Мертвецов у нас сжигают

– Хочу апельсиновый сок. Венти пришел раньше на два часа, и видимо, недооценивая или не желая полагаться на мои умения развлекать его в особо тоскливые периоды ожидания, решил от скуки напиться. По коридору прямо неловко выглядывает кусочек слабоосвещенной кухни: неделю назад я выплавила около полусотни свечей с натертой в воск апельсиновой цедрой, так что теперь подрагивающее пламя из последних сил освещает ее скромное пространство, перегоняя рваные синие тени между стеклянными банками, развешенным сушеным чаем, дня два немытым казаном и обветрившимися нарезанными огурцами. К рабочей кухне отношение в ритуальном бюро весьма потребительское. На столе стоял хрустальный графин с апельсиновым соком, а под столом, в выдвижном ящике, Венти припрятал металлическую флягу с едко пахнущей жидкостью. Сначала я до последнего не хотела верить в то, что передо мной «огненная вода», пока не попробовала ее неразбавленной. Горло опалило и тут же согрело пьяным теплом, а желудок начал заходиться в припадке. – Дурочка, – сказал Венти, поглаживая меня по голове. – Никогда не пей такое, не разбавляя. Потом он выставил передо мной раскрытые ладони, сложил пальцы в симметричные буквы V и изобразил слишком драматичные кавычки в воздухе, напевая: «Хочу апельсиновый сок». – Да, мне не помешало бы, – сказала я, отрываясь от стакана с водой. – Не, это наш с тобой секретный пароль. Если хочешь прийти сюда и немного расслабиться, говори «хочу апельсиновый сок», – Венти поскреб ногтем поверхность графина. – Ну и мы с тобой приходим сюда и культурно проводим время. «Хочу набухаться» было бы проще, только Венти испытывал детскую потребность превратить все, что угодно, в развлечение, а что самое ужасное – знал, что я охотно поведусь. Спустя два часа после инцидента с огненной водой в очередной раз прозвучал секретный пароль, и мы по очереди, не привлекая лишнего внимания моих подчиненных, снова исчезли на кухне. Венти одет в уродливый растянутый свитер с вышивкой из белых остролистых цветов, кисти прячутся в нем каждый раз, когда он опускает руки. Он смотрит исподлобья чуть покрасневшими блестящими глазами и лыбится. Фляга за два часа заметно поубавила в весе. Обговоренная нами безопасная пропорция «3 части сока, 1 часть огненной воды» его некрепко держащей флягу рукой постепенно превращается в «1 часть сока, 3 части огненной воды», пока я мягко не оттягиваю его запястье. – А ты ведь вырядилась так, словно кто-то в пантеоне Архонтов пригрел тебе рядом с собой теплое местечко, – говорит он. Мы чокаемся, потом Венти неловкими поднятиями локтя, как в утином танце, пытается бессловесно намекнуть на брудершафт, только я залпом выпиваю. – Сян Лин итак считает нас парой, – говорю я, пока лицо кривит от горечи. – Я просто люблю делать людям, которые этого заслуживают, комплименты, которые они давно должны были услышать. Венти растягивается на столешнице, так, что его голова свисает с края – шея как будто сломана, остекленевшие приоткрытые глаза безынтересно обводят дверной косяк по контуру. – Ты вот-вот проиграешь в «Вопросах», – бормочет он. – Напоминаю, что у тебя от силы дня три. – Пока что моя очередь мстить, – я опираюсь на столешницу, левой рукой потрясываю флягу, проверяя, как содержимое бьется о стенки. – Валяй! – Венти резко поднимается, переоценивая возможности своего несуществующего пресса, а потому снова падает на столешницу. – Ты влюблен в кого-нибудь сейчас? Время на ответ: три секунды. – Да. Я даже не успеваю загнуть хотя бы один из трех пальцев, что выставлены перед его лицом. – Разумеется, речь не о тебе! – кричит он. Я смеюсь. Тело согрето терпким, чуть горьковатым коктейлем, в свой стакан я закинула дольку имбиря, и теперь все в районе сердца как будто желейное, покалываемое парами спирта. Произошло всеобщее помешательство – все оказались влюбленными в кого-то, немного рассеянными и какими-то нервными. Я замечала признаки и за собой, когда с утра пыталась отодрать от щедрот политые лаком персиковые лепестки от столешницы (без защитного покрытия, конечно, потому что в какой-то полудреме забыла постелить бумагу), и за Венти, который признавался мне, что, если фляга закончится, есть и вторая, только он забыл, где ее спрятал. Выяснилось позже, что «спрятал» он ее на постоялом дворе. В ритуальном бюро расцветает