Мертвецов у нас сжигают

— Мой друг, это — мой друг. Ну и наоборот. Это — тоже мой друг. С формальностями покончено. Мы тратим некоторое время на знакомства и поклоны. Модель взаимодействия трех элементов системы — вепольная — с нежелательным эффектом в виде чудовищного смущения, которое испытывают два из трех, невидимое для последнего. Тот слишком ветренный и не слишком трезвый, чтобы заметить такой хрупкий нюанс, как мимолетные многозначительные переглядывания. Некоторое время Бай Чжу, давая фору мне и моему смущению, видит перед собой два низкорослых пятна, голосящих, как ненормальные, пока со вздохом облегчения не надевает очки так аккуратно, словно они могут обратиться назад в сыпучий кремний. Я вспоминаю коридор, по которому неслась, кажется, бесконечность, и со стыдом думаю — может, он шел на ощупь. Не знаю, сколько у него минусов или плюсов. Я успокаиваю себя, как могу: «Какой же ты чуткий и тактичный товарищ, ни разу не озаботилась спросить друга о его проблемах со зрением». Венти весь вечер старательно избегает полного своего одичания, потому и тянет ладонь для приветственного и подобающего нормам приличия рукопожатия, но, когда поднимает глаза, по какой-то причине застывает. — Молодой человек, выглядите вы не очень. Может, вам нужна помощь? — Здравствуйте, — заторможенно отвечает Венти. — А мне про вас Тао много рассказывала. Нихрена подобного. Венти приоткрывает рот, не спеша освобождать ладонь из цепкого рукопожатия. Он чуть розовеет и начинает приходить в состояние разморозки, когда ловит его выжидающий взгляд. Он пьян, конечно, и есть вероятность, что в хмельном расфокусе ему явилось чужое лицо, лицо того, кого он на самом деле хотел бы сейчас увидеть. Венти вальяжно отходит на пару шагов, раскинув руки: — Добро пожаловать на «летальную веранду»! «Летальная» веранда — ровно тридцать шесть продольных полированных досок, искусно приколоченных новомодным методом «без использования гвоздей» — выглядит пустой, и при должном воображении годится для чего угодно: от групповой йоги до марафонских забегов по кругу. Мы втроем подходим к ограждению и каждый, с разным углом наклона, смотрит вниз, туда, где черная морская пена с остервенением пытается разбить скалы. Я чувствую фантомные соленые брызги на коже. Ограждение угрожающе поскрипывает. — Так вот почему она «летальная»! — Бай Чжу нарушает тишину, а потом поворачивается к Венти как бы за подтверждением своей догадки. Венти запрокидывает голову и звонко смеется — так смеются те, для кого страдания и стресс являются чем-то вроде анахронизмов — выцветшие, запыленные и изъеденные молью абстракции. Но я-то знаю, что это — наигранное. — Ага! И ведь никто до сих пор не полетал! Даром что название смешное. Я борюсь с желанием проорать с веранды что-то поэтичное («Кто вслед за Фергюсом готов/ Гнать лошадей во тьму лесов?»), может, цитату из тех жизнеутверждающе-радостных журналов по саморазвитию, что в последнее время штурмом взяли книжные («Не позволяй пересудам толпы остановить тебя — живи сегодняшним днем, задирай подбородок, живи, сука!»), или, на худой конец, что-то вызывающее и вульгарное («Хочу жрать!»), чтобы уж наверняка получить достойную причину покинуть это заведение. «Госпожа Ху — истеричка с бредовыми идеями величия, — скажет впоследствии менеджер. — Мы несем репутационные потери, просто дыша одним с ней воздухом». — Золотой час, — тихо говорит Бай Чжу. Верно. Солнце машет на прощание радиально оттопыренными пальцами, чтобы спрятаться за горизонт, укрыться в морской воде и позже прямоугольным разлинованным светом появиться в каждом окошке гавани. Я думаю, какой же долгий будет спуск на неудобных туфлях. Какой же одинокий, или, если мне все-таки хватит смелости не сбежать отсюда, тягуче-неловкий. Бай Чжу будет идти рядом, помалкивая, а я буду стараться вести себя тихо, чтобы случайным звуком не потревожить его мысли и не всколыхнуть в нем желание облечь в слова висящий между нами вопрос: «Зачем ты это сделала?». — Вен-вен, нам очень нужен твой совет… — спокойно говорю я, пытаясь носком туфли оттереть воображаемый кусочек грязи. — Я даже не уверен, что вопрос твой пойму… но валяй, — Венти тратит на ответ около двадцати секунд, подмигивая, почему-то, Бай Чжу. Я пересказываю всю историю сначала, в своей манере добавляя бесполезные детали: «С таким может помочь только директор Ху», мозговой штурм в аптеке, ветряные астры и СЕСИЛИИ, побег из цепких лап лечащего врача, охота на воображаемых демонов, ожоги, семейный ужин и, конечно, те слова про «великие культуры», которые Генрих обронил в жесте издевки, одновременно бросив мне вызов и заранее иронизируя над моей невозможностью на вызов достойно ответить. — Не, — говорит Венти сразу же, как я замолкаю. — Что значит «не»? — Объединить две традиции разных регионов? Сочетание, как соль и сахар. Как пелось в той балладе: «Этот город соткан из цветов, этот город создан из