Пока светит луна и плывет лодка

Утро было чудесным. Недалеко от леса слышался шорох кустов, в котором недавно стали вить гнезда маленькие синие птички, в воздухе витал запах травы и почвы. Самое настоящее наслаждение для тех людей, кто никуда не торопился, преспокойно проводя начало дня за чашкой улуна. Около леса стояла лачуга, которая едва могла бы вместить в себя семью из трех человек, разваливающееся нечто из старого сырого дерева и с чудом уцелевшими бумажными окнами. Хижина стояла в отдалении от города, который едва виднелся на горизонте и, что странно, была окружена вооруженными охранниками. По виду это были люди какого-то важного чиновника. Один из них поднял свою массивную руку в тяжелой броне и постучал, да так, что лачуга должна была развалиться, однако та упрямо стояла. Послышалась возня, что-то загремело и упало, кто-то выругался и, наконец, дверь открылась. На пороге оказался не слишком высокий юноша, уже почти мужчина, тощий и явно злющий. Его серовато-черные волосы были растрепаны и вились, а большие ланьи глаза источали такую ярость, что некоторые из присутствующих поежились. Мешки под его глазами были столь огромны, что казались почти тяжелыми. Одежда молодого бедняка была простой и помятой, вероятно, после сна. Молодой человек удивленно поднял брови, после чего снова нахмурился. — Вам кого-то конкретного? — спросил он. — А вас тут много? — задал встречный вопрос охранник. — Нас тут двое, — ответил мужчина, но через секунду задумался и сказал: — Нет, даже, пожалуй что, трое. Исходя из этой информации, повторюсь: вам кого? Один из мужчин, окружавших лачугу, явно начал терять терпение. — Здесь проживает Ханьюэ? — Допустим, — сказал мужчина, подслеповато щурясь. Быть может, это кто-то знакомый, но без очков он его не узнает? — А он вам зачем? — Он арестован за неуплату налогов. — Что?! — молодой человек, казалось, был возмущен. — Какие налоги? На что? В ответ охранник усмехнулся и протянул грамоту. На пожелтевшей бумаге было черным по белому написано, что гражданин Ханьюэ, уже много лет проживающий на территории семейства Чу, ни разу не заплатил ни одного юаня. Глаза молодого человека, того самого Ханьюэ, округлились так сильно, что он стал похож на варвара; его и без того пепельная кожа, казалось, посерела еще сильнее. — Что же это значит? Насколько я помню, при Чу Юане никто не обязывал меня платить налог? И, если у вас есть глаза, вы можете видеть, что я, очевидно, почти нищий! Я и не зарабатываю толком. В этот момент из дверного проема высунулась маленькая головка, скорее всего, мальчика. Мужчины насторожились. Никто не докладывал им о ребенке. Ханьюэ сделал знак рукой, и мальчик исчез так же быстро, как и появился. Этому человеку было не впервой чувствовать себя в западне, однако такой подставы не ожидал даже он. Суммы его якобы неуплаченных налогов превышали двадцать тысяч юаней, и, возможно, для какого-нибудь чиновника среднего класса такие цифры были бы незначительны… Но Ханьюэ не был чиновником среднего класса! Он вообще, по сути, никем не был — обычным ученым, не прикрепленным ни к великому Дому, ни к Ордену, ни к, тем более, двору Императора. Да у него средний доход в месяц — пятьдесят серебром, и это в лучшие времена! Его очевидно хотели подставить. — С чего бы старому Чу Юаню вдруг столь любезно, после почти семи лет проживания в этом захолустье, уведомлять меня о неуплате налогов, о которых меня никто ранее не предупреждал? — Чу Юань скончался, и новый наместник теперь его племянник. Он решил поднять налоги и деньги направить на улучшение местного… города и его окрестностей. Если не можешь заплатить, — стражник схватил Ханьюэ за плечо, — тебя ждет не лучшая судьба, парень. — Заключите меня в темницу?! — закричал Ханьюэ. — Чертовы ублюдки! У меня ребенок и домашнее животное! Я… — Распоряжение было иным: доставить тебя в поместье Емао для молодого господина Чу. Ханьюэ так удивился, что перестал брыкаться. — Молодого господина Чу? Нового