прекрасная атмосфера, чтобы оставить материальный мир и предаваться размышлениям о вечном. Я смотрю в проем, туда, где коридорные линии тянутся к общему холлу, там между стоящими в кучках вежливо беседующими людьми вижу, как развевается подол чьей-то яркой юбки. Смутно предполагаю, что это Юнь Цзинь. Потом я замечаю высокую фигуру, длинные зеленые волосы, связанные в хвост, и мой разум говорит мне: «Да-да, это он». Его рубашку, слишком фасонистую, чтобы носить ее на себе настолько непосредственно, я намедни видела на ярмарке: перед ведущим в гавань мостом выстроились караваны и телеги, груженые иностранными товарами. Мы прикупили там что-то стоящее, даже я, обычно бережливая, позволила себе небольшую роскошь в виде серебряной сойки, держащей кроваво-красный рубин, а рубашку эту заметила у какого-то пижонистого мужчины, который приехал с целью «раздать фонтейнского шика всем, кому посчастливится». Я потом неосторожно обмолвилась об этом в аптеке. Теперь выясняется, что с ярмарки добычу принесли все. Я, довольная, замечаю, как бегло Бай Чжу озирается, словно ищет кого-то, но ни в одном из лиц, находящихся в фойе, как будто не находит нужного. – Ты пялишься, – говорит Венти. – Не пялься. И я, от себя, могу лишь сказать, что ты все равно выглядишь импозантнее. Вы двое решили перещеголять друг друга? С Венти, лежащим на столе, мы производим неизгладимое впечатление своей в доску компании. Я чуть опираюсь рукой на стол, перегоняю напиток по стенкам рюмки, ставлю ее на стол; Паромщица на расстоянии одного слабоосвещенного коридора от нас с Венти поклоном приветствует Бай Чжу и рассеянным жестом указывает в нашу сторону. Он замечает нас обоих. Я поправляю галстук, мысленно добавляя себе очки импозантности, и понимаю, что словно в предчувствии опасности, перестаю двигаться. Руки так и замирают у груди, чуть сжимая кончик дорогой ткани рубашки. – Смотри, Тао, я сейчас сделаю кое-что, и сделаю это эпатажно, выразительно, а потом ты убьёшь меня. Итак, – Венти приподнимает бровь и смотрит на меня исподлобья. – Прямо сейчас я укажу кивком головы в сторону того джентльмена, который как-то неуверенно идет в нашу сторону. Потом посмотрю на тебя с двусмысленным выражением лица… Он делает в точности то, что сказал. – И после я произнесу лишь одно слово издевательски-вопросительной интонацией. – Какое? – Дру-у-у-уг? – Я убью тебя. – Я так и знал! Венти перекатывается на другой бок, повернувшись ко мне спиной. – Ты бы ровесника выбрала, конечно, но я осуждать не стану. Бай Чжу подходит к нам. С виду кажется, что он не понимает, куда ему прибиться – стол причудливым образом оккупирован всего лишь двумя людьми. – Как я выгляжу? – находится он. Венти молчит, уступая мне место для первой комплиментарной реплики. – Знаешь, ты как герой какого-нибудь интригующего романа… – я щелкаю пальцами и наставляю на него указательные пальцы. – Который читаешь только ради одного персонажа. Типа, ради тебя. – Автор убьет меня в конце? – А… ну может быть? Бай Чжу аккуратно берет флягу и принюхивается, как-то неестественно кривясь: – Молодой человек, это спирт… – Ага, все по заветам Снежной, – с задором отвечает Венти, то ли притворяясь идиотом, то ли признаваясь мне в том, какой на самом деле гадостью травил меня последние два часа. – В одной из книг на сегодняшнюю лекцию такая цитата была: «За кого вы меня держите, мессир, конечно же я налил даме чистый спирт». Вроде. Настает мой черед возникнуть. Пока в руке Бай Чжу фляга находится в неопределенном положении и не может найти себе места – то ли он сейчас поставит ее и уйдет с миром, то ли отправит содержимое в стоящий у его ног горшок с кактусом (подарок от моей знакомой по переписке: такое же ритуальное бюро, только в пустыне, необъяснимая амбициозная мечта показать чрезвычайно занятой уроженке Ли Юэ кактус и такое же амбициозное почтовое отделение Сумеру) – я спокойно беру ее двумя пальцами за крышку и пытаюсь вытянуть вверх. – Да он ведь пошутил, – говорю я. – Как будто чистый спирт я позволила бы пить у себя на работе. Здесь держат только сомелье с утонченным вкусом. В подтверждении своих слов приходится кокетливо похлопать глазами. Я чувствую, как огненная вода начинает диктовать процентов сорок действий, что я не выполняла бы на трезвую голову. Бай Чжу садится на край стола, ненамеренно