камней». Целесообразнее было бы обратиться к Архонтам, только есть беда: один мертв, второй шатается, не пойми, где. Вопрос исчерпан? Потом, после небольшой паузы, во время которой мы с Бай Чжу переглядываемся, я — со смущением, он — со вполне искренним удивлением, Венти бьет кулаком по перекладине: — Как мой земляк сказал, так и будет! Венти только подогрел мое любопытство столь резкой отповедью — он то! — человек, который читает правила исключительно для того, чтобы их поизобретательнее нарушить, и меня такое непопадание в характер приводит к полярным выводам: я — либо гений высокого полета, либо идиотка редчайшего пошиба. — Вас нужно познакомить с вашим земляком поближе, — говорит Бай Чжу. — Ведь мы честно пытались понять причины его категорического отказа от кремации. — он невинно пожимает плечами как бы в жесте оправдания: мы действительно «честно-пречестно пытались», и правда «очень-очень хотели понять себе недоступную культуру», но «своевольное дитя Мондштадта оказалось злой букой», и теперь мы «в дерьме». — Да! Точно! — восклицает Венти, пригласительно раскрывая руки словно для объятий. — Нет, сами посудите, а кому захочется стать пеплом? Ну это же как-то грустно, нет? Я клянусь, если Бай Чжу скажет Венти «сидеть», тот охотно это сделает, да еще и вкусняшку начнет выпрашивать. — Что это?! — невпопад кричит Венти, и тема в который раз переводится: мы вдвоём словно играем в мяч фокусом беседы, пока Бай Чжу невозмутимо наблюдает за его дугообразным полётом над своей головой. Если кому-то пришло бы в голову пройти взглядом по всей поверхности балюстрады, он бы обнаружил объект, нарушающий стройную, почти психотическую симметрию веранды – сиротливый портсигар, рукой рассеянной владелицы оставленный без присмотра. Почему-то на меня это нагоняет печаль. Венти накрывает лицо ладонями и тянет кожу, выставляя на обозрение внутренние стороны своих век: — Ох, если это портсигар! Умоляю, скажите мне, что это — портсигар. — Это портсигар, — Бай Чжу сдержанно кивает. — А портсигар это не что иное, как братская сигаретная могила, верно? — в прострации говорю я. — Бай Чжу, пожалуйста, ты можешь постоять на шухере? — На чем постоять? Он выглядит изумленным, как будто старше меня раза в два и с искренним рвением пытается освоить молодежный диалект. А я, глядя на него, вспоминаю, как пыталась объяснить Чжун Ли, почему все его дельные предложения по организации маркетинговой кампании Ваншен встречаются словами «реа-а-ально» и «ого-о-о-нь». «Как будто, — говорил Чжун Ли своим бархатным голосом, пока я в бессилии что-либо объяснить стучала кулаком по лбу. — Мои слова, что пока существуют в области гипотетического представления, вдруг материализуются от ваших неуместных комментариев. И я не стал бы вашу способность к пирокинезу делать мерилом состоятельности моих идеи, поскольку в силу вашей же неспособности его контролировать у меня реа-а-ально возникают опасения…» — «На шухере», — перехватывает Венти эстафету. — Это значит «посмотреть, чтобы свидетели не явились, и в случае опасности оперативно забить тревогу». Надеюсь, думаю я, Бай Чжу не станет спрашивать, что такого ужасного сделала тревога, что ее срочно нужно зверски забить. Я на цыпочках подбегаю к портсигару, хватаю сигарету и с такой же грацией и ловкостью бегу обратно, трофей передавая Венти. Гонец, не принесший даже дурной вести — такого и в колодец не бросить — зато с заграничным товаром в качестве извинения. — О, Тао-тао, — говорит Венти, заключая меня в свои пивные объятья. — Ты самая лучшая, я так люблю тебя, ты бы знала! Мои ребра, вероятно, не выдержат его горячей благодарности, но, когда я поворачиваюсь к Бай Чжу с умоляющим взглядом, вижу, как он потирает тонкими пальцами висок и рассматривает носки ног. Осторожно посмотрев мне в глаза, резко опускает взгляд. Зол? Если зол, на кого? Если нет зол, то почему он, такой радушный и счастливый обзавестись новым знакомым, сейчас выглядит таким смурным? Он чуть бледнее обычного, и дело ли в холодном свете? Вопросы так и сыпятся, а я замираю, пытаясь их собрать, пока вопросительные знаки пляшут перед глазами, как стая полоумных морских коньков. — Нам пора вернуться в зал, не так ли? — говорит он. Он прав: если не найти праздник, праздник сам найдёт тебя. Хотя я не вполне понимаю, что я здесь делаю, и с каждой минутой понимание это идёт на убыль. — Вы ведь нас простите? — так же говорит Бай Чжу. — Не-а, — Венти покачивается и смотрит с комичным, плохо отыгранным вызовом. — Заберёте у меня Тао-тао, я вас не прощу! Но мы все равно покидаем бедолагу, чьи возгласы перекрывают шелестящие в нутре ресторана подозрительно знакомые голоса. — Вы похожи на зеленый чай, — слышу я возмущения Венти за спиной. — А в чае растворяется сахар! Чай растворяет в себе всякие вещи, а это весьма по-злодейски. — А я люблю зеленый чай! — кричу я, смеюсь, впервые почувствовав в груди легкость, а потом поворачиваюсь. — Твою ма…