наместника? Зачем ему этот скромный ученый? — Господин наслышан о тебе и… твоих способностях. Говорят, ты тот самый сумасшедший, что может вдыхать жизнь в предметы. В том числе, может создать духовный меч, который будет слушаться только его хозяина-заклинателя. В этот момент произошли две вещи: во-первых, ребенок, которого ранее видели семеро мужчин, выбежал за тем, что, по всей видимости, могло быть только одним: легендарной железной вороной. Во-вторых, Ханьюэ, испуганно захлопавший глазами, увидев ворону, попытался ее схватить. Однако главный охранник уже успел все увидеть. Он ухмыльнулся: — Вот оно. А я-то думал, где же ты его прячешь. Чжу был не просто вороном из железа: он был поистине новейшим изобретением с душой, способный мыслить и чувствовать. Изобретение это постоянно обновлялось, дополнялось деталями и дорабатывалось по последней моде. Почти одна треть всех сбережений Ханьюэ уходила на содержание Чжу. Схватив ворону за стальное крыло, умудрившись не пораниться, Ханьюэ попытался закрыть дверь. Пока толпа бесполезных громил все еще стояла, пребывая во власти впечатления, ученый запечатал дверь талисманом. — А-Жу, мы сейчас же уходим! Мальчик — А-Жу — кивнул и побежал собирать свои скудные пожитки. Хижина затряслась, когда дверь попытались выбить. Однако это априори было невозможно: в конце концов, талисман, который использовал Ханьюэ, был его собственным изобретением. А его изобретения, как было известно в народе, были несокрушимы. Ханьюэ запихивал в свой маленький переносной мешочек очередную книгу, когда вместо двери в лачуге треснула стена. «Вот черт! Я забыл про стены!» В конце концов, стражники оказались не столь глупы, как он рассчитывал, к тому же весьма упрямы. И это… не добавляло очков в пользу юного ученого. Драться Ханьюэ не умел: сколько бы не обучали его в ордене, он так и не научился пользоваться мечом, осилив только простейшие навыки рукопашного боя. Не было ничего удивительного в том, что, когда лачуга зашаталась, его схватили за руку и вытащили на улицу. Ханьюэ как мог пытался вырваться, и только сейчас он заметил, что рядом с охранниками притаился мужчина лет двадцати пяти, статный и спокойный, в белых одеждах. Когда он достал тончайшую медицинскую иглу, Ханьюэ понял, что тот, должно быть, лекарь. Мужчина подошел и, поклонившись, всадил ему иглу в шею у основания черепа, и мир начал гаснуть. «Чертова акупунктура!» — подумал Ханьюэ напоследок, а после затих. — И что же, нам его теперь тащить таким? — возмутился самый молодой из мужчин. У него было юношеское лицо, веснушки и слегка буйный нрав. — А ты чего ожидал? Наивно предполагать, что он пошел бы с нами добровольно. В конце концов, по нему видно, что он не собирается платить, денег-то, очевидно, нет. — Я всю жизнь думал, что ученые хорошо зарабатывают. Образование, там, служба при дворе Императора… — Ученые, может, и хорошо, но этот, — один из охранников кивнул на лежащего ничком Ханьюэ. — Явно нет, и тому есть причина: то, чем он занимается, выходит за рамки всех норм! Подумай только: вдыхать душу в предметы! Такого я не слышал даже в старых легендах. Ко всему прочему, он пишет странные, слишком сложные трактаты о заклинательстве и совершенно не признает тех, кто стоит выше него по статусу! — Хватит болтать, лучше схвати ребёнка и железную курицу и вперед! — прикрикнул самый высокий и главный. — Ребёнка тоже надо? — Ты хочешь, чтобы этот псих потом натравил на тебя своих железных тварей, если ты оставишь тут его сына? Молодой охранник с веснушками побледнел. — А он так может? — Да нет, конечно. Мог бы — уже был бы сильнейшим заклинателем и сверг бы самого Императора. В конце концов, все, что про него говорят — лишь слухи и пустые сказки. Он глупее, чем кажется по его высокомерному поведению. Тьфу, — сплюнул мужчина. — Не увидел бы ворону, решил бы, что мы ошиблись. Бай Жуо, лекарь, наклонился и поднял листочек талисмана. Спрятав листок себе за пазуху, Бай Жуо подошел к ребенку, и мягко взяв