37. Одна кровь
18 декабря 2023 г., 14:41
— Удивительно, господин Мин, — офицер полиции снова курил, глядя на Мин Гиюна, — но все свидетели опознают вас как человека, с которым они виделись перед этим пожаром в ресторане. Не понимаю, как им удаётся вас различать, но они на редкость единодушны.
Перед глазами Гиюна всё ещё стоял призрак Сокджина. Точнее, живой Сокджин, разговаривающий по телефону с Драконом. Поэтому держаться было очень трудно. Но Гиюн пытался.
— Ничего удивительного, господин офицер, — ответил он, дёрнув плечами. — Все эти свидетели работали или общались с моим младшим братом. Конечно, им сложно поверить в то, что он на это способен и проще обвинить меня.
— А Ким Сокджин настолько святой человек, что прикрывает преступника, который хотел отправить его самого и его жениха на тот свет? — фыркнул полицейский. — Или, вернее будет сказать, настолько безумный?
— Святых людей не бывает, но ошибиться может каждый, — сказал Гиюн, не меняясь в лице, хотя одно имя Сокджина его внутренне скручивало в тугой узел. Гораздо лучше это имя звучало в другом словосочетании. — Я не знаю, что Юнги ему наговорил. Мы с Сокджином очень давно не общались, но расстались не на самой лучшей ноте, ему-то точно гораздо проще считать виновным меня, а не близкого друга и коллегу. И почему мы с вами снова говорим без моего адвоката? Он передал вам записи с камер видеонаблюдения в моём доме?
— Вашему адвокату было прислано приглашение явиться на допрос, — любезно улыбнулся офицер. — Возможно, он задерживается. Ким Сокджин уверяет, что видел в ночь происшествия именно вас. А записи с камер в вашем доме нам передали, но они противоречат некоторым найденным нам уликам, свидетельствующим против вас.
— Значит, мне придётся здесь задержаться? — вздохнул Гиюн. — Ну что ж… Я дождусь адвоката.
Офицер перевёл взгляд в окно. Этот Мин Гиюн был на редкость крепким орешком: ещё несколько минут назад он рычал от злости и бессилия, а уже сейчас полностью вернул себе самообладание.
— Дождитесь, вы вольны это сделать, — согласился он. — Но я бы вам советовал как можно честнее ответить на наши вопросы и помочь следствию. Это будет учтено при суде. Почему вы решились на убийство Ким Сокджина и Ким Намджуна, господин Мин?
— Я не имею никакого отношения к этому делу, господин офицер, — отозвался Гиюн. — И почему вы говорите об убийстве Ким Сокджина, если я видел своими глазами, что он жив и здоров?
— Потому что покушение на убийство было, хоть и неудачное. — Тот мягко улыбнулся. — Взрыв, поджог, покушение на двойное убийство в сговоре с группой лиц, похищение и удержание против воли, наконец, нанесение вреда историческому зданию. Вам светит пожизненное, господин Мин. Или смертная казнь.
— То есть, вы предлагаете мне взять на себя вину моего брата? — Гиюн был непреклонен в собственной невиновности. Он позволял эмоциям — удивлению и страху — отражаться на лице и в голосе. Сейчас им там было самое место, они были оправданы. — У меня не было никаких причин на совершение чего-то подобного. Второго человека я вообще не знаю.
Признать знакомство с Ким Намджуном для Гиюна сейчас было недопустимо — у него появился бы мотив, а это значит, что оправдаться уже точно бы не вышло. В том случае, когда Дракон был жив, Гиюну нельзя было отправляться в тюрьму на такой серьёзный срок — тогда всё это было зря.
— Я предлагаю вам облегчить вашу собственную участь, — обозначил офицер. — Но если вы не желаете сотрудничать, ваше право. Нам не нужно ваше признание, чтобы завершить расследование и передать дело в суд.
***
Намджуна вызвать в отделение полиции не представлялось возможным, поэтому следователь приехал в больницу сам. Задал несколько вопросов о событиях ночи пожара, а уже перед уходом сказал: — Мы задержали Мин Гиюна. Сегодня ему было предъявлено официальное обвинение. — Мне нужно с ним поговорить, — произнёс Намджун уже Сокджину, оставшись с ним наедине и взяв за руку. — У меня не было этой возможности раньше, не факт, что ещё появится. Но я должен поговорить с ним. — Зачем? — изумился тот. — Что ты хочешь ему сказать? Это не тот человек, с которым тебе удастся вести конструктивный диалог… — Я его понимаю, Сокджин, — мягко признался Намджун, сжимая пальцы. — Я очень злюсь за то, что он сделал с тобой, но… понимаю его мотивы. Не знаю, что ему придёт в голову наговорить на суде. Не понимаю, что у него вообще сейчас в голове. Но мне есть что сказать этому человеку. Мне потребуется твоя помощь, потому что из больницы надолго меня не выпустят. Ты можешь съездить на ферму и кое-что оттуда привезти? Я позвоню туда и предупрежу, чтобы тебя проводили к сейфу и дам тебе шифр. — Если это важно для тебя, я съезжу, — согласился Сокджин, хотя садиться за руль категорически не хотелось. Намджун, словно читая его мысли, подсказал: — Возьми такси, пожалуйста. Или попроси кого-нибудь из ребят помочь. А Юнги уже освободили из-под стражи? — Если Мин Гиюну было предъявлено обвинение, Юнги должны были отпустить… — заметил Сокджин. — Я возьму такси, не хочу отвлекать ребят…***