сгоняя Венти. И хоть его попытки тактично не придавать значение архонтских масштабов помойке выражаются в молчании, по его бегающему взгляду я понимаю все, что он мог бы сказать в обход своему воспитанию. – Я говорила, что убью каждого, кто оставит после себя срач на кухне. – Я так вижу, бесполезно. Я киваю. Венти куда-то исчез. Будь он другим человеком, я бы глубоко оскорбилась. Но такова его натура, а заместо него – привычного теперь явления в моей жизни – поселяется ужасная неловкость. Я порываюсь было заправить Бай Чжу волосы за ухо, но, подцепив их пальцами, легонько оттягиваю их ему за голову и бросаю за спину: та прядь, которую я поддела цепкими черными ногтями оказалась длиннее, чем я думала. – Никто здесь не боится смерти. Он склоняет голову в противовес движению моей руки, и теперь его открытое лицо представляется какой-то мозаикой неопределенных и несочетающихся эмоций: в глазах что-то блестит, может, мысленный образ сдерживаемого действия… Будь я трезвой, я могла бы продолжить. Я бы даже вывалила все страницы «Тезауруса Эмоций» на стол и составила бы описание его лица из случайных нарезок. Я аккуратно тянусь с намерением поцеловать его в уголок губ – вообще-то ничего, кроме желания показать, как сильно я рада его видеть, я не вкладывала в это вкрадчивое действие, только Бай Чжу перехватывает инициативу на полпути и целует меня по-настоящему. Горчинка апельсина на моих губах чувствуется теперь еще ярче: как будто я пытаюсь передать все эти вкусы и запахи ему, понимая, что ощущаю их еще острее. И я оставила бы все так, позволила бы этой случайной нежности нахлынуть и отступить, если бы он не притянул меня за талию. Потом с самым безмятежным лицом он поднимается и за руку пытается мягко потянуть меня в сторону выхода. Подносит к губам ладонь тыльной стороной, прежде чем из-за нее выглядывает приветливая улыбка. Он действительно перевоплотился в героя романа? Это и впрямь отсылка? Или я просто запуталась в слоях интертекстуальности, которые сама себе наплела в поволоченном спиртовой дымкой разуме. Сказать что-то обличительное… эти твои... эти твои выходки… – Эти твои выходки… сам продолжишь, мне ничего в голову не идет. – Нравятся тебе? – говорит Бай Чжу, начиная с лукавства и заканчивая же появившейся неуверенностью и вопросительностью, что он старается замять небрежным наклоном головы вбок; потом сцепляет руки за спиной и пытается незаметно потянуться. – Выходка, которая мне гарантированно понравится, это наша с тобой «выходка» в гостиную, – отвечаю я с готовностью поддерживать и дальше хлипкий фасад прагматичной дамы. Все эти романтичные экивоки меня, типа, не трогают. Работники и гости, как разлетевшиеся из пуховой подушки перья, разбрелись по залу, и мое появление производит эффект эбонитовой палочки. Все плавно подтягиваются ко мне. Каждому есть что сказать, даже за что пожурить (только Чжун Ли, само собой, имеет наглость заниматься подобным при гостях) или просто выдать «приветствую», так, для проформы. – А ведь он злится на меня, – шепчу я. – Причина такая же несуразная, как в тот раз? – спрашивает Бай Чжу. – Нет, я просто записала своего непутевого ассистента на курсы повышения квалификации, в частности на шестичасовой курс финансовой грамотности. Компетентные пчелки – залог вкусного меда. Он прячет лицо в ладонях. Я долго не понимаю, смеется Бай Чжу, или рыдает от бессилия в попытках «наладить коммуникацию с молодым поколением», как сказал бы Чжун Ли. – Где Генрих? – возникает Венти, подныривая под мою руку, протянутую для рукопожатия с кем-то, кому я погодя бросила «здравствуйте». – Где мой земляк и любимый дядька? О замене подумала? – Он здесь, – говорит Бай Чжу, и тем самым спасает меня от истерики. Голова Генриха плывет поверх других голов, в сборище незнакомцев он выбрал удобную тактику притворяться таким же несведущим гостем и даже расщедривается на пару вялых улыбок туда-сюда. На полу просторной гостиной у ног гостей мельтешат тени. С утра мы вытащили из кладовой огромный рулон домотканого ковра и разложили его, раскидали подушки с кисточками и добавили таким образом в солидную симметрию нашего интерьера немного сумерского стиля. У ковра, как лодочки на приколе, стоит обувь гостей. Син Цю неуверенно оглядывает подушки на полу, его рука дергается, словно он нерешительно подает себе же