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

(Длинный коридор. На стенах сплошь — картины, выполненные мазками, и те, что издалека кажутся живописными полотнами, превращаются в мазню из точек, стоит подойти поближе. Хан и Шенли стоят в коридоре, о чем-то беседуя. За их спинами ловко прячется Шу. Они замечают Гробовщицу, и та, как бы ей не хотелось уйти, вынуждена принять участие в беседе) Гробовщица: …ть! Шенли: О, это вы! Подойдите-ка! Мы тут хотели с вами обсудить контракт. (Гробовщица подходит ближе. Доктор следует за ней, на полпути обгоняя и чуть закрывая ее от остальных) Хан: (напористо) У нас, кажется, возникло противоречие. Шу: Скорее, недопонимание. А раз уж контракт бессрочный, мелкий шрифт моя дочь читать патологически не способна, нам, как обычно, придется делать все самостоятельно. Гробовщица: (нервно) Ха! Поверьте, никакого противоречия и не возникало, кому-то придется пойти на компромисс. Знаете, как говорят в Снежной: «За двумя зайцами погонишься, ни одной лужайки не получишь». Доктор: (шепотом) Ты немного ошиблась… Хан: Кому-то? Вы еще и в состоянии неопределенности, как мне это расценивать? Гробовщица: Но ведь Генрих пока что в порядке. Может, стоит обсудить это позже? Скажем, когда он умрет. Извиняюсь заранее за отсутствие такта. Хан: (повышает голос) Бес-сро-чный контракт! Шу: Так называют контракты, которые не имеют срока, что из названия вполне понятно. Я надеялась, что вам-то это известно. Доктор: Вы не могли бы поубавить тон? Шу: Потому, когда беда все же придет, упаси Архонт. именно вы по-прежнему будете отвечать за проведение достойных похорон, я права? Я сжимаю руки и почти трясусь. Потому что карикатурные ранее злодеи (а «злодеи» они исключительно для меня) вдруг стали реальными, тени удлинились, а прятаться в поисках защиты за вычурной фантазией сил уже не хватает: резкий голос и опасность безжалостно дергают обратно. — Давайте я вам еще раз напомню, — Хан щелкает пальцами, как будто подзывая кого-то невидимого. — Вот смотрите, кто у нас оплачивает похороны? — Э-э-э, я, — отвечает Шенли. — Да, технически, я. — Он оплачивает! — Хан тычет в сторону брата. — А я тут выполняю роль его атташе. Так что я задам вопрос еще раз, на всякий случай, а вы соизвольте на него ответить. Когда похороны состоятся, как вы планируете их проводить? Хан напоминает кусок переваренной ветчины. Он обращается ко мне, но поглядывает на Бай Чжу, и в его взгляде мне мерещится: «Вразумите хоть вы эту идиотку, пожалуйста». — Вы считаете, я не сдержу слово? — Юная леди, при чем тут ваше слово?! Речь сейчас о контракте, который заключили мы и ваше ритуальное агентство! — Вы бы могли перестать разбрасываться обвинениями и решить все в мирной обстановке, — встревает Бай Чжу, как единственный адекватно мыслящий, но с успехом проигнорированный. — В контракте указано, что похороны проводятся в случае задокументированной смерти — раз. Также в документе указано, что похороны проводятся согласно требованиям клиента, а требования клиента имеют некоторые нюансы. — Какие в похоронах могут быть нюансы?! — встревает Шу. — Скажем так, если клиент наотрез отказывается быть кремированным. Шу всплескивает руками и агрессивно роняет их, так что те бьют ее по ногам. — Ничего себе новости! Может вы решили посягать на незыблемую твердыню многовековых традиций нашего региона? Может, вы станете нашим новым Архонтом? — Да нет тут никаких посягательств на незыблемую твердыню! Я пытаюсь найти решение, которое понравится всем! Хан смотрит на меня так, словно я посоветовала ему лечить головную боль выстрелом из мушкета в упор, и я понимаю, что вот — константа в уравнении из пляшущих переменных, старообрядно скроенный человек, и его переубеждать не имеет смысла. А может так же думает семья, движимые волей Хана они и упираются, когда я пытаюсь предложить им альтернативы. Широкие рукава Бай Чжу шевелятся, оглаживая мой бок, и я не сразу понимаю что он бережно сжимает мою руку. До слез простой жест поддержки, незаметный. Между моей рукой и его — два слоя тонких бинтов. Я пытаюсь сосредоточиться на перепалке — получается ужасно. — У вас уже есть решение, которое понравится большинству, — говорит Шенли. — Вообще не вижу здесь никакого противоречия. Противоречие у нас возникло бы, если бы, ну не знаю, Генрих вообще сбежал бы, и вот тогда… — Вам стоило бы обсудить все лично с клиентом, — перебивает Бай Чжу. — А из того, что я увидел сегодня, вы лишь пытаетесь переложить на другого человека ответственность за принятие тяжелого решения. И раз своего пациента я все же выписал, решение проблемы отложено на неопределенный срок, из чего следует — конфликт мы решим позже. С вашим содействием, на которое мы рассчитываем. Он, непривычно спесивый, покидает компанию так, как в романах это делает персонаж-изобличитель людских пороков: злой и красивый. По пути ровно семь раз опирается широко разведенными пальцами о стены, и тогда я запоздало понимаю всю тяжесть его состояния. А я иду в противоположную сторону. Венти по-прежнему на «летальной» веранде, сидит на полу в обнимку с колонной, как будто умоляет ее не уходить так рано и не подвергать опасности итак шаткое аварийное состояние заведения. Я сажусь на колени, рядом с ним. Потираю предплечья. Заметно холодает. — Кто-то спер каннелюры, — жалуется он. — Пошли. Я не могу просто оставить тебя здесь. — Ты меня огорошила своим неожиданным представлением твоего друга. Встреть я его в других обстоятельствах, приписал бы ему черты… — Венти пьяно откидывает голову назад, обнажая белую шею, а потом так же резко возвращает назад, чуть не столкнувшись с колонной. — Фух, я бы приписал ему черты жалкого обывателя! А зная, что он знаком с тобой так бли-и-изко, теперь не могу отделаться от своих же бешеных фантазий. — Эм, от чего? — Ну типа-а-а, он, как граф-беглец, опальный интеллигент, от него исходит а-у-ра похороненной тайны. У таких обычно кучка трупов на заднем дворе прикопана. — Не исключено. Врачебные ошибки случаются. — ОН ВРАЧ?! О нет, он еще и врач! Как вы вообще встретились? — На кладбище. Он почти сломал мне ребра, а я чуть не сожгла его живьем. Больше ни слова не скажу. Чистая правда с примесью драмы на пустом месте. Склонность приукрашивать детали прошлого, наряжать память — не такая уж и редкость; никто, кроме эйдетически одаренных, не способен выдать пронзительно-точные жизнеописания как самого себя, так и окружающих. — Я хотел сказать, что одобряю его. Я могла бы посмеяться, но вместо этого чувствую резкую ярость: — Мне не нужно твое одобрение. — Ну… — его щека оказывается приплющена колонной. — Даже если так… ты сегодня не в духе, верно? Можт, помощ-щ-щь нужна вовсе не мне? Явпрядке. Он кивает чему-то своему. Я собираюсь уходить, пока не замечаю, что глаза его поплыли и блестят уже далеко не азартом. — Как перестать разочаровывать тех, кого я люблю? — говорит он, так грустно, что у меня сердце сжимается. — Никак. Венти незримо передает мне свою печаль. Я мысленно дую на нее, а она оседает на коже и впитывается внутрь.