Из больницы Намджуна отпустили только по просьбе правоохранительных органов — не важно, сколько дней прошло после операции, Намджун считался дееспособным. Ему нельзя было перенапрягаться, но разговаривать со следователями он вполне мог, как и стоять на ногах какое-то время. Слабость была лишь физической, временное явление, побочный эффект. — Господин Мин уверяет, что не знаком с вами, — строго сказал следователь, глядя на Намджуна. — Это вовсе не так, — поспорил тот, мотнув головой. — Наше знакомство не было близким. Не таким, как с Мин Юнги. Мы толком ни разу не виделись. Но у Мин Гиюна есть причины испытывать ко мне ненависть и вражду. Он положил на стол следователя папку, которую Сокджин привёз из сейфа. Намджун надеялся, что Сокджин не читал её содержимого. Никто кроме него самого не знал о том, что в ней. — Вы… — следователь пробежал глазами по документам и устало потёр переносицу, хмурясь. Это дело было ужасно запутанным и грозилось его доконать. — Всё верно, я являюсь родственником братьев Мин, — подтвердил Намджун его догадки, хотя свидетельство о рождении делало это куда вернее. Старая, повидавшая жизнь бумага, потрёпанная и чуть пожелтевшая, но совершенно точно подлинная, с фамильной печатью отца и его подписью. О родителях братьев Мин следствию уже было известно. Офицеры искали информацию, дабы пополнить сложную семейную картину новыми деталями. В расследовании это могло помочь… Но обнаружилось только то, что их давно не стало. Среди следователей уже ходила злая шутка о том, что братья Мин — чёртовы полоумные аристократы со сложной историей и фамильным гербом. — Можете оставить это для следствия, если нужно, — добавил Намджун. — А мне требуется поговорить с Мин Гиюном. И я прошу конфиденциальности, господин офицер. Позвольте части нашего семейного дела остаться между нами. Если возникнет такая необходимость, я дополнительно отвечу на все ваши вопросы, но… Дайте нам, пожалуйста, полчаса наедине? — Вопросов будет очень много. — Следователь снял копию со свидетельства о рождении, забрал из той же папки несколько крупных купюр, явно предназначавшихся ему за услугу, и вернул обратно владельцу. — У вас полчаса. В помещении изолятора есть видеокамеры, но я прослежу, чтобы они не записывали звук. — Это очень любезно с вашей стороны, — поблагодарил Намджун. — И очень разумно. Надеюсь, этот разговор поможет следствию больше, чем мои ответы. Вскоре его проводили в камеру, где Мин Гиюн дожидался своей участи. Едва завидев посетителя, тот вскинулся, метнулся к решётке, разделяющей их, и что-то прорычал. — Тихо, Гиюн, тихо, — сказал Намджун, как необученной, шальной собаке. — Успокойся. Дверь закрылась, отрезая их от чужих ушей. Намджун бросил короткий взгляд в угол, где висела камера и переставил стул так, чтобы та фиксировала лишь его затылок. Разговор обещал быть непростым. — Какого дьявола тебе от меня нужно? — шипение Гиюна стало разборчивей, пальцы сжались на решётке, словно намеревались её вырвать и переломать, а потом сомкнуться на чужой шее. — Не закапывай себя ещё сильнее, — ровно попросил Намджун. — Слишком ты бесишься для человека, который впервые меня видит. Угомонись и присядь. Нужно поговорить. — Да не буду я с тобой разговаривать! — выплюнул Гиюн, но его ядовитая слюна не достигла даже обуви Намджуна. Тот, удерживая папку на коленях, негромко вздохнул. — Ну, тогда просто послушай меня внимательно. У нас немного времени. Позволь, я начну с того, что мне тебя даже жаль? — Он вгляделся в перекошенное ненавистью лицо. — Но я пришёл не для того, чтобы утешить тебя своей жалостью, Гиюн. Ты должен понимать, что все свидетели и все улики работают против тебя. Ты проиграл в битве, которую сам же и устроил. Твоё поведение мне, отчасти, понятно, хотя многие поступки вызывают вопросы. Ты хотел уничтожить меня и имел на это право, но не учёл того, что у тебя может не получиться. Ты ослеплён своей ненавистью и жаждой мести. Я не осуждаю, но мне тебя жаль. Насколько я понимаю, ты довольно умный человек, многого добился в жизни… И всё ради того, чтобы убить меня? Только это являлось твоей мотивацией? Это грустно, Гиюн. В каждом человеке живёт чудовище. И если его правильно кормить, оно озвереет. Если давать ему волю — оно вырвется наружу. Но что отличает человека от зверя, ты знаешь? Интеллект. Намджун показал кончиком пальца на собственный лоб, продолжая: — Подумай, если ты ещё способен думать, конечно, что всё кончено. Осознай это. Ты сам испортил себе жизнь в погоне за местью. И мне очень жаль, мне действительно жаль, потому что не такой судьбы я желал своему младшему брату. Гиюн слушал его сквозь толщу воды. Чем больше слушал, тем глубже тонул, не понимая и половины слов, но последняя фраза Намджуна выдернула его на поверхность и заставила задыхаться, захлёбываться, барахтаться изо всех сил. — Что ты, блять, несёшь?! — надрывно вскрикнул он. — Мы с тобой одной крови, Мин Гиюн, — очень ровно и спокойно сказал Намджун. — Твой отец был и моим отцом. Какое-то время я даже жил у вас дома. Видел твою мать в положении. И ненавидел всей душой того, кого она носила под сердцем. Тогда я не знал, что вас будет двое. Я не застал вашего рождения. Меня выкинули из семьи гораздо раньше. Я был очень трудным ребёнком, сейчас я это понимаю. Но и забрать меня, уже восьмилетнего, из приюта, пожалев, было не лучшим решением нашего отца. Как и спать с прислугой под носом у родителей. Когда она забеременела, её тоже выкинули из дома, чтобы избежать позора. Об этом мне рассказывала прислуга, что пыталась меня воспитывать. Намджун выдержал паузу и продолжил тем же тоном, глядя в бледное лицо за решёткой: — Я тоже был чудовищем, Гиюн. Не горжусь этим и не оправдываюсь. Такова была моя судьба, моя долгая и не самая счастливая жизнь. Всё, чем я жил — это ненависть. Так же, как ты. Но я не планировал возвращаться и мстить, это нас отличает. Однако, когда эта возможность у меня появилась, я сделал то, что должен. Отец прикрывался вами. Он умолял меня не трогать вас. И я не тронул. Стало ли мне легче после того, как всё случилось? Нет, Гиюн, не стало. Эта ненависть сжирала меня и после того, как весь этот дом, в котором мне не нашлось места, сгорел. У отца были