его за плечо, повел к лошадям. Он не проронили ни слова, но про себя подумал, что этот самый Ханьюэ весьма интересен и явно не так прост, как о нем думали люди молодого господина Чу. В конце концов, они с ним были почти ровесниками, но Бай-ишэн никогда не видел столь искусно сделанного талисмана. *** Не прошло и двух ке, как в поместье Емао был доставлен нелепый ученый и его ребенок, а так же ворона, брыкающаяся и больно клюющая своим массивным железным клювом любого, кто дотрагивался до нее. Иногда она выкаркивала что-то, смутно похожее на слово «ублюдок», однако животные не могли разговаривать, что пугало и нервировало всех, кроме лекаря. Когда он проезжали город, или, вернее сказать, его бедное подобие, тот преспокойно ехал на своей такой же белой лошади, его темно-каштановые волосы, собранные в пучок, были заколоты заколкой. Ханьюэ, проснувшийся и лающий на лошади позади самого главного стража, подумал, что, должно быть, эта заколка стоит немалых денег. Вероятно, лекарь был личным врачом этого самого молодого господина Чу. Вряд ли рядовой лекарь смог бы заработать столько денег, чтобы купить себя такое украшение. — Это украшение, — улыбнулся ишэн, заметив его интерес, — подарок моей невесты. Голос его был глубоким и равномерным, приятным. — Не то, чтобы не было интересно, — сказал Ханьюэ, смутившись. — Осмелюсь предположить, что это не так. Вы довольно долго рассматривали этот подарок. — Не переставая улыбаться сказал мужчина. — Думал, как бы украсть и подороже продать. Лекарь засмеялся. — Думаю, вам не следует говорить это при Чу Фаньчуане. Его чувство справедливости и праведный характер достойны похвалы. Он не терпит воров, лжецов и подхалимов. — Любезно предупредил его мужчина. Ханьюэ закатил глаза. Он был уверен, что чувством справедливости там и не пахло: все чиновники, богачи и знатные заклинатели были теми еще… нехорошими людьми. И, кто бы что не говорил, как бы люди не обманывались его бедностью, таких людей Ханьюэ знал немало. Просто этот молодой наместник Чу такой же. Подъезжая к полностью, охранники приосаниваются и принимают гордый вид, словно словили не бесполезного ученого и ребёнка, а самого опасного преступника. Ханьюэ видит со своего места — головой вниз — огромное поместье. Что и говорить, о поместье Емао ходят слухи: насколько помнит Ханьюэ, в этом поместье никогда не жил никто из семьи Чу: оно либо пустовало, либо служило своеобразным постоялым двором для высокопоставленных господ, когда кто-то из друзей семейства Чу проезжал захолустный город Юй. Что отнюдь не было странным: разве кто захочет жить в месте близ такого разочаровывающего города? Местные не суются в подобные места, и Ханьюэ тут ни разу не был. Поместье было огромным: зеленая крыша и красные стены, каменные ворота, за которыми виднелись две высокие башни, одна из них — с колоколом. Пройдя их (а если точнее, пройдя их, свисая с лошади вниз головой), он увидел, что Емао окружал огромный сад, через него текла маленькая речка, которая, как предположил Ханьюэ, вполне могла быть началом реки Милуо. Проехав широкий каменный двор, его подвезли к главному зданию, где, предположительно, должны были располагаться хозяйские комнаты и комнаты доверенных слуг. Там его сгрузили с коня, и, не развязывая руки, повели к дверям. Ханьюэ чувствовал себя беззащитным в одних только нижних одеждах, нерасчесанным и без очков. Он очень не любил это чувство. Еще по дороге сюда, очнувшись, он заметил своего Чжу, который радостно клевал всех направо и налево, и А-Жу, который тихо сидел сзади и старался никого не трогать. Теперь же, оказавшись на своих двоих, он вспомнил, что был еще и совершенно бос! Такое чувство, будто он и впрямь был преступником!!! Ему нужно было всего лишь объясниться, вот и всё. Наверняка такому сановнику, как молодой господин Чу, который только-только приехал сюда, захочется долго возиться с ним. Он только надеялся, что его не сразу же бросят в темницу. Пребывая в таких мрачных думах, и