сигналы поднять предметы, лежащие не на своем месте. У входа я указала разместить стол с напитками, накрытый скатертью с весьма недвусмысленными, недавно появившимися цветными пятнами. Гости, кажется, все. Не пришла лишь одна, ну и ладно. Я протискиваюсь к Генриху с четким намерением потянуть его за рукав этого уродливого черного пальто и вывести на импровизированную сцену. Мимо проносятся реплики: «А я не дочитала…», «потом мне сказали, что премия в этом месяце…», «и вообще-то он козел тот еще», «я дала себе месяц отпуска, полечить горло» («Ой, привет Юнь Цзинь», «Привет, дорогая моя»), «а где директор?» («А вот и я, не ожидали?», «Ой, а мы-то думали, вы задерживаетесь»), «Доктор! Я как раз о вас и думала» («С минуты на минуту начинаем уже, так что отпусти его, пожалуйста, необязательно вот так сжимать руку человеку, который просто бродит в центре комнаты»), бла-бла-бла, что-то про Золотую Палату, рассуждения о вкусе пунша и концентрации в нем яблочного пюре, бла-бла-бла. Генрих ловит мой полный устремления взгляд на полпути и понимает без слов. Я перехватываю его на самом краю ковра для гостей, несколько секунд потянув время, чтобы снять обувь, он все же следует за мной туда, где я задумала место для оратора. Я мягко, но бесцеремонно толкаю его в спину и оглядываюсь снова. Точно все. Даже Ци Ци здесь. Я, поднимаясь на табурет, замечаю ее темно-зеленое платье из крепа и букет сухоцветов, зажатый в слабом кулачке. Она обмахивается им, как веером. Некоторые лепестки осыпаются ей на подол. – Рада вас видеть! – Я складываю руки на поясе, пока под моим весом робко шатается табуретка. – Новый день – новая литературная гостиная. С какой же радостью я представляю вам сегодняшнего лектора, вы бы знали! – А вы всех приветствуете с таким ажиотажем, или только «посмертно»? – возникает Генрих из-за моего плеча. Мы поравнялись, стоило мне встать на табуретку, и, наконец, обернувшись, я могу смотреть ему прямо в глаза. Кто-то неуверенно смеется, судя по голосу, Паромщица. Остальные пока не знают, как относиться к гостю – кое-кто пьяный, с языком без костей, просто не мог оставить без внимания придуманную мной сплетню о «клиенте ритуального бюро, который внезапно воскрес, дабы в последний раз освятить дремучие умы», распространил эту сплетню, как лесной пожар в засушенном районе и подлил масла в огонь деталями о надуманной причине следов от ожогов на моих руках. И сам Генрих, судя по его ухмылке, вполне доволен слухами о себе. – Нет, только тех, кто заплатил авансом. Вежливо посмеиваются все. Особенно Чжун Ли. – Вы меня обезоружили своим обаянием, – Генрих потирает руки. – И как вы увещевали (Бай Чжу на этих слова неуверенно дергает рукой, словно машинально тянется к толковому словарю, хотя я уверена, что такое слово он знает), все, кто сейчас перед нами, ознакомились со всем списком литературы. – О да! – восклицаю я. – Ну хорошо… Бессонница, вызванная запойным чтением всего списка литературы и напитки, которые мы с Венти вливали в себя последние два часа, схлещиваются внутри меня, когда я занимаю место на ковре – единственное свободное – у ног Бай Чжу. Мне задают вопрос – тот пролетает мимо. К несчастью, фишка лектора – бархатный голос – звучит, как колыбельная. Меня клонит в сон, пока пол заваливается на бок, как корабельная палуба. Сквозняк просачивается в открытые кем-то окна, заставив взвиться занавески, теплый аромат апельсина растворяется, приходит запах вечера, звуки сверчков – металлические ноты из музыкальной шкатулки – холодок убирает отбившиеся от челки волоски обратно в идеальную прическу. – Позвольте уточнить, – Бай Чжу вскидывает руку, вместе с тем его нога чуть дергается и носком туфли он легонько толкает меня в локоть, заставляя очнуться. – Ох, прости! («Ничего-ничего») Непосвященный здесь. Что такое «интертекстуальность»? – Когда одно художественное произведение вплетает в себя элемент культурного кода. В общих чертах, конечно, – добавляю я, заметив, что Генрих открывает рот в порыве что-то добавить. – Эпиграф – это интертекстуальность? – спрашивает Син Цю с другого конца комнаты. – Нет, – Генрих явно доволен зарождающейся дискуссией. – А если, скажем, персонаж внутри произведения цитирует стихотворение? – Бай Чжу делает свой характерный жест – потирает пальцами подбородок. – Зависит от контекста. – Мне