все шансы избежать смерти, но он ими не воспользовался. Не верил в то, что я на это способен. И это было очередной ошибкой, среди прочих. Однако, не заставляй меня думать о том, что главной моей ошибкой было сохранить вам жизнь. Стоять и наблюдать за тем, как всё пылает, пока госпожа Ким вытаскивает вас с братом из огня. Я ведь не просто так смотрел на всё это до конца. Я ждал, что мне станет легче. Ждал, что ненависть сгорит и покинет меня. Но этого не случилось. Годы спустя я смог от неё избавиться. Смог вырваться, уничтожить человека, который взращивал её во мне. И этим я тоже не горжусь, но то, что мне удалось вырваться, удалось выжить — я счёл вторым шансом для себя. Ты, да и не только ты, Гиюн, можешь считать, что я не понёс наказание за содеянное, что я слишком легко отделался. Но ты не знаешь, через что я прошёл. Когда мне было девять, отец передал меня другому человеку, хоть и угрожал сдать обратно в приют, но он не смог бы этого сделать, подписав документы на отцовство. Поэтому у него был только один вариант — избавиться от меня в своей жизни, растить более послушных детей и искренне верить в то, что ничего другого в его жизни не было. У нас это семейное, ты не находишь? — Замолчи, — потребовал Гиюн, оседая на пол прямо возле решётки. — Замолчи, хватит нести этот бред! Это не может быть правдой!... — Я ещё не закончил. — Намджун устало улыбнулся. — Ты мог бросить мне вызов, мог встать передо мной лицом к лицу и спросить с меня за всё, что тебе пришлось пережить. И я бы тебе ответил. Возможно, я бы дал тебе расправиться с собой. Но ты предпочёл иной способ. Ты всегда боялся меня. Боялся того, что я сильнее, да? Это разумно, но этот страх сыграл с тобой злую шутку. Сильнее оказался не я, а люди, которые меня сейчас окружают. Это самое важное. Мне жаль, что ты этого не понял. Жаль, что в твоей жизни не нашлось таких людей. Что у тебя нет никого, кроме тебя самого. Я понимаю всё, что ты испытываешь, но на правах старшего брата, которому не дали права быть с семьёй, не позволили даже носить вашу фамилию, как сыну прислуги, я заявляю, что ты меня разочаровал. Ты посмел навредить не только мне, но и Сокджину. И этого я тебе никогда не прощу. Я не дам тебе возможности выйти из тюрьмы. Любые твои слова и обвинения не сумеют мне навредить. А если так случится, что ты снова попытаешься навредить кому-то, кто мне дорог: Сокджину, Юнги или ещё кому-нибудь, тут я точно тебя уничтожу. Как твой старший брат, Мин Гиюн, я всегда буду на шаг впереди. — Ненавижу! — зарычал тот, закрывая бледное лицо трясущимися руками. — Я ненавижу тебя, Дракон! — Не могу ничего представить против этого чувства, и не надеюсь на что-то другое. — Намджун пожал плечами. — Не могу помочь тебе с ним справиться, это можешь сделать только ты сам. Но, пожалуйста, подумай головой. У тебя будет достаточно времени, чтобы найти в себе человека. Он взглянул на часы и поднялся с места, довольно ровно для того, кто недавно пережил серьёзную операцию на сердце. Но сейчас адреналин, бушующий в крови, заставлял держаться. — Свидетельство о рождении можно не показывать? — спросил он, смело подходя ближе к прутьям решётки. — Оставлю его тогда для второго брата. С ним мне тоже нужно поговорить. Я справился с собой. Он справился. Возможно, и у тебя когда-нибудь получится. В ответ раздалось вновь не очень разборчивое шипение, и Намджун опустил плечи. — Ладно, пойду, — негромко сказал он. И вышел из камеры, не прощаясь, хотя и очень надеялся, что встретиться вновь им придётся очень нескоро.***
— Ну, господин Ким, прошу вас, поведайте мне ваши семейные тайны? — усмехнулся следователь, дождавшись его возвращения. — Много лет назад в доме нашего общего отца произошёл пожар… — начал Намджун, устроившись на стуле. — Мин Гиюн подозревал меня в поджоге, ведь из семейного гнезда в девятилетнем возрасте отец меня выкинул, отдав на воспитание дальнему родственнику. Но я не имел никаких претензий к отцу или к остальным членам его семьи. Я был ребёнком и плохо помню те времена. Я сам узнал о том, что Мин Юнги является мне братом только спустя много лет, когда мы встретились здесь. И о пожаре тоже не знал. В то время, когда случилась трагедия, я жил в другой стране. Простите мне эту вольность, господин офицер, но я должен был для себя прояснить причину ненависти брата ко мне. Это очень страшная ситуация. Если бы отец был жив, он бы… выпорол всех нас. — Он горько улыбнулся. — Кстати, Мин Юнги ещё под следствием? Я бы хотел дать показания. За последние полгода мы подружились. И он совершенно точно не может быть человеком, который хотел мне навредить. Когда я болел, Юнги навещал меня и готовил еду. У него не было причин, чтобы убивать меня. Пожалуй, кроме той, что я стал встречаться с его лучшим другом. Но кто же за подобное убивает? — Вашего младшего Мина мы отпустили ещё утром, его встречали два парня, — следователь проглотил фразу о том, что это тоже, видимо, семейное в этом поколении братьев. — Никаких обвинений ему не предъявлено. Мы нашли отпечатки пальцев Мин Гиюна. Но разобраться в ваших историях, конечно, непросто. Мотива нам и недоставало, но теперь что-то проясняется. — От меня что-то ещё требуется? Мне крайне непросто подавать иск на собственного брата, но… Договориться с ним у меня не получилось. — Намджун вздохнул. — Очень жаль, что так вышло. — Ваш иск ничего не меняет, — терпеливо объяснил следователь. — Мин Гиюн совершил несколько уголовных преступлений и ответит за них по закону. К вам больше вопросов нет, если что-то понадобится, то мы свяжемся с вами. Возвращайтесь к лечению, господин Ким. — Благодарю вас. — Намджун