэкспертиза не подтвердит. Чуя молчит. Чуя молчит ужасающе, долго — люди столько не живут, жалость за такое время превращается в убожество. Но самое страшное, что Дазай заметил углядкой: Чуя не проявил ни одной эмоции. Ни разу. Даже наполовину. Даже на десятую часть своего роста — у Дазая не получилось вытянуть ни капли злости, улыбки, раздражения. — Так не хочется сидеть тут со слизняком… — вдумчиво продолжает Дазай. — Не сиди. — Лучше б я тут был с Одасаку!.. — перетянуто продолжает он. Совсем бездумно. Чуя выбирает промолчать. Опасная стратегия. Самая худшая — Дазай разбит вдребезги. — Ну почему Куникида не согласился поехать?.. — Заткнись. И Дазай начинает метко совершать проёбы. Не понимает только — где. — Чуе не стоит хмуриться — иначе раньше постареет и скукожится! — Закрой свой рот, — резко говорит Чуя, хмурится, подбирается. — Ваша агрессивность превышает норму, просим сдуться и уменьшиться до своих привычных размеров, — тянет улыбку Дазай. Потому что всё наверняка по-старому. Потому что это привычно между ними. Потому что они не воспринимают подобные слова всерьё... — Я сказал пасть захлопни, — шипит Чуя. — А вот Куникида бы так не сказал, — категорично заявляет Дазай. Понимает: был бы умным, тоже бы так не сказал. Закрыл бы рот в тряпочку. На ключ, на тройной замок. — Да меня не ебёт, — давит Чуя. — Так я знаю, — белозубо заявляет Дазай. Заправляет прядь волос себе за ухо, и Чуя совершенно не смотрит. Блять, Чуя даже взгляда не переведёт на него. Нужно исправлять. Нужно срочно менять позиции, возводить новые. Другая стратегия. Совершенный план. — Чуя за пять лет совсем не изменился, — говорит он комплимент таким голосом, каким приносят известия о смерти близких. Замертво пропавших. И Чуя молчит. Дазай слышит лишь его порывистый вдох и то, как напрягаются мышцы, пуская рябь по воде. — Такой же маленький и злой, — осторожно продолжает Дазай, которому голову напрочь отшибло. Телеграмма была о нём. И Чуя молчит. — Одасаку бы мне всегда ответил, — дует губу Дазай. — И Куникида тоже. Чуя молчит. Сглатывает еле слышно, но Дазай слышит всё. Замечает, как дёргается кадык. — Чуя так уродливо молчит... — А что, блять, сказать? — смотрит ему в глаза Чуя. И Дазай понимает, что смерть никогда не была так близка. Настолько прекрасна в своей сущности. — Давай, ну, чё мне сказать? — Куникида-кун бы знал, что сказать! — драматично причитает Дазай. — Да он вообще ебать умный, — огрызается Чуя. Вода всколыхается неосторожно. Предвещанием. — С ним бы и поехал. — А я не знаю, почему слизняк увязался за мной, — неосторожно ляпает Дазай. — А ты никогда и не знал насчёт меня, — выплёвывает Чуя. — Даже не задумывался. — Не знаю, при каких обстоятельствах мне стоит вообще думать о Чуе! — Да я знаю, — выдыхает он злобой. — Знаю, что нахуй вообще ехал сюда. Видишь ли, изначально знал. — Чуя так легко заводится... — А ты так легко строишь из себя долбоёба, — шипит Чуя. Получается агрессивно, пассивно, не как у котёнка. Тут самый настоящий лев восстал. — Оскорбление! — парирует Дазай. Понимает, что лев сожрёт и не выплюнет. — Знаешь, что? — Что? — давит из себя Дазай, и знает: конец. Ничего. Совершенно ни-че-го. — Иди нахуй, — говорит Чуя. И молчит. Молчит , потому что сказать больше нечего. Потому что дальше он вылазит из бассейна, а потом наспех оборачивается полотенцем, а после захлопывает за собой тяжёлую прозрачную дверь. И Дазай в ответ может лишь только моргнуть. Объявление: он всё похерил.