кажется, стихотворение в таких ситуациях – не более, чем якорь, пришвартовывающий произведение к историко-культурному контексту, – добавляю я, одновременно и утверждая, и вопрошая. – А в той книге, что мы обсуждаем… – Бай Чжу подхватывает меня, улыбаясь сверху вниз. Я, довольная, выпрямляюсь и улыбаюсь в ответ. – … присутствует интертекстуальность, идущая напрямую из цитирования… – … рождающая параллелизм. Цитируемое стихотворение поет в унисон с фабулой главы, следует по пятам за главным героем, идеально дополняя его реплики, – мой комментарий, добивающий, удивляет даже Генриха. – Ах, настолько… – пространно говорит он, покачивая, как болванчик, головой. Я, всегда считавшая себя человеком достаточно начитанным, чтобы безошибочно опознавать элементы наименьшей общей культуры, но недостаточно, чтобы анализировать монументальную литературу экспериментального толка, начинаю испытывать перед словами Бай Чжу трепет. Это как… гордость, гордыня – знать, что он когда-то нашел во мне достойного собеседника.  А он так увлечен разговорами о тех вещах, интерес к которым я и не надеялась в нем обнаружить: о параллелизме, метафорах, эпитетах, метонимиях, интер-мета-текстуальности, синтаксисе, синтезе, турах, ангелах и тайне прочных пигментов. Как бы после этой лекции он не загорелся идеей перебраться в Снежную под именем какого-нибудь Юрия Живаго. – Убрать из книги все эти витиеватые тропы, и получится пошлый бульварный роман про инцест, – неожиданно возникает Венти. – Тем не менее, – осаждает его Бай Чжу. – Они были филигранно вплетены в роман, так что сама подцензурная тема ловко спрятана внутри тяжелого для восприятия, перегруженного метафорами языка. Даже чинно сидевшие на стульях в кружке слушатели, как я заметила, во время лекции начали медленное движение к полу, и вот весь кадровый ассортимент Ваншен вместе с его гостями уже сидит на ковре, как гористый архипелаг, и слушают генриховы непрекращающиеся пассажи. Он берет перерыв – вся толпа обожателей вытекает за ним в сымпровизированную на балконе курилку, засыпая вопросами. Кажется, если он вскинет кулак в воздух и прикажет брать Нефритовый Дворец штурмом, они ринутся за ним. – Портрет диктатора в юности, – говорю я. – Пленных не брать, – добавляет Бай Чжу, чей острый подбородок примостился у меня на макушке. – Я просил его хотя бы не курить. Рюши на его рубашке за время лекции как-то устали, расслабились и теперь тянутся к полу. Пока он беззвучно подзывает к себе Чжун Ли, вращая кистями, как лопастями мельницы, я ловко подцепляю длинные зеленые волосы, которые налипли к его спине и бесцеремонно скидываю их на ковер, который, в перспективе, будет собирать пыль в подвале до следующего года, если не проведет последние минуты своей жизни в сооруженном наспех мусоросжигателе: мы с Чжун Ли поставили это сомнительной законности сооружение не иначе, как позавчера. Мой ассистент подходит зигзагами, поворачивает голову вправо-влево, цепляемый репликами гостей – вот уж кого, а Чжун Ли в покое никто не способен оставить. Высокий импозантный знаток истории не может не привлекать охочих до глубоких разговоров товарищей. Бай Чжу неожиданно хлопает себя по лбу, а я машинально оглядываюсь, проскочил ли какой комар в помещение. – Ты назвала портсигар братской сигаретной могилой, – говорит он. – Однако все же я считаю, что братская сигаретная могила – это пепельница. А портсигар – это сигаретные ясли. Теперь очередь Чжун Ли смотреть с плохо скрываемым недоумением. – Э-э… да, – нахожусь я с ответом. – Точно! Как раз сама об этом подумала. – Меня… – начинает Чжун Ли. – Меня все спрашивают, что я думаю о некоем «знаменитом» монологе из книги «Центр тяжести». Не представляю, какие могут быть мысли у того, кто даже с синопсисом бегло не ознакомлен. Его неподвижная, прямая и нависающая над собеседником фигура контрастирует с яркими, живыми, подвижными глазами – он, хоть и его манера держать себя на публике всегда неизменна, раззадорен атмосферой неожиданных литературных открытий, и не будь рядом стольких людей (потенциальных клиентов, кстати), Чжун Ли мог бы вальяжно откинуться на диван и обсудить с нами все свои противоречивые и такие интригующие мысли. – Имеется в виду монолог главного героя в главе три, где он ставит под вопрос этическую сторону контрактов, – подмечает Бай Чжу. – Вас, как