поднялся и поклонился. Покинув участок, он заказал такси, предупредив Сокджина, что ещё немного задержится. Он звонил Юнги, чтобы уточнить, где они могут встретиться. — Нужно поговорить, — сказал он в трубку. — Это не займёт слишком много времени. — Ты издеваешься? — ворчливо спросил Юнги. — Меня выпустили только утром. Прямо сейчас я смываю недельное заключение в ванне, хочу есть и меня ждут два парня, которым я задолжал ласк за почти три недели. Ты серьёзно, Намджун? Раздался плеск воды и горестный вздох. — Приезжай в квартиру Сокджина. Она свободна, следователи закончили работу. Тебе будет удобно? Ох, чёрт, нет, не сюда, третий этаж без лифта. Выбери место сам. — Мне очень жаль тебя отвлекать от отдыха и от твоих парней, — искренне сказал Намджун. — Но, наверное, позже я не решусь признаться. Пусть всё это случится в один день. Давай встретимся на съёмной квартире? Ты же помнишь адрес? Я поеду туда и подожду тебя. — Хорошо, я подъеду, — буркнул Юнги. — Не говори, что ты снова едешь в полицейский участок, — нахмурился Хосок, едва только заметил, как Юнги одевается. — Да, сколько ж можно? — возмутился и Чимин, отложив готовку. Они собирались наконец-то все вместе пообедать, по-человечески, оставив всё за пределами квартиры хотя бы на день. — Почему они не оставят тебя в покое? Куда жаловаться? — В небесную канцелярию, видимо, — ворчал Юнги. — Намджун позвонил, ему очень нужно встретиться. Не представляю, в чём дело, но если он мне предложит снова в спешном порядке научить его готовить какое-то хитрое блюдо, я его просто загрызу. Простите. — Он посмотрел на обоих очень виновато. — Мне очень жаль. Я надеюсь, вопрос действительно важный. Намджун обещал, что это не займёт много времени. — Давай-ка ты сначала пообедаешь с нами? — Хосок обнял его за плечи и подвёл к столу. — Намджун никуда не денется со своими разговорами, а ты ничего нормально уже целую вечность не ел. Мы с Чимином очень старались. — Вы уже закончили с готовкой? — оживился Юнги. — Тогда давайте поедим вместе, я так по этому скучал! Намджун подождёт. — Буквально две минуты! — Чимин надел перчатки и вытащил из духовки ароматное мясо, замаринованное перед готовкой в смеси устричного и соевого соусов с добавлением мёда и душистого перца. Кухня наполнилась терпким ароматом, от которого сложно было куда-то уйти, не попробовав. Хосок разлил по мискам горячий бульон, разложил рис по тарелкам, присыпал кунжутом и достал из холодильника несколько холодных закусок. — Вина не предлагаю, раз тебе потом за руль, но чай обязательно будет, — улыбнулся он. — Приятного аппетита! — И поцеловал обоих парней, перед тем как сел на своё место за столом. — Вино выпьем вечером, когда вернусь, — пообещал Юнги. Отличная еда, приготовленная любимыми руками, примиряла его с действительностью. Перекрывала тягостные воспоминания о последней неделе, полной неопределённости и тоскливого ожидания. — Как же вкусно! — нахваливал он, довольно жмурясь. — Отличное мясо, Чиминни, — улыбался Хосок, а тот смущённо и ласково смотрел на них обоих.***
Намджун смиренно ждал Юнги, зайдя в квартиру, в которой не был, наверное, с начала года. Сначала Сокджин болел, потом они оба оказались в больнице… Повезло, что часть его вещей находилась здесь. Не всё сгорело при пожаре, и нашлось во что переодеться. А вот в холодильнике всё безнадёжно испортилось. Пришлось заварить себе простую лапшу — Намджун всё чаще чувствовал себя дико голодным. Юнги приехал сытый и благостный, с небольшим контейнером мяса: выпросил у своих парней для Намджуна. — Ты ел? — спросил он, выставив контейнер на стол. — Перекуси, Чимин готовил, очень вкусно. Что у тебя за дело? И как ты себя чувствуешь? — Очень странно, — ответил Намджун на последний вопрос. Предложил Юнги чаю, а потом сел за стол, взяв палочки. Мясо в контейнере было ещё тёплым и действительно вкусным. — Лежал столько времени, что уже и забыл, как двигаться. Но ничего, вольюсь обратно, — пообещал он, чуть улыбнувшись. — Я был у следователей. И общался с Гиюном. Думаю, тебе тоже стоит знать, о чём я ему рассказал. Он протянул Юнги ту самую папку со своим свидетельством о рождении. Юнги раскрыл её и поднял удивлённый взгляд, увидев отцовскую печать. Он прочёл документ молча дважды, а потом вернул папку обратно и посмотрел на Намджуна нечитаемым взглядом. — Это правда? — Да. Я твой брат, Юнги, — подтвердил тот, отложив палочки, хотя мясо ещё не закончилось. — Твой неполнородный старший брат. — Давно ты об этом знаешь? — вернувшиеся было на лицо Юнги после ванны и еды краски стремительно выцветали, только глаза казались тёмными тревожными проёмами. — Окончательно я в этом убедился, когда… лежал в больнице в прошлый раз и ты приходил ко мне, — ответил Намджун, глядя ему в глаза. — Я не знал, как ты воспримешь эту новость. Одно время голова болела вообще не об этом. А потом как-то не пришлось об этом поговорить. Но сейчас самое время. Прошу, прости меня за долгое молчание. Я никогда не мечтал о братьях или сёстрах, пока был юным. Скорее — наоборот. А потом и вовсе не задумывался о подобном… — Почему же сейчас — самое время? — Юнги потянулся к чайнику, наполнив чашки перед ним настоявшимся чаем. — Что происходит сейчас, что ты счёл момент подходящим? — Сейчас я восстанавливаюсь после операции и клинической смерти, — ответил Намджун. — И если это новый шанс прожить жизнь правильно, я хочу им воспользоваться. Я хочу быть твоим братом, Юнги. Не просто по документам или по крови. — Какой удивительный год! — Тот отвёл взгляд, напряжённо сжимая челюсть. — То сколько лет был никому не нужен, а за неполный месяц сразу двое