***

Я нахожу его. Это не сложно. Бай Чжу сидит на скамье у парадного входа, безлюдного, яркого, как маяк. У этого места есть свойство казаться пустым в потоке посетителей и холодным в самом ярком свете. Выходной наряд принимает форму изгибов скамьи, шелк похож на изумрудный водопад. Бай Чжу запрокинул голову, примостив ее прямо на спинку скамьи. Выглядит почти как мертвец, и когда я подхожу, медленно переводит на меня свои глаза-монетки. — Как ты? — осторожно спрашиваю я. — Хреново, — хрипит он. Я сажусь рядом на литую скамью — такой можно прибить или наколоть около сотни орехов. Сказанное им прорезало слух. Я чувствую себя неуютно. — Тебе бы поменьше общаться со мной. Так сказать, соблюдать гигиену речи. Уловка — самокритика, как амортизация, что смягчит его критические суждения обо мне — явно не работает. Ему не до манипуляций: он чуть бледнее обычного, дрожащими руками придерживает Чан Шен. А она тут откуда? — Совет можешь не воспринимать всерьез, — начинает Бай Чжу, и я тут же сжимаюсь от стыда. — Не учи жизни того, кто всему давно научен. Роль резонера дается неспроста, и ты ей не соответствуешь, а у блистательного остроумия есть границы. — Понимаю. — До них еще нужно добраться. Если верить трехтомнику «Остроумие и его отношение к бессознательному», «юмор заставляет смеяться, а остроумие — помассировать виски и выдать протяжное «а-а-а-а», но ни одной из этих реакций за последние минут десять, проведенные здесь, я за Бай Чжу не замечала. Выходит, с его точки зрения я — нечто надоедливое, никак не «заставляющее смеяться или задумываться». — Иногда ты настолько унизительно прав, что я хочу тебя ударить. — Что-ж, у тебя был шанс. Тишина становится неуютной и ненужной, от нее хочется избавиться всеми способами. Она сейчас вроде навязчивой гостьи: все давно попрощались с хозяевами и стоят у порога, входная дверь скрипит, а она все еще стоит в гостиной — ей жизненно важно вот прямо сейчас узнать, откуда у вас в гостиной этот роскошный вязаный ковер в цветастых фракталах. Я не могу выносить тишину, но все равно отдаюсь ей и дрейфую на ее тревожных волнах. Я осторожно кладу голову Бай Чжуна плечо. Мне нужно извиниться, так, чтобы сохранить немного достоинства. Сначала кажется, что он повалится на скамью под весом моей головы — его чуть тянет вправо — пока, мерно качнувшись к мне, он не замирает снова. — Тебе ведь нужен этот контракт, — говорит голос сверху. Теперь тихий и чуть сдающийся. — Ага, нужен, как почечная инфекция. — Не шути так. Он воображает, будто сделал веское замечание, пока я думаю о том, что ко мне обратились исключительно за неимением вариантов получше. — Бедный малыш Миншенг. — Бедный? — Оба слога я чувствую на своей макушке, там украдкой крайне удобно устроился его подбородок. — Но не в материальном смысле, и то хорошо. — Бед-ный, — бездумно повторяю я, пока голос начинает плыть и звучит, как во сне. — Он выглядел забитым, а сказать, в каком смысле, даже я не отважусь. Думаю, если я поставлю ему ультиматум: «Ты проведешь этот вечер со своей семьей или я проделаю тебе палочками для еды дырки на лице», он скажет: «Ура! Запасные ноздри на случай насморка». — Смешно, — бормочет Бай Чжу: два слога слипаются в один. — Нет, правда! — я уже держу его за локоть. — Пошли отсюда. — Это невежливо. Как мы объясним семье Ли такую вот внезапную необходимость уйти? Бай Чжу прав: проще объяснить надтреснутому куску облицовочной плитки, почему он больше не вписывается в архитектурный ансамбль. Особенно учитывая его желание везде казаться здоровее и бодрее, чем он есть на самом деле, потому что, цитирую, «как мне и моим медицинским компетенциям можно будет доверять, если я сам себе помочь не могу». Порой это раздражает. — Тебе плохо! — Мне всегда плохо. Если я доверю тебе нашу спасательную-в-кавычках операцию, ты только усугубишь наше положение. — Ну, извини, я привыкла говорить напрямую. Ты, конечно, тоже, только вот заплетаешь слова в такие кружева, что даже непонятно становится. Может, тебе пойти к ним и «позаплетать» там что-нибудь убедительное? — А ты? — А я? Я буду на аванпосте! — Я так и понял. Бай Чжу с хрустом, от которого я невольно морщусь, наклоняет голову вправо-влево и поднимается. Чан Шен с моего молчаливого согласия оказывается в моих руках и свисает, как жёсткая верёвка. — Жди меня здесь. Я жду, повинуясь наставлению: у его голоса есть свойство аккуратно надавить на тебя, заставить смирно подчиниться. И пока жду, составляю список дел, одно из которых вполне можно было бы совершить, не стой я, как замороженная, пытаясь пустить корни в гравиевую дорожку: 1) Посчитать от одного до ста и обратно. 2) Медитировать и познать экзистенциальную грань бытия, пройдясь по ее лезвию. 3) Расследовать убийство жука-рогоносца. 4) Наколоть около сотни орехов. 5) Выкурить три сигареты и подпалить четвертую. 6) Проорать матом с веранды. 7) Умереть. 8) Пропагандировать сомнительной природы исповеди спонтанно выдуманного культа. 9) Заключить контракт с кем-то более сознательно относящимся к контрактам. 10) Вспоминать лицо дорогого человека в минуту смуты, конфликта, когда тебе казалось, что весь мир против вас двоих, а оказалось, что зол он был на тебя, а злость его к миру — вторична, как вторичны произведения, написанные «по мотивам», по отношению к оригинальному произведению. 11) Раскрутить над головой рептилию, которая чудом оказалась у тебя в руках, как нунчаки. 12) Придумать список дел, состоящий из двенадцати пунктов, последний пункт из которых добавит списку самореферентности. А потом я устаю. Чан Шен дергается в моих руках, пытаясь принять удобную позу: от ее вялых ползущих движений бинт на левой руке чуть сдвигается, обнажая розовую кожу. Чему я удивлена, так остро переживая свой провал сегодня? Жонглирование в диалоге такими щепетильными темами, как «смерть», «траур» и «похороны» у людей вызывает искреннее недоумение, если повезет, или даже отторжение. Потому, когда я с упоением рассказывала о тонкостях своей профессии на вполне цивильно начавшемся чаепитии, получила в итоге лишь растерянный взгляд сидящей напротив мадам Пин, которая, после небольшой неуютной паузы, сказала лишь: «Девочка моя, у тебя все хорошо?» Было бы странно, прими меня семья Ли хлебом, солью да поклонами до земли. Чан Шен, истинный резонер, неожиданно возникает:

— Ты, как говорит молодежь, облажалас-с-ь

— А ты, как говорят таксидермисты, имеешь «презентабельный товарный вид».