ценителя истории, такое заинтересует. «Этическая сторона контракта» - ловко выуженный из коллективного бессознательного набор тезисов о сомнительной идеологии Ли Юэ: я бы оставила этот поток авторских мыслей без внимания, если бы не его нынешняя актуальность. Мой с Сюин контракт, который на момент заключения казался стандартной процедурой, обернулся трехголовым чудищем-самоедом: «Кремация – это офигеть круто и весело, и вообще мы за традиции», «Кремация идеологически противна главному нашему клиенту», «За деньги – любые услуги, с вас – труп, с нас – его утилизация любым из законных способов». Я хотела бы отдаться общему беззаботному настроению – абстрактные рассуждения, сложные термины, похмельный задор, предвкушение выходных и радость от того, что наконец появился повод надеть ту самую красивую вещицу из гардероба – только мои мысли эмоционально парализуют. – Монолог занятный, немного богохульства не повредит. – говорю я сухим тоном профессора. – В конце концов, любой контракт можно подвергнуть вольной интерпретации. Я подмигиваю Бай Чжу, пытаясь выбить искру веселья хотя бы из него. Он многозначительно кивает. – Что ж, я перечитаю свой трудовой договор на случай, если вы решите «вольно интерпретировать» мою заработную плату, – отвечает Чжун Ли. Остроумный ответ и фраза «вольная интерпретация» нас заставляют смеяться в голос (наконец-то), как умалишенных, пока Чжун ли пытается ухватиться за невидимо вьющуюся ниточку веселья, только чтобы быть полностью причастным к разговору. Ему никогда не нравилось чувствовать себя глупо. Генрих, который в гостиной уже танцует с Венти, постоянно раскручиваясь и меняясь с ним местами, повсюду распространяя табачное амбре, резко замирает и смотрит на нас. – Что? – Венти тоже оглядывает нас, щурясь. – Я заметил, как мой лечащий врач и распорядитель моих похорон поглядывают на меня и хохочут, так что выводы сделал вполне однозначные, – нарочито громко говорит Генрих. – Стервятники. – А вот ничего подобного, – я упираю руки в боки, пока Генрих с гордо поднятой головой гарцует к «помосту». – «Земля кладбищенская». – Это оскорбление? – Даже не надейтесь, – говорит Бай Чжу. – Следующая книга. Занимайте места. Это всеобще нареченная «моя книга». Это мой бейливик, так сказать, моя экспертная область. Пока все подтягиваются, я забиваю два места на стульях чуть позади остальных. Венти плюхается рядом со мной, сзади, ненароком толкнув Бай Чжу в плечо, протискивает между нами голову и начинает плести мне что-то несуразное и нечленораздельное. На балконе он свесился через перила и его чуть не стошнило. Обдает меня табачным дыханием, смотрит, как я кривлюсь и открещивается, что он «только стоял рядом». Братская сигаретная могила. Где-то на балконе наверняка дымится и воняет керамическая голубая тарелочка, которую он-то и умыкнул с кухни с целью сделать из нее пепельницу. И на балконе Генрих рассказал ему, наверняка рассказал, что его новая семья как раз такие и делает. Венти точно посмеялся и заявил, что эта их импровизированная пепельница в импровизированной курилке – какой-то там манифест. Я знаю Венти слишком хорошо и чувствую, что знаю Генриха слишком хорошо. – … поток сознания не был рожден на ниве постструктурализма, поскольку его проблески вы могли заметить еще в ранних, соответствующих классическому литературному канону произведениях Снежной. Генрих явно видит себя никем иным, как великим мудрецом, так широко, на контрасте с его обыденной «невербально посылающей» манерой держаться, он шагает из стороны в сторону и раскидывает руки, стоит очередному сложному термину покинуть его рот. – Прием действенный, если нужно влезть персонажу в голову… Я поднимаю руку: – В примечании к роману «Земля Кладбищенская» указано, что поток сознания не является совершенным приемом как минимум потому, что не способен даже в руках мастера слова принять хотя бы подобие мыслительного процесса среднестатистического человека. Мы мыслим обрывками, визуальными образами, не цельными предложениями. Уж точно не сложносочиненными и подчиненными. – Верно. Так как же мыслит человек на самом деле? – В глазах Генриха загорается недобрая искра, я вижу это, даже сидя на отжатом у Венти в качестве мести за его исчезновение в курилке стуле. Тот, насупившись, сидит позади. – Доктор. Покажите. – Показать, как я мыслю? – Бай