уверяют, что хотят быть мне братьями… — Я не буду настаивать. — Намджун вздохнул в свою чашку. — Прекрасно понимаю, что брат из меня так себе, у меня и семьи-то толком не было. Но я бы хотел попробовать. Или ты думаешь, я закрыл глаза на твои выходки только из-за Сокджина? — Он осторожно улыбнулся. — Я думаю, — Юнги допил чай одним глотком, покрутил чашку в руках, но поставил её на стол, — что ты закрыл глаза на мои, как ты выразился, «выходки», потому что понимаешь всё моё на них моральное право. Но Сокджин там играл немаловажную роль. Я не прав? — Прав, — подтвердил Намджун, кивнув. — Но я бы не позволил тебе приехать ко мне на ферму, если бы ты… был посторонним. Тогда я решил: будь что будет. Я был очень слаб, разбит и ужасно потерян, но, глядя на твою заботу о себе, я понял, что… наверное, я был бы очень рад, если бы мы однажды могли назвать друг друга братьями. Ты ошарашен этим, я понимаю. — Он покрутил чашку и тоже отставил её. — С трудом представляю, как об этом сказать Сокджину. Но я, безусловно, скажу. В моём принятии тебя всё сыграло в совокупности. И у тебя было право ненавидеть меня. И у Гиюна тоже. Но за Сокджина я его не прощу. А помочь… Помочь ему мы вряд ли сможем, даже если объединим усилия. — Не собираюсь ему помогать. — Юнги покачал головой. — Я больше не совершу этой ошибки, не поддамся сентиментальным чувствам в отношении его. И я шокирован новостью, ты прав… Он отошёл к окну, раскрыл его и, взглядом спросив позволения, закурил, жадно затягиваясь. — Наверное, услышь я это хотя бы в декабре, я бы реагировал проще. Но я слишком хорошо представляю нашу общую кровь, особенно сейчас. Не могу не думать — что скрывается за твоими словами? Насколько ты искренен? — Да, с другой стороны, время для таких новостей не самое удачное, — согласился Намджун и тоже подошёл к окну. Врачи с него, конечно, голову снимут за курение, но, в конце концов, отказаться от первой сигареты за долгое время, Намджун просто не мог. — За моими словами скрывается желание выстроить всё заново. Не только ресторан. Не только себя самого. Но и отношения вокруг. Я не знаю, чем можно измерить искренность. Но с тобой я говорю, как есть. И с Гиюном я разговаривал также. — Какие отношения ты хотел выстроить с человеком, который тебя ненавидит? Который не способен и не желает тебя услышать? — Юнги в две затяжки докурил свою сигарету, а дождавшись, когда Намджун прикурит свою, вынул её из его пальцев. — Тебе вредно… братец. Какого чёрта я узнаю об этом даже позже, чем он? — Э-эй! — возмущённо протянул Намджун. — Ну хотя бы пару затяжек? Ты думаешь, я не нервничаю? Он попытался вернуть себе сигарету, чуть не уронив её на пол. — Юнги, я не собирался выстраивать с ним отношения! Я говорил о тебе, что за приступы ревности? — Ни единой затяжки! Сокджину потом будешь доказывать, что ты нервничал, когда он будет на тебя орать, — безмятежно заявил Юнги, с лёгкостью уворачиваясь. — А чего ты хотел? Думал, если объявиться в моей жизни сейчас, вся возня с младшим благополучно тебя миновала? Я ревнивый, ты ещё не понял? — То, что ты ужасно вредный, я понял уже давно, — фыркнул Намджун и обхватил его руками, но, кажется, не для того, чтобы забрать сигарету. — Прости… — выдохнул он, жмурясь. — Прости меня, пожалуйста. Юнги затушил сигарету, не глядя, скользнул руками вверх к его плечам и прижался щекой. — Я ужасно растерян, — признался он глухо. — Ужасно злюсь, что ты так долго молчал. Но я… всё равно старался принять тебя как старшего брата, когда ты сделал предложение Сокджину… Он рвано, протяжно вздохнул и прижался крепче. Если искренность можно было выразить в объятии, Намджун очень старался сделать его максимально тёплым. В том, что Юнги смог его простить заключалась благодать, которая лечила все его шрамы не хуже, чем любовь Сокджина. — Как ты думаешь, что он скажет? Как ему вообще об этом сказать? — негромко спросил Намджун, не отпуская младшего брата из рук. — Я бы на твоём месте скрывал это до смерти, — хмыкнул Юнги ему в плечо. — Вряд ли его обрадует мысль, что он окажется связан с нашей долбанутой семейкой. И я сейчас вообще не шучу. Он не отстранился, но поднял голову, чтобы звучать чётче. — Не знаю. Лучше так же просто дай ему прочесть это. И приготовься к тому, что он не будет доволен. — Так и сделаю, — кивнул Намджун. — Я мало знаю о матери, о ней мне немного рассказывала прислуга, когда я был маленьким. Я задавал много вопросов отцу, но он не отвечал. А я очень злился. Не знаю, находил ли ты когда-нибудь за кроватью на стене странные рисунки? Или родители сделали ремонт в детской? В общем, я вымещал всю злость на стенах, когда отец меня бил. — Только на моей памяти ремонт в детской делали дважды, — покачал головой Юнги. — И я довольно быстро, лет в семь, перебрался в другую комнату. Гиюн… Он рисовал, занимался музыкой, я ему мешал, и мы постоянно спорили. А в комнате на чердаке меня никто не трогал лишний раз. — И я там тоже прятался, — как-то удивлённо сказал Намджун. — На чердаке. — Я упросил маму сделать там ремонт и на каникулах жил там. — Юнги улыбнулся воспоминаниям. — Там было прекрасное круглое окно, из него было так здорово смотреть на звёзды. — А я всегда боялся на них смотреть, — признался Намджун. — Испытывал что-то вроде экзистенциального ужаса, глядя на эту бесконечную вселенную. А как вы… жили после? — спросил он, чуть ослабив объятие, но всё равно не выпуская Юнги из рук, ощущая, что они оба нуждаются в этом. — Я до сих пор на них смотрю, звёзды для меня всегда имели какое-то особое значение. Я поэтому здесь остался, чем-то похоже на дом, но всё другое. А после… — Юнги вздохнул, но