— Могла бы пойти за ним, раз такая храбрая.

Я вытягиваю руки, отдаляя ее от лица. В ее глазках цвета фуксии сложно найти проблеск эмоций, она могла быть раздосадованной, могла лишь дружески подколоть. И что ей ответить? Что по какой-то причине моя храбрость вдруг оказалась исчерпаемой, и что ее остатки, те, что не покинули мое тело, мне нужны сегодня. Они пригодятся мне немного позже — я не могу размениваться по мелочам. Так же, как не могу оставить на полпути ни одно из дел. Люблю, когда все приходит к логическому завершению, и сейчас, кажется самое время. Доктор: (появляется, затравленный, и неловко машет рукой) Я все решил. Гробовщица: Ты, вроде, имеешь признаки живого существа. Как все прошло? Доктор: Лучше, чем я думал, хуже, чем надеялся. Было предположение, что им такой маневр придется не по душе, quod erat demonstrandum. Гробовщица: (передает змею товарищу с бережностью матери, отдающей няне своего первенца) Да… вот оно самое. Змея: Зато поели задарма. Вы двое уж точно. Доктор: Госпожа Сюин их беспокоит сильнее. Гробовщица: Продолжай формулировать предложения с таким печальным лицом, и я начну думать, что с веранды все же кто-то полетал сегодня (резко замирает, как будто что-то понимая, и зажимает рот руками). Доктор: Она ушла раньше нас. Гробовщица: В КАКОМ СМЫСЛЕ? МЕТАФИЗИЧЕСКИ? Доктор: Нет, она сбежала с вечера одна. Сказала, что будет ждать нас внизу. Гробовщица: Внизу, говоришь? Когда вы поговорить успели? Доктор: Ты была занята разговором со своим пылким почитателем. (Тягостное молчание с оттенками смыслов) Гробовщица: Тебе не кажется странным, что Генриха там не было? Почему его не позвали? Доктор: (ухмыляясь) Почему бы тебе не спросить у него лично?