Чжу удивлен, как много внимания на лекции уделено ему. Он выпрямляется и озирается: может сюда проскользнул незамеченным еще один «доктор». – Покажите поток сознания, – Генрих взмахивает, словно дирижер. – Упражнение простое: говорите без остановки все, что приходит на ум. Все. Даже если это будет бессвязный набор слов. Бай Чжу встает со стула, зачем-то разминает кисти круговыми движениями, пока я, зачарованная, смотрю на зеленые вены на его руках. Он делает глубокий, основательный вздох: – Я готов. – Давай! – кричу я. – Здесь жарко, и когда я думаю о том, что нужен поток сознания, я не понимаю, что делать, ну я попробую, вот стол, на нем стоит стопка книг, слишком много букв «с» получилось, а еще я хочу спать (я посмеиваюсь в кулак), дело в том, что вчера всю ночь разбирался с пациентом, а еще я обещал ей прийти, прочитал все, что нужно, еле успел, одну книгу забрал себе, мне ее подарили, я забыл сушеные травы, зачем-то оставил, ну и дурак, теперь еще кучу дел нужно переделать, мне письмо написали, я его даже не открывал, ну и к тому же устал, между прочим генриху я говорил не курить, и что, он меня послушал, нет, конечно, а зачем, зачем вообще стараться, к слову о стараниях, я вообще-то мало читаю, так что это уже достижение – быть здесь, не думал никогда о таких абстрактных вещах, как синопсис, параллелизм и еще какие-то умные слова, я очень хотел отправиться в горы сегодня, но ту книгу, которую я забрал у нее, так и не успел дочитать, ну как, успел, но последнюю главу не осилил, обязательно дочитаю, когда приду домой, хорошо, я даже не знаю, чем лавр заканчивается, хотя идея сюжета зацепила меня, задела за живое, кто-то изобретательно поиздевался надо мной, еще бы главный герой был из лиюэ, я бы подумал, что это потребовавший от исполнителя тяжелых усилий весьма ловкий продуманный розыгрыш, ха-ха, простите, наверное, прозвучало грубо, не так ли, ох, я уже говорил, как устал, я хочу спать, кажется у меня сил не хватит чтобы дойти до дома придется остаться здесь надеюсь это не слишком уж простите глупость сказал ну и глупость какой ужас я и не думал об этом я хотел бы выпить ох зачем я это сказал прошу прощения опять отложу дела на завтра а если меня ищут сейчас ну ничего я поставил гуя на стражу никто не останется без лекарства ха-ха да и такое количество людей бывает тяготит простите я не хотел вас оскорбить я хочу… Он резко прерывается. И смотрит на меня. – Это было невероятно. Вот такой у нас получился монолог фармацевта, – говорит Генрих, вежливо аплодируя. – Почему остановились? – Почувствовал, что меня понесло не туда. – Теперь вы понимаете, в чем смысл седьмой главы. Почему ее порой тяжело читать без единого знака препинания, без заглавных букв и четко обозначенных границ предложений? Повезло читателям, что в главе подобным способом написан всего лишь один отрывок. – Зато какой отрывок, – возникает Юнь Цзинь (сидит на полу на коленях, подол ее цветастой юбки разложен в виде идеального круга и похож на облитую краской кувшинку). – Даже с моим скепсисом касаемо немного… нетрадиционной грамматики эффекта добиться удалось. Я попала в разум немного сумасшедшего человека. – Я действительно почувствовал, как еду, – признается Бай Чжу. – Как будто… – Черепица сыпется с крыши, – говорит Генрих. – Возможно я неверно оценил свои силы, пытаюсь прочитать это произведение, – раздается шепот Син Цю сбоку. – Ты у нас любишь всякие мерзости. Они не по мне. – Это не героический эпос, да, – я вздергиваю брови, мол, «ну да, чего ты хотел». – А весь ты сидишь, выпрямившись, и все равно слушаешь. Интригующая и беззастенчивая бытовая грязь этих нарративов зацепилась за твой преисполнившийся пижонский разум и никак не сходит, не так ли? – Ха-ха. Генрих снова делает странный размашистый дирижерский жест, по указанию которого, будь он здесь, оркестр либо сделал бы сальто назад, либо сломал бы музыкальные инструменты об головы. – Перерыв! Все свободны! Следующая глава будет тяжелой, и, если мы морально не подготовим себя, беседа пройдет крайне непродуктивно. И да, – он щелкает пальцами и указывает в сторону Мэна, который уже тянется к почти опустевшему столу с закусками. – Советую воздержаться и не есть, сюжет главы не располагает к такому. Как будто история сношения с фиговым деревом на кладбище не считалась Генрихом