явно не возражал против объятий. — После было очень трудно. Гиюна очень скоро забрали родственники в другой город. А я, когда вышел из больницы, жил у дальней тётки, мы с ней не слишком ладили, но это было неважно, потому что я не хотел уезжать. Пришлось переводиться в обычную школу, мы же до этого в частной учились, всё было другим. — А Сокджин с матерью? Она же долго болела… — Намджун сам вздохнул, разглядывая брата в такой близости и понимая, что у них есть все шансы на то, чтобы построить нормальные семейные отношения. Пусть со стороны они будут казаться кому-то странными, не рассказывать же всем подряд их запутанную историю. Юнги помолчал, не отстраняясь. — Госпожа Ким… Сначала она вытащила Гиюна из детской комнаты… Он получил ожоги на руке, но это было неопасно. А я… Я же был на чердаке. Она очень пострадала, пока вытаскивала меня. Мы лежали с ней в одной больнице долгое время, но мне удалось выздороветь и встать на ноги, а ей нет. Сокджину было очень трудно. Наша семья первый год возмещала затраты на лечение, но потом всё больше и больше роптала, что деньги уходят в никуда. Он был совершенно измотан тогда — лечение матери, подработка, учёбу тоже никто не отменял… — А как давно… она умерла? — Кажется, за один день Намджун решил узнать всё, что его волновало. — Четыре года назад. Сокджин тогда работал в Гонконге. Её всё же выпустили из больницы, но она почти не вставала, с трудом могла сделать несколько шагов по дому. У неё была сиделка, которая присматривала за ней. Она умерла во сне. — Голос Юнги звучал спокойно, но очень печально. — Она похоронена на том же кладбище, что и мои родители. Я навещал её, когда приезжал. Намджун какое-то время молчал. Снова очень хотелось закурить. Наконец он разжал руки. — Отвезёшь меня как-нибудь туда? Не знаю, что я им скажу, но… вообще не знаю, чем могу искупить свою вину. — Отвезу, — согласился Юнги и, проследив за его взглядом, убрал сигареты в карман. — Даже не думай, у него нос как у гончей. Не оправдаешься. Сказано тебе врачами — нельзя. — Ладно-ладно, потерплю, — сдался Намджун, забавно нахмурившись. — Поеду я к Сокджину, он, наверное, уже волнуется. А ты возвращайся к своим парням. Ещё раз прости, что я тебя так выдернул… Но я рад, что нам удалось поговорить. — Я тебя отвезу. — Юнги предложил это очень легко. — Спасибо, что рассказал мне, Намджун. — Зайдёшь к Сокджину со мной? О! — Тот посмотрел на стол. — Ещё осталось мясо. Надо ему отдать. И спасибо, что принял мои слова, Юнги. Я действительно очень благодарен. — Он меня не звал. — Юнги закрыл контейнер крышкой и вручил Намджуну. — Но мясо ему отдай. Я написал Сокджину утром, как меня отпустили, так что он в курсе. Ну и меня правда ждут дома, так что лучше визит отложить до лучших времён. — Ладно, как скажешь. Намджун нашёл свой телефон, забрал папку со стола, быстро сполоснув чашки, и вышел с Юнги на улицу. А уже у больницы снова его обнял, пусть и коротко. — Передавай привет парням. И береги себя. Мы скоро выйдем из больницы. — Надеюсь, что скоро, — заворчал Юнги. — Если что-то будет нужно, привезти или приготовить, напиши мне или позвони. Передай Сокджину, пожалуйста, что я очень за него волнуюсь. — Хорошо, я передам, — кивнул Намджун и тепло улыбнулся напоследок. Он прошёл в палату и придвинул стул к кроватям — они сдвинули их вместе, чтобы было удобнее спать. — Очень хочу лечь, — сразу сказал он Сокджину, присев. — Но пока потерплю ещё немного. Вот тебе мясо, приготовленное Чимином. — Протянул контейнер, разогретый в микроволновке в местной столовой. — И Юнги передавал, что очень волнуется. Сначала поешь, а потом поговорим. — Начало мне уже не нравится, — предупредил Сокджин, и тревога была видна даже за блаженством от вкусного мяса. — Ты ушёл на полдня, а вернулся с такими словами. О чём будет разговор? — О братьях, — ответил Намджун, поглаживая его по ноге, прикрытой одеялом. — Ты ешь, ешь… Как ты себя чувствуешь сегодня? Как ты тут без меня? — До обеда отвечал на рабочие письма. — Сокджин кивнул на ноутбук, принесённый Тэхёном из кабинета «Девятки». — Потом читал, да так и задремал, ожидая тебя. Всё хорошо. Что у тебя произошло, Намджунни? — Я поговорил с Гиюном. А потом с Юнги, — осторожно отвечал тот. — Ты будешь есть мясо? Оно же вкусное! — Ем, ем, — кивнул Сокджин, подцепив сочный кусочек палочками. Поняв, что во время еды разговора не будет, он больше не расспрашивал, пока не доел, скармливая через раз аппетитные кусочки свинины Намджуну. И только съев последний, отставил контейнер, взбил подушку под спиной удобнее и попросил: — Рассказывай. Намджун протянул ту самую папку. Дождался, когда Сокджин её откроет и пробежится глазами по свидетельству, а потом сказал: — Я — старший сын господина Мина. Сокджин выпустил папку из рук, и его пальцы судорожно сжали не бумагу свидетельства, а одеяло, прежде чем он с яростью выпалил: — Вот ведь… высокорожденная тварь! Намджун был к этому готов, но всё равно вздрогнул и опустил голову, словно провинился только тем, что вообще родился. — Юнги предупреждал, что лучше тебе этого не знать… — негромко сказал он. — Как он мог так поступить с тобой? — злился Сокджин, притягивая Намджуна ближе, на край кровати. — Как он мог бросить тебя? Как мог обречь тебя на всё, что ты перенёс?! Чиновник с идеальной репутацией! Сколько женщин пострадало от него… — Я задавал ему эти вопросы, но не получил ответа… — Намджун зажмурился, укладываясь рядом и обнимая Сокджина крепче. — Не знаю, сколько было женщин, я о своей матери узнал от такой же прислуги. — Молоденькие служанки, работавшие в доме во время моего детства, часто жаловались