Конец третьего действия

***

Сюин, хмурая и по-злому отстраненная от внешнего мира, сейчас подпирает голову рукой, закрытая от обзора наполовину, и улыбается. Сначала я не понимаю, что рядом с ней, на стуле — человек. Поношенное черное пальто с задранным воротом как будто само сидит, полами подметая мостовую. Потом замечаю пшеничные волосы, невротичные широкие шесты черных рукавов, и уже после — скрещенные под столом лодыжки ног настолько длинных, что те почти выглядывают из противоположного конца столешницы. Вокруг мужчины почти видимой аурой расплывается слово «отъебитесь». Давно не виделись. — А он кажется еще тоньше, — говорит Бай Чжу. — Это все из-за пальто. Ну хоть обувь надел, уже прогресс. Хоть ведем мы переговоры с Генрихом и Сюин достаточно долго, я ни разу не видела, как они взаимодействуют друг с другом. Выражаясь терминами Бай Чжу, смею предположить, что Генрих — взрывчатая кислотная субстанция — находит покой в инертной щелочной среде Сюин, и вместе эти реагенты рождают нейтральную, хрустально-прозрачную взвесь. Я крадусь под покровом тени от торца здания, уповая на слепящие яркие фонари, цепляющиеся за карнизы. Проверив обстановку, подзываю Бай Чжу. Потом выпрямляюсь и театрально подхожу к столику, мысленно репетируя реплику: «Оу, какая неожиданность, кто эти обворожительные незнакомцы, бла-бла», и явно успеваю только к середине разговора. — …подобие бомонда. Я помню, как лежал на столе, вусмерть пьяный, и цитировал что-то из Тео Юргена (Син Цю упоминал его, как автора вполне сносных романов о взрослении и утрате, да и сама биография автора непрозрачно намекала на его в этом вопросе бесспорную подкованность: Тео оставил отрочество уже в двенадцать, познав тонкости жизни к восемнадцати, пока Смерть не взяла свою дань, наказав не по годам просвещённого молодого человека). Библиотекарь ворвался и разогнал нас однажды, и все из-за Авраама. Не горланил бы он так на весь Сумеру, мы бы продолжали в том же духе. Нет, конечно, собрания в чужих опочивальнях продолжались с тем же размахом. Но это не та эстетика. — Я бы все отдала, чтобы побыть студенткой. Образование хоть получить, — мечтательно произносит Сюин, пальцем катая пустую бутылку по столешнице. — Получишь еще. У меня был однокурсник на десять лет старше. А потом Сюин, предательница, замечает нас и хитро щурится. Хоть лица Генриха я не вижу, понять, что они оба о нашем присутствии теперь знают — несложный вывод. — Про директора Ху говорят, — Генрих повышает голос и издевательски-медленно поворачивает голову, моментально цепляясь за меня взглядом. — Если она где-то появляется, там что-то точно пойдет не так. Так, о чем я рассказывал-то? Меня потом друзья научили тонкостям настройки Акаши, так, чтобы проводить параллельную локальную сеть между терминалами и передавать никем не замеченные сигналы, — Генрих делает взмах рукой, проигнорировав мой озадаченный взгляд, как будто информация эта является чем-то расхожим. — А я научил своих товарищей пить всю ночь так, чтобы на лекции с утра приходить бодрыми. Равноценный обмен? — Считаю, более чем, — неуверенно отвечаю я. Из четверых здесь на ногах, как провинившееся дитя, стою только я. Бай Чжу молча садится (вернее сказать "падает") напротив Генриха, случайно пнув его лодыжку. Потом "извинительно" оправляет одежды и смотрит поочерёдно на каждого: не заметил ли кто. — Помнится, я назвал вас психопаткой. От своих слов не отказываюсь, — говорит Генрих, стараясь сквозь звонкий смех Сюин хотя-бы изобразить подобие «вежливой громкости». — Что вы там устроили? Генрих, говоря «мы», что странно, имеет в виду нас обоих. Он достает портсигар (двойник и виновника, и цели моих ресторанных похождений!) и кладет, как вещдок, как неопровержимое доказательство чьего-то знатного проёба, на стол. Чуть помятая крышка звенит о столешницу. Пусто. — С утра он был заполнен, а тут, прямо перед вашим рандеву, я предугадал, что ни одной сигареты не останется. Пришлось писать на них записки, чтобы кое-кого совесть сожрала, — абсолютно беззлобно, с нажимом говорит Генрих. — Они импортные. Не скажу, откуда, но такой забористый табак есть только в одном регионе. Не здесь, — Он приподнимает брови и выразительно глядит на пространно посвистывающую Сюин. — Как же так вышло? — Не зна-а-аю-ю… — тянет Сюин, игриво накручивая прядь волос на палец. Генрих, который пишет письма на сигаретах, жест двоякий, воровской и джентльменский, меня приводит к неопределенным эмоциям, как и без приступов совести тырящая его сигареты Сюин. Идиллическая клоунада, думаю я, или так действительно выглядят те попадающие в краснокнижную категорию «вторые половинки» пары? — Всё, что я могу сделать - заранее попросить прощения, – говорит Бай Чжу. – А самое главное - ни к чему конструктивному мы не пришли. — Знаю. С ними бывает тяжело договориться. — Вы не участвовали в организации нашей свадебной церемонии, — добавляет Сюин. — О, это точно! — Ваша семья все же оставляет контракт с ритуальным бюро, — продолжает Бай Чжу. — Я с ними поговорил (я замечаю в его голосе легкий нажим, как будто он бросается в меня обвинениями, но стоит ли сейчас доверять моим чувствам?). В любом случае, раз контракт оказался бессрочным, у нас будет время подумать над вашей волей. Генрих молчит. Я хочу сказать хоть что-то дельное, только идей нет. Желание сказать что-то дельное оказывается желанием сказать хоть что-то, в принципе. — Вот что. Проблемы нужно решать по мере их поступления, — наконец говорит Генрих, откидываясь на спинку стула. — Перейдем сразу к делу. Сколько дней труп находится в более-менее цивильном состоянии прежде, чем начнет разлагаться? — Несколько дней, — отвечаю я, коченея. Волоски на шее поднимаются, и я подрагиваю. — Зависит от содержания. Как правило, при соблюдении подобающих условий хранения, два-три полных дня, – от того, как Бай Чжу заворачивает мой ответ в лаваш из канцеляритов, я усмехаюсь. Не искренне. — В ваших профессиональных компетенциях не приходится сомневаться, а потому мне ясно: у вас будет три дня, чтобы придумать решение. А сейчас тему предлагаю закрыть. Кто за? Три руки, не считая Генриха. Впервые на моих глазах в микрокосме одной незатейливо сооруженной резной столешницы расцветает пышным цветом демократия. Процесс подъема на ноги для Бай Чжу становится все труднее. Я помогаю ему встать. Потом в голову на полной скорости прилетает интересная мысль. — Генрих! Слушайте! Это не про смерть, обещаю, — говорю я, пока осенившая меня идея не успела показаться мне глупой. — Дело в том, что мы в ритуальном бюро устраиваем лекционные вечера. Публике нравится искусство, особенно литература, а вы… ну, в общем, пользуясь случаем, хочу вас пригласить! — А ваши подчиненные не будут смущены тем, что им лектора потом дружно кремировать? — Да не беспокойтесь, — говорю я и отмахиваюсь. — Они привыкли. — Точно, для них это – обыденность, — подыгрывает Бай Чжу. – Классический вечер вторника в Ваншен. Мне даже свечку дали подержать. — Да даже если так, меня больше интересует контингент. Они знают разницу между белым стихом и верлибром? Способны ли они уследить за ходом лекционного занятия без толкового словаря под рукой? — Он хочет сказать, что согласен, — помогает Сюин, одной легкой фразой сминая этот потенциально бесконечный диалог во вполне результативную беседу. — Солнышко, мы уезжаем! — Генрих, обращаясь к ней, разводит руками. — Как бы я не был польщен вниманием к своей персоне non grata, все же менять планы я не собирался! А вот если через месяц… — Через месяц? — переспрашиваю я. — Ага. Только если мой лечащий врач придет, конечно. Лечащий врач оживает, плавно потягивается и переминается с ноги на ногу. Он тускло улыбается и вместе с этим согласно кивает: «А как же иначе, мой ненаглядный?» — Я буду ждать! — говорю я, может, даже пищу в степени крайнего восторга. — О, не сомневаюсь, — Генрих снова откидывается на спинку стула и говорит с чарующим добродушием. — А теперь проваливайте оба. — Что, — говорит Бай Чжу, в приступе удивления где-то потеряв вопросительный знак. — Вы меня слышали! У нас здесь семейная идиллия, вы ее рушите. Не вписываетесь в наш диалог тет-а-тет, а потому я вас настойчиво прошу покинуть наше общество. Сюин хохочет, откинувшись назад, и уже готовится упасть со стула. Я теряюсь.