постоянно отвлекаясь на замёрзшие ноги, Ханьюэ не замечает прекрасного интерьера особняка. Фарфоровые вазы, расписанные фениксами и драконами, и красные ковры, совершенно не греющие его прозябшие конечности проходит мимо него. Однако из мыслей его вырывает ужасный, наигранный женский смех. Таким смехом смеются куртизанки или наложницы… теперь о характере молодого господина складывается гораздо более ясная картина. Когда его заводят в комнату к этому наигранному смеху, он замолкает только для того, чтобы две девушки весьма миловидной наружности вновь засмеялись, но уже над его нелепым видом. Одна из них полулежит на огромной, широкой лежанке в центре комнаты у стола, а другая сидит на коврике, поджав под себя ноги. Их одежды едва ли не более неприличные, чем его собственные, но издалека он почти не видит лиц ни мужчины, ни барышень. Однако мужчина в центре комнаты не смеётся. Он вскидывает бровь и снисходительно оглядывает его с ног до головы. Под этим взглядом Ханьюэ хочется съёжиться или убежать, но у него это вряд ли получится. Мужчина, как отмечает Ханьюэ, высок и красив. Он поднимается и подходит к Ханьюэ, и стражники почтительно отходят. Мужчина — молодой господин Чу, как думает ученый — рассматривает его. Он почти вдвое шире и на голову с лишним выше Ханьюэ, отчего ему было некомфортно рядом с ним. — Ты и есть Ханьюэ? Впрочем, не отвечай. Я видел тебя на экзамене несколько лет назад, и неплохо запомнил твое лицо. Это стало для Ханьюэ сюрпризом. Не каждый день можно встретить человека, допущенного к имперскому экзамену. Еще меньше людей запомнило бы его: в конце концов, семь лет назад он был лишь подростком с пухлыми щеками и непослушными волосами. — Молодой господин Чу сдавал этот экзамен? — поинтересовался Ханьюэ. Ему было искренне интересно. Однако молодой господин Чу имел наглость выглядеть таким оскорбленным, будто Ханьюэ спросил, не растили ли его в хлеву. — Знаешь ли ты, — угрожающе прошипел молодой сановник, — что семья Чу — приближенные императора? Естественно, я сдавал экзамен и сдал его на отлично. Ханьюэ всегда плевал на приличия, а потому сразу же решил показать свой характер: — То-то уж я и гляжу, что приближен ты настолько, что находишься за тысячи ли от дворца! Сановник лишь хмыкнул. — Это ненадолго. У меня есть задание от самого императора: он хочет сделать город Юй торговым путем. Ханьюэ в этом сильно сомневался. Во-первых, у города было стратегически невыгодное расположение: позади него находились горы, которые было трудно охранять, а крупных рек тут и в помине не водилось: только узкая и бурная Милуо. Однако это была дискуссия на другой раз. — Молодой господин, — начал свою речь Ханьюэ, — я верю, что вы прибыли с благими целями, однако спрошу вас: зачем вам я? Если бы вы и вправду хотели, чтобы я уплатил налоги, отправили бы меня в темницу или в шахты. Девушка, та, что полулежала на широкой лежанке, хихикнула и подала голос: — Какие шахты! Ты же и без них столь тонкий, что, того и гляди, помрешь! Наместник Чу лишь фыркнул: — Ханьюэ, — привлек он его внимание, — у тебя, как говорят, ум гения. И ни гроша в кармане. Что странно. Ты сдал экзамен лучше всех, обогнав даже детей сановников, что были обучены лучшими мудрецами страны. И, что самое главное, ты создал технику Вселения души. На этом моменте Ханью вздрогнул. Эту технику он изобрел в свои четырнадцать, и совершенно ей не гордился. Сколько проблем она ему принесла! Самое настоящее бедствие. Единственное, о чем он не жалел — это его верный друг Чжу, который благодаря этой технике появился. — Ты хочешь, чтобы я создал тебе духовный меч? Молодой господин Чу удовлетворенно улыбнулся. — Не просто меч, — сказал он. — Этот меч должен быть лучшим мечом, что ты создашь. Или я казню тебя за неуплату налогов. Ну, я дам тебе время подумать, — развернувшись, произнёс он. — А нужно ли тут думать? Я считаю, что ответ очевиден, — сказал Ханьюэ. — Правда? — улыбнулся сановник Чу. — И каков же ответ? — Ни за что!