маме. — Сокджин прижал его к себе. — Я помню, я слышал, когда был ребёнком. Но чтобы не позаботиться о собственном сыне?! Что за человек! Он несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, и заговорил мягче, нежно касаясь ладонями любимого лица: — Мне жаль, Намджун! Мне так жаль, что тебе пришлось испытать всё это… — Всё это уже в прошлом, очень далеко. — Намджун тоже дышал спокойнее, поглаживая по плечу и жмурясь от прикосновений. — Я не знал, как об этом рассказать. Но понял, что это не должно оставаться тайной. Ни для моих братьев, ни для тебя. Четвёртый раз за день шокирую людей этой новостью… — И что сказали твои братья? — спросил Сокджин после поцелуя, который был им очень нужен, просто необходим — в нём успокаивались и сердце, и душа. — Средний кричал, что ненавидит меня и отказывался верить. — Намджун отвечал, потянувшись за новым поцелуем. Он страшно соскучился по губам Сокджина. — Младший шокировано курил. А потом мы… долго обнимались и разговаривали. Ещё я сообщил об этом следователю, тот, кажется, ненавидит это дело. Но они на верном пути, раз отпустили Юнги и оставили Гиюна. В противном случае, я бы уже всех на уши поставил… — А я думаю, почему от тебя пахнет табаком? — Сокджин ткнулся губами ему за ухо. — Уже хотел ругаться. Но раз так, не стану. Он обнял Намджуна и более осторожно заметил: — Реакция обоих была предсказуема. Но следователя я тоже очень хорошо понимаю. — Я не сразу это понял, — признался тот, устраиваясь удобнее, так что Сокджин практически лежал на его плече, но не давил на грудную клетку. — Что-то дёрнулось ещё на фамилии Юнги. Ты понимаешь, я не получил её от отца, он считал это недопустимым. Когда ты рассказывал мне о матери, я почему-то не связал Юнги с той историей… Ну мало ли этих Минов. Возможно, потому что он был один и никогда не говорил о брате. Уже потом, в больнице, когда он пришёл ко мне, я всё, наконец, осознал. Но не понимал, что мне самому с этим делать. Это не самая простая к восприятию информация. Потом мне стало вообще не до этого, а когда у нас с тобой всё наладилось, я тоже не часто об этом думал. Ну и как-то просто… к слову не пришлось. А сегодня… Сегодня я решил, что должен им рассказать. Им обоим. И тебе, конечно. Хотя тебе стоило узнать об этом самым первым, но я не знал, как отреагирует Юнги. Если бы он попросил забыть об этом и никогда не напоминать, я бы понял. И это бы точно не имело значения. — Юнги с его тоской по семье никогда бы не попросил тебя ни о чём подобном, — тихо сказал Сокджин, невесомо рисуя «восьмёрки» по его плечу. Намджун глубоко вздохнул, помолчав какое-то время, а потом огорошил Сокджина новым заявлением, пусть и очень тихим: — Я хочу… завести с тобой детей, Сокджинни. Возможно, даже не одного. Усыновить ребёнка, когда мы поженимся. Что ты думаешь об этом? Только выдержка и страх за швы на груди Намджуна удержали Сокджина от того, чтобы подпрыгнуть от этих слов. Но он ощутимо вздрогнул и твёрдо сказал, приподняв голову: — Я не думаю, что когда-то буду к этому готов. — Почему? — Намджун коснулся пальцами его щеки, заглядывая в глаза. — Почему, любимый? — Потому что я не хочу, чтобы моя смерть разрывала сердце кому-то, кто меня любит и зависит от меня, — мягко, но непреклонно сказал Сокджин. — Если со мной или с тобой что-то случится до того, как этот ребёнок вырастет… Нет, Намджунни, пожалуйста. — Хорошо, — вздохнул тот, запирая в сердце это желание, как и любые доводы, которые мог бы сказать в защиту. — Хорошо, родной, я не буду настаивать. Сокджин вгляделся в его лицо, успокоенно устроил голову обратно, но тихие страстные слова Намджуна и перед сном продолжали звучать в его голове.***
Последние две сигареты подряд Юнги выкурил у подъезда. Новость о появившемся старшем брате была сокрушительна. Слабо укладывалась в голове, но сердцем Юнги принял её удивительно легко. Возможно, потому, что несмотря на юные годы, был наблюдателен и тоже слышал разговоры служанок, помнил те редкие слёзы матери. Уже у подъезда Юнги осознал, что не спросил у Намджуна, должен ли он держать эту новость в секрете, может ли сообщить об этом своим парням. Насколько братскими в действительности тот был готов сделать их отношения? Этот вопрос лёг в сознании к прочим; сегодня в них не было системы, Юнги лишь пытался разложить это нагромождения почему и как в своей голове. Однажды Юнги пообещал себе, что будет оставлять мысли о работе, делах и других людях за пределами их квартиры. Он старался, он действительно хотел, чтобы каждая минута, проведённая вместе с его парнями, была посвящена им. Но в этот день получалось из рук вон плохо: даже после возвращения, устроившись головой на бедре Хосока с Чимином в руках на диване перед телевизором за просмотром давно ожидаемого фильма, Юнги больше думал о разговоре с Намджуном. Фильм был потрясающим: с неожиданными поворотами и захватывающими сценами, но Хосок всё равно заметил то, что Юнги почти не реагирует, погружённый в свои мысли больше, чем в происходящее на экране. Он спросил об этом не сразу, а уже в постели, когда из одежды на них было разве что бельё, а обниматься под лёгким одеялом было так уютно. — Что случилось, Юнги? — почти шёпотом, проникновенно и нежно спросил Хосок, массируя его голову пальцами и заглядывая в лицо в полумраке спальни. — О чём ты говорил с Намджуном, что теперь такой задумчивый? — подхватил и Чимин, прижимаясь к Юнги со спины и тепло вздыхая в затылок. У него не было ни единого шанса уйти от ответа, когда вопросы, как и тела парней, окружили с двух сторон. — Да так, обсуждали некоторые семейные дела, — уклончиво ответил Юнги. Почему так