***

Когда листья, как полупьяные, кружат в танце и падают к ногам, я туфлями ломаю их тоненькие стебельки-спинки. Те, что приклеились к подошве, словно умоляют пощадить расстилающийся передо мной ковер из братьев: а не везет почти никому из их ветвистого семейного древа — сейчас мне показалось ужасно важным наступать только на листья. — Пока ты меня искала… Я продолжаю смотреть под ноги и тихо посвистывать. Ноги почти отваливаются. — Я встретил Миншенга. Он задал мне вопрос. Конечно, сказал он это своим милым детским голосом, а меня его вопрос разбил на части… Ветер тоже тихо посвистывает в унисон, а потом стремительно идет в наступление: листья уходят из-под ног. Он же и почти уносит слова, так, как будто ему это ничего не стоит: — Он спросил: «А я тоже умру, как дядя Генрих?» — И ты его разубедил, — я нахожу в себе силы повернуться. Бай Чжу – змея в темноте обвита вокруг шеи, как удавка – похож на призрака в пограничье между сном и пробуждением, когда разум бесится в попытках собрать чьи-то родные изгибы лица, истаивающие кусочками акварельной краски в воде. Может, на Божество, истово благоволящее людям, иногда очаровательно безалаберное и всегда — сильно уставшее. На своего же чуть более раскованного доппельгангера? — Напротив. Я представил, что я — это ты. Оказалось, что объяснять ребенку такие фундаментальные философские принципы — проще простого, когда ты — это ты. Я пытаюсь поймать луну в кружок из пальцев. В кружке появляется змеиный желтый глаз. — Имеется в виду «когда я — это ты», — говорит змеиный глаз. — Ты духовно притворился мной, а я такое расцениваю, как кражу личности, — я опускаю руки аккуратно, чтобы ненароком не задеть его лицо. — Прощу тебя, только если пародия получилась достоверной. Ну-ка изобрази меня. — Не похоже, чтобы во мне скрывался лицедей, — Бай Чжу потирает подбородок, усмехаясь. — Только если ты не обидишься. — Нет-нет! — я подпрыгиваю несколько раз, как напружиненная, и хлопаю в ладошки. Его игривое настроение, как панацея от страшной усталости, передаются и мне. Сначала Бай Чжу отходит на пару шагов, с ним же уходит легкое и еле осязаемое тепло, за которым чуть тянется моя рука. Он упирает руки в бока и выставляет бедро: — Блин, этот вечер — скука смертная, сдохнуть можно, но эта наша ссора… — Бай Чжу поднимает руку в локте и сгибает кисть в жесте «ах, полно, сударь!» — … была последним гвоздем в крышке гроба. Полная срань.

— У тебя талант!

— Я никогда не говорила «полная срань». — Говорила, много раз, — мягко возражает он со всем своим сахарным простодушием. — Ты была почти без сознания. Я пытался с тебя снять обгоревший пиджак, а ты бормотала какой-то бред. Что я такого могла набормотать Бай Чжу во сне, и не записывал ли кто это под диктовку, чтобы после шантажировать меня на рыночной арене, по кирпичикам разбирая мои мечты о монополизации похоронного бизнеса? — Что я еще сказала? — Ты? — переспрашивает Бай Чжу заранее заданную информацию. — Ты утверждала, что при нынешнем состоянии кредитования населения нас ждет экономический коллапс, как шестнадцать лет назад, что-то про введение прогрессирующего налога, приватизацию горнодобывающего сектора, потом процитировала поэму «Змееносец», написанную «сексуальным четырехстопным ямбом», а еще ты назвала меня красивым и обещала, что заплетешь мне косички. И, конечно, после каждого блока информации повторяла, как заклинание, «полная срань».

— А еще умоляла показать ей, как делается акупунктура.

— Ты — врун. Вы оба, — после паузы говорю я. — Я никогда не считала, что горнодобывающую промышленность нужно приватизировать. — Ты — тоже врунишка. Я не вижу косичек. Луна неотрывно следит за мной. Она говорит: «Я знаю, о чем ты думаешь сейчас. А еще, это покажется не в тему, конечно, но я слышала все твои потрясающие песни в ночном лесу. Думаю, с твоим поэтическим даром ты найдешь правильные слова, девочка». Я красноречиво молчу, выжидая, пока сердце перестанет так колотиться, чтобы задать вопрос: — Ты бы сказал мне, если бы я тебя разочаровала? — С каких пор тебя волнует мнение других людей? — Мне плевать на мнение других людей. Я хочу знать твое. — Послушай! — Бай Чжу берет меня за плечи оглядывает с ног до головы. — В тот день, когда мы встретились, я разочаровался в тебе сразу же, — на его словах я издаю невнятное междометие. — Потому, что бы ты не сделала, на такую низость, как на кладбище тогда, ты уже не способна. А я тех пор наблюдаю лишь прогресс. — Это ты меня так утешил? — я усмехаюсь. — Нет, я лишь даю искренность, о которой обещал, но так и не предоставил. Лучше поздно, чем никогда. Я молчу. – И я бы очень хотел поговорить с тобой еще, но мне так хочется спать... Бай Чжу с удивительным проворством шагает по ступеням; устрашающих видов ночной вход в аптеку норовит поглотить его живьем, и там, в кружках света, он снова обустроится среди свитков, сухоцветов и склянок ортогональных форм, уснет в куче бумаг и проснется чем-то привычным, раздражающе собранным. — Стой. Он замирает на середине лестницы в полуобороте и смотрит устало, но обеспокоенно. Свет луны обводит его по контуру. — Мне кажется, я влюбилась. «Мне кажется» — спасительный подгнивший канат, который с вероятностью пятьдесят на пятьдесят порвется в руках утопающего. Бай Чжу делает худшее, что мог сделать — тихо смеется. — Прости, — он чуть наклоняет голову и смотрит сверху-вниз. — в таких делах я не советчик. Лучше бы он просто ушел. Или притворился деревцем. — Ты дурак! Он все понимает, а я понимаю, что он понимает, когда наполовину прикрытые веками затененные глаза округляются и печально блестят. Бай Чжу открывает рот и что-то говорит, чуть отворачивает лицо, прикрывает глаза, потирая переносицу, как будто раздумывая, хоть знает свои слова заранее, как добросовестный актер знает все свои реплики, но ответ я чувствую заранее, хотя не слышу ничего. В какой-то момент он складывает ладони словно в молитве, и я невпопад киваю. Мой невнятный ответ позволяет ему без зазрений совести наконец попрощаться, и Бай Чжу, конечно, уходит. В итоге это — то воспоминание, которое поджидает в закоулке памяти (какая посредственная метафора), чтобы ночью явиться во всех деталях, может, надуманных, и заставить кричать от стыда в подушку. А поэтому я ухожу сразу же, отказывая себе в какой-либо надежде.