чем-то не располагающим к обсуждению с заранее набитым животом… Деревянные плоские тарелки для еды сейчас стоят на краю кокетливо обнажившего ножки из-под скатерти стола в пирамидке, середина которой вот-вот покосится и обрушит башню на ковер – эта конструкция похожа на модную головоломку для детей, которую недавно привезли как раз из Фонтейна: нужно вытаскивать деревянные брусья из башни и не обрушить стремительно становящуюся все более неустойчивой конструкцию. Я продираюсь через локти, пышные костюмы, взмахи длинных локонов, которые резко бьют по лицу и суматошные спонтанные обсуждения будущей главы. Оказавшись на балконе, я понимаю, как же душно в ритуальном бюро. Суматошная вечеринка остается позади и начинает звучать ночь: ветер как будто оправдательно затихает последним свистом между домиками, а где-то в темноте вместе с деревянным треском бамбукового стебля раздается раздосадованное «Ауч». Генрих, который подпирает опорную балку, почти лежит на ней под углом, поворачивается в мою сторону: даже в темноте видно, что смотрит он на меня. – Итак, предлагаю сыграть в игру, что-то схожее в «правда или ложь», разве что вариативность ярче. Я задаю вопросы, а вы отвечаете «да» или «нет». Принимаете? Звучит, как претензия, или как желание рассказать что-то тягостное. Появляется это неприятное, висящее в воздухе чувство, словно ты вот-вот поймешь, в чем был виноват все это время. – Да. – бросаю я. – И я думаю, можно на ты. – Не можно. Итак. Вопрос первый: я неизлечимо болен, да или нет? – Нет, – уверенно отвечаю я. Почему-то у меня не возникает сомнений, что… – Неверно. Далее, меня действительно выписали. – Да-а-а… – Неверно, – говорит Генрих, и я начинаю понимать, что за чувство, повисшее в воздухе, пытается теперь пробраться мне под кожу. – Для человека, что так хвалится своей любовью к играм, вы на удивление плохи в них. Следующий вопрос: кто я по профессии? Вопрос открытый, ответ «да» не считается. – Писатель. – Расплывчато. – Энтомолог, культуролог, фольклорист, путешественник, заноза в моей заднице. – Наконец-то. А вам нравится говорить, а не скупо реагировать на закрытые вопросы, не так ли? Хорошо. Что это за белая змея? Мое тело начинает понимать что-то гораздо позже, чем осознание позволяет себе проявиться. Я зло выдыхаю и, стараясь придать голосу уверенности, отвечаю: – Чан Шен вроде коллеги. Они с ним вместе лечат, у нее в этом есть некоторые познания. Она живет на земле достаточно долго, ну и… не знаю, что добавить. – Я вас подвожу к некоторым мыслям, вы чувствуете? – Я чувствую только раздражение. – А напрягите-ка вы все свои умственные усилия. Как думаете, является ли мое образование, сфера деятельности и возникшие вследствие вышеобозначенной деятельности знания препятствием для моего своевременного получения медицинской помощи? – Да. – Так точно. И последний вопрос: почему я сбежал? Этот последний вопрос ощущается, как долгожданное попадание в мишень из револьвера, окруженного рваными отверстиями – не хочу быть драматичной, но мне как будто не помешало бы сесть. – Я не понимаю, – еле говорю я. Звучит жалко: будь эти слова живыми существами, я бы их раздавила из сострадания. Генрих поворачивается, расставив руки от локтей, и начинает двигать ими вверх-вниз, как будто две чаши весов прыгают одна за другой: «Давай, дура, приди уже к выводам! Я – мудак, который говорит только полунамеками». – Вам просто не нравятся его методы, – выпаливаю я. – Слишком «наши» и слишком традиционные. И вам не помогают. – Копайте глубже. – Это не те слова, которые стоит говорить директору похоронного бюро. – Придется объяснять для особо одаренных. Наш доктор использует для лечения свою жизнь. Меня саму лично следует раздавить из сострадания. Я боюсь представить, какое жалкое зрелище из себя представляю сейчас. «Особо одаренных». Конечно, я знала это всегда, и я затевала ссоры по этой самой причине, только эти разговоры всегда имели характер непродуктивный; мне всего-то требовалось осуществить сам акт порицания, перформанс, но не изменить первопричину этого порицания. – Я ведь прав? – Да. – У него есть друзья? – Да. Конечно, я сразу понимаю, что он скажет дальше. Обычно проницательная, я хотела бы ошибиться в этот раз, но так уж повелось – в таких делах ошибаюсь я редко. – И они все об этом знают. И никто ничего не делает.