всегда получалось, что о семейных вопросах он предпочитал молчать со всеми? Слишком много семейных выдержанных годами тайн, которые от времени, в отличие от коньяка, не становились лучше. Отвечала ли эта уклончивость заявленному пожеланию Хосока об открытых, доверительных отношениях? Нет, Юнги это понимал. А потому постарался расслабиться и сформулировать то, что не давало ему покоя: как он сам к этому относился? Он ощущал беспокойство. Был ли он рад? Безусловно. Но, говоря откровенно, была ли его семья тем, о чём можно говорить в приличном обществе? Был ли он сам тем братом, которого можно было бы желать? — Семейные дела? — уточнил Хосок, фыркнув прямо ему в шею, провёл по ней кончиком носа и снова заглянул в лицо. — Вы что, родственники? — Звучит невероятно, но… — Юнги вздохнул. — Да. Мы родственники, как выяснилось. Довольно близкие. Об этом мы и говорили. Хосок замер на мгновение, не ожидая, что его шуточная фраза окажется правдивой, а Чимин перевернул Юнги на спину и приподнялся на руке, разглядывая его. — Серьёзно? — переспросил он удивлённо. — Тебе… это не нравится? Тебе тяжело это принять, Юнги? — Серьёзнее не бывает, — подтвердил Юнги. — Я видел свидетельство о рождении. Печать и подпись своего отца… нашего отца я ни с чем не спутаю. Он чуть сполз, удобнее устраивая плечи на подушке, и подтянул Хосока ближе. — Головой принять трудно, — признался он Чимину. — А сердцем я готов принять. Но, знаете, в этом-то и проблема. — В чём проблема? — ласково спросил тот, пока Хосок задумчиво водил кончиками пальцев по груди Юнги. — Почему тебя это беспокоит, рас-скажи? Юнги ответил не сразу, легонько хмуря брови и подбирая слова. — Моя потребность в семье временами даже мне кажется чрезмерной, — наконец сказал он. — Она сразу даёт эмоциональную реакцию, которая перекрывает логические доводы. — Но разве это плохая потребность? — спросил Чимин, разглаживая морщинку над его переносицей. — Семья — это очень важно для каждого человека, даже если в ней далеко не все представители любимы и понятны тебе. Взять, к примеру, мою сестр-ру. — Он говорил тихо, но разборчиво. Казалось, что те времена, когда он не мог связать и двух слов, остались очень далеко позади, что это вообще происходило не с ним. — Она своенравна, мы с ней часто ссорились, часто обижали друг друга, но я всё равно её очень люблю. Если бы не она… Я бы вообще не выжил. — У меня тоже были братья. — Хосок подал голос после продолжительного молчания и вновь гладил Юнги по волосам, подтянувшись повыше. — Но всю их ценность я, к своему стыду, понял только, когда их не стало… — Сама по себе эта потребность не плохая. — Сначала Юнги поцеловал Хосока в щёку, а потом продолжил: — Но в моём случае она привела к тому, что вся эта ситуация стала возможной. Я знал, что ни одному слову Мин Гиюна верить нельзя, но всё же позволил себя обмануть. Головой знал, что нельзя, но сердцем хотел верить. А в итоге… — В таком случае, верить нельзя никому, — отозвался Чимин, укладываясь рядом. — Обмануть и предать может кто угодно, невзирая на родственные или ещё какие-нибудь связи. Но это слишком… Если никому не верить, с ума сойдёшь. — Наш котёнок такой умный, правда, Юнги? — тихим смешком Хосок хотел немного разрядить обстановку, разбавить тяжёлые мысли. — Умный, но сейчас глупость же говорит, — изумился Юнги. — Нельзя ждать предательства от каждого человека. Так действительно недолго с ума сойти. — Глупость? — Чимин забавно фыркнул. — Ты же сам с этим согласился! Я тебя сейчас укушу… — За что? — Юнги засмеялся. — В смысле, за что ты меня укусишь? И будет ли это возмущением или началом презанятной игры эротического толка? Он очень серьёзно заглянул в глаза Чимина, уточнив: — Нельзя ждать обмана и предательства от каждого. Но, столкнувшись с этим, вновь слепо довериться этому человеку, легкомысленно и опасно. — Укуси его, котёнок, — попросил Хосок. — А я сделаю это с другой стороны. А то кто-то слишком много думает, находясь между нами под одеялом. Чимин нырнул губами к шее Юнги, прижимаясь плотнее всем телом. Зубы слегка прихватили кожу, оставляя лёгкий розовый след, который тотчас был зализан тёплым языком. Со стороны Хосока послышалось тихое урчание, а его зубы сжали мочку уха Юнги. — Эй, вы сами стали меня расспрашивать, — ласково заворчал тот. — Разве я виноват? Он позволил обоим укусам случиться и шутливо завозился, уворачиваясь от зубов и словно ненароком оглаживая то одного, то другого. — Ты не виноват, — мурлыкнул Чимин, повернув его голову к себе, чтобы дразняще мазнуть по губам своими. — И даже в том, что доверился… этой твари. — Кажется, он не хотел называть Гиюна «братом», как и сам Юнги. — Не вини себя за это, пожалуйста. — А Намджун, конечно, вызывает много вопросов, — подхватил Хосок, вырисовывая горячими пальцами по телу Юнги заковыристые узоры, — но, наверное, сейчас он заслуживает доверия. — Я надеюсь, это не станет моей следующей проблемой, — с чувством пожелал Юнги. — Это же ничего, что он мой брат? Вам нормально? Когда мы познакомились, я даже представить себе не мог, что обременю вас таким количеством родственников… Он жмурился и пытался поймать губы Чимина в более долгий поцелуй, а потом досадливо рыкнул и попросил: — Давайте пока оставим мои кровные связи? Я ужасно, просто ужасно по вам соскучился! — Мы тоже, — в унисон произнесли оба, не сговариваясь, в унисон же и засмеялись, прижимаясь плотнее. Новости о внезапной родственной связи были удивительными, но, по сути, на их отношениях они никак не сказывались. Вряд ли Намджун будет изображать из себя Юнги, у него это точно не получится. А всё остальное — пустяки.