***

Я постоянно проверяла мир на прочность, и он ломался слишком часто, чтобы не привыкнуть к подобному. А сейчас мир смягчился, стал субтильным, прогнулся на одну неуклюжую минуту, чтобы вернуться прежним. Ничего и не изменилось. Сердце замирает, уже в который раз, когда я слышу шаги. Торопливые. — Ох! — выдыхаю я, когда кто-то почти падает мне в руки. — Больше никогда не заставляй меня бегать за тобой. Прошу. Бай Чжу пахнет болезненной пустотелой сыростью с какими-то формалиновыми нотками. Он запыхался, держится за меня, и пока он обнимает меня, я погружаюсь в шёлковый кокон и мягких тканей и холодных печальных запахов. И даже открыв правый глаз – левая сторона лица прижата к его груди – за его волосами, которые в тени похожи на резкие чернильные росчерки, я не вижу ни неба, ни обдуваемых ветром пустых улочек. — Это прозвучало двусмысленно, – на выдохе звучит мой голос. Теперь на моем месте – аморфная субстанция в виде человека: ни голоса, ни слуха, остается только мягкое тепло, но и оно – не ее вовсе. Она покинула тело, она как будто видит себя со стороны, и в этом образе её искренне удивляет все: коса почти до пят, в которой спрятались крохотный лепестки декоративных цветов, платье, одновременно деловое и легкомысленно-вечернее, под стать хозяйке, ноги, по-детски сведенные в носках, а тонкая полоска лба выглядывает из-за плеча какого-то мужчины. Ее ведь даже не видно почти. Она являет себя черными фрагментами в белых, окутанных атласным светом одеждах. Но она так сжимает его талию, что кажется, сейчас он сломается напополам или уйдёт навечно. У него глаза светятся в темноте, в них скользят игольчатые блики. А для неё эти глаза похожи на медовые лужицы. На жидкий свет. На поталь с продольными трещинами. Она знает: стоит ему потянуть спину или, не дай бог, резко повернуть голову — Смерть уже за углом готова закрутить его в вальсовом квадрате, а потому, оберегая его хрупкость, она из последних сил придерживает его, подставляет плечи, позволяя ему откашляться, извиняющимся взглядом встретится с её выжидающим, искать на лице не озвученное позволение. Она, может, немного кривится — сцена походит на оную из бульварного романа, где импозантный мужчина среднего возраста сжимает в пылких объятиях анемичную рыдающую девицу. Она не отождествляет себя с «рыдающей девицей», она всего-то чуть краснеет. Ей хочется плакать, то ли от облегчения, то ли от радости. Эта девушка — можем ли мы судить её? — только что чувствовала, как её сердце прошлось по битому стеклу. «Я думал, что тебе сказать, пока бежал, — слышит она, так же отчетливо, как треск осколка. — Но ничего лучше не придумал». Она пытается, безуспешно, спрятать глаза за ресницами и увести их в пол. И он, сам того не понимая, делает то же самое: оба теперь смотрят в одну точку где-то между носками своих ног, как будто там — подсказки, кусочек сценария, который оба забыли выучить. «Чан Шен сказала поговорить с тобой, — также слышит она, пока он вторым своим жестом отмахивается от первого: пальцем, не глядя, попытавшись показать в сторону аптеки. — Я расстроил тебя. Малодушно испугался сам, а еще, это глупо, но не хотел спугнуть тебя. Я и правда дурак». Она смеётся, впервые легко, без примесей страха, горечи или ревности. Люди дышат так, как она смеётся сейчас. «Ты весь день был храбрым за меня, а я лишь возвращаю долг. Думаю, на двоих нам храбрости хватает вполне». Она ведет головой в стороны в милой попытке чуть растолкать его цепкие объятья, и так замершее в их двоих мирке время снова начинает ход. Она же и аккуратно притягивает его к себе. У ее тела, внахлест покрытого широкой тенью арочного прохода и его острой тенью, поменьше, сейчас от волнения разорвется сердце. Она осторожно целует его и не понимает поначалу, почему ничего не ощущает. Она-то наивно думает, что оберегает его сильные чувства, а это, если подумать, не более чем проекция. И мы могли бы восхититься ее девичьей трепетностью, если бы та взвешенная в неопределенной координате пространства точка, где сейчас находится её сознание, не злилась бы на подобные формулировки: "Слишком слащаво, не драматизируй, ты просто поцеловала его". Она не должна знать, что ему неловко от ее обнаружившей себя неопытности, и огорчать ее этим наблюдением не стоит, но эту неловкость он даже находит милой. Его лицо, когда он отстраняется, не удовлетворённое, уставшее или безнадёжно влюбленное, нет – оно искрит лукавством. Он, вероятно, думает, что неопытность её вполне поправима. Про поцелуй она и не вспомнит: «Потому что, — начнется оправдательный монолог. — Я была готова уснуть в тепле твоих рук тогда и уже видела как из облаков растут ввысь воздушные замки посчитала всех овец и сбилась на сотой и пусть даже та отрезвляющая словесная пощёчина меня разбила на долгие минуты что ты поднимался по ступеням и бежал обратно сейчас я вновь вернулась в то теплое сизое утро пропахшее шалфеем что провела с тобой когда-то …» — но этот поток без пауз и интонаций озвучен не будет. Невольный свидетель, заметивший застрявший в зеленых волосах листок, и потянувший было руку, спешно её одергивает — герои картины намерены оставаться в своем вместилище набором размытых очертаний и домыслов, сделанных не ими, но про них. Такую тонкую гармонию страшно нарушить. Она не знает, что будет делать завтра, но знает, что хочет сделать сейчас — на налитых свинцом ногах пролететь гавань, игнорируя мозоли от двух зеркально-симметричных орудий пыток, что прозвали «туфлями», жмуриться от множащегося в слезах золотого света, забраться на утёс, миновать гравий, который делает приятный слуху «шурх-шурх» (может, немного поводить ногой по земле, прежде, чем вернуться к первоначальной цели восхождения), забежать на веранду, которая, как язык, высунутый морю, выступает за грань скалы и щетинится рядами колонн красного дерева, пока чей-то ветренный дух бродит там до сих пор, опереться на опасливо скрипящее ограждение и заорать, что есть сил.