Не укради

В морозной полутьме раздались шаги. Из дверей церквушки кто-то вышел и заскрипел по ступенькам, оставляя на свежем снегу шаркающие отметины. Потёртую кожанку заметно оттопыривал спрятанный за пазухой ящичек. Мужчина вышел за ворота и вздрогнул, обматерив хриплое карканье над головой. Жёлтые, как два лимона, глаза тревожно вглядывались в темноту. Блять, только бы не спалил никто. Лишь бы довезти, а там полегче будет. За свет заплатить, Фуре десятку вернуть… И в секонд надо зайти, ватничек какой взять, не май месяц, епт. Там всё равно немного, как раз ребятам что занимал вернуть. Тыщ тридцать, может? «На строительство храма»… Полы только осталось, переживут, им ещё накидают. Не у детей же, блять, украл, правильно? Ну, всё. Макароны. Макароны домой надо. *** В трапезной, которую за цвет стен прозвали «голубой», повисло секундное молчание. Наконец тётя Лида подала голос: — Азирафаил Богуславович, как это «простить»? Пожертвования на строительство храма украли! Надо же… Ну, хотя б в милицию заявить, я не знаю! У нас пол не положен! Как мы на Рождество будем? — Да-да, это разумеется. Я имел в виду, простить вора. Все равно не найдем. Это в Питере милиция работает. У нас никому дела нет. А если и поймают — всё равно денег не вернём. Надо смириться и жить дальше. — Так, а деньги как… — Кредит возьмем. На всё воля Божья. *** В субботу я заметил у свечной лавки какого-то рыжего мужчину. Странно, не видел его раньше. Он о чём-то спорил с тётей Ниной. Я пригласил его на службу завтра. Он что-то пробурчал и тут же ушел. Кажется, послал на хуй. … Пришел Рыжий. И недели не прошло. Когда люди подходили целовать крест, встал возле иконы блаженной Ксении и зачем-то следил, как я вёл детей на урок воскресной школы. Надеюсь, не педофил. Надо за ним присматривать. Не верю я во всю это херь с покаянием, если честно. Не то чтобы я раскаивался — совесть, сука. Свечку поставил. Даже перекрестился, на всякий. Красиво поют. Вроде и немного их там, человека три. Белявый мужик за мной хвостом ходит по всему храму. Чё ему, блять, от меня надо? Тётя Лида выгнала Рыжего посреди службы. Мол, ворует свечные огарки. Да пускай бы брал, не деньги же. Что за мелочность? Он вроде даже крестился. Пьёт наверное, выглядит неважно. Натырил свечных огарков, всё, блять, за свет можно не платить. *** Азирафаил робко надавил на прожжённую кнопку звонка. Внутри закопошилось и на него уставились змеиные глаза. Господи помилуй. — Добрый день! Вы верите в Бога? Ну всё, приехали. ********************************** В забытой сами-знаете-кем «сталинке» пахло дешёвым ромашковым мылом и пыльными обоями. Какие у него глаза… необычные, мягко скажем. Это линзы такие? Спросить неловко. Кровля был слегка на нервах, но виду не подавал. Дешманский чёрный чай мгновенно окрасил кипяток, и хозяин протянул кружку незваному гостю, улыбаясь всеми зубами, что у него были: — Ты уж прости, что тапок нету — времена тяжелые. Так, главное не палиться. Никто не видел. Он не знает. Потрещим для виду, бог, хуе-мое, и разлетимся. Не пались. — Как я могу к вам обращаться? — Кровля, — хозяин, кряхтя, плюхнулся на табурет напротив. — Что, простите? — Кровля, кликуха моя. — О, вот как. Азирафаил Богуславович. Можно просто Азир, — они пожали руки через стол. Кровля специально жал несильно, чтобы не напугать святошу, который, как ему казалось, уже пожалел, что вообще зашел. — З-зефир? — А вы юморист. — С-с-скорее, блять, безработный оптимист, — Рыжий криво усмехнулся и звучно отхлебнул из чашки. Азирафаил рассеянно отметил странную манеру собеседника растягивать свистящие, что вкупе со змеино-жёлтыми глазами производило весьма пугающий эффект. Он вежливо прокашлялся: — Мата поменьше. — Ебало поуже, — беззлобно парировал рыжий и вопросительно кивнул. — Чем живёшь? — Я служу в алтаре. Преподаю. В воскресной школе, и в музыкальной, через дорогу. Пою на клиросе. — Этот, как его биш-шь… Пид… Педагог, да? Уважаю. — А вы?.. — Да так, туда-с-с-сюда, темки всякие… — Ничего запрещённого, я надеюсь? — Та боже упаси. Я ж условщик, — Кровля красноречиво потёр пальцем под носом и Азирафаил всё понял. — С-с-сижу тихо. Никаких криминалов. Разнорабочий. — Я заметил, вы к нам часто приходите в храм… Может, вам… то есть, если у вас какие-то мысли появились о Боге и вообще о вере — не стесняйтесь, спрашивайте! — Да чё, какие вопросы. Вс-с-сё со мной понятно. — Ну, что ж вы так сразу… Бог милостив. — Ой, блять, ты хоть не начинай, а? Я постоял, пос-слушал, чё ваш поп вещает — туши свет! — Кровля с удовольствием отметил, что деваться собеседнику некуда, сам пришёл, а значит, выслушает. — Покаяние, блять, прощ-щение… А где это прощение? Ну, ос-ступился человек, украл, скажем, или вот, как я к примеру, да? Прос-стят? Хуй там! Заметут, даже разбираться не с-станут, а вдруг его вообще подставили! — Земные законы написаны людьми… — Ну, пиз-здец! — Кровля всплеснул руками по столу. Азирафаил не любил нецензурную лексику, но про себя заметил, что в этом слове прозвучало больше бессильной боли, чем злобы. Он еще минут двадцать сочувственно кивал на бранные излияния Кровли, после чего вздохнул и сказал: — Вот что: у нас в эту субботу в библиотеке лекция, в нижнем храме. Можно будет отцу Игорю вопросы позадавать, всё, что вам интересно! Золотистые глаза азартно загорелись. — А ш-што, и приду! — чашка жалобно звякнула о столешницу. — Вот приду! Я ему таких вопросов в рясу понапихаю, ш-шо мама не балуй! Азирафаил не сдержал улыбки. *** Пришёл! Пришёл на лекцию! Слава Богу! … Настоятель благословил взять кредит, чтобы закончить кладку плитки. Бухгалтерия рвёт и мечет. Работы прибавилось, совершенно ничего не успеваю. Не видел Кровлю уже давно. Надо проверить, как он. Заодно спрошу кое-что. Вряд ли он что-то знает, но мало ли. Снова эта черная кнопка. — Ой, явление Хрис-ста народу! Вы откуда к нам прилетели, З-з-зефир Божс-славич? — И вам доброго дня, Кро… Кхм. — Кровля. — Можно зайти? Есть дело одно. — Ну, одно — то не два, проходи, божий человек, — мужчина театрально поклонился. — Тапок нету — пропил. — Да, я помню. Из кухни пахло какой-то едой. Азирафаил сел на краешек стула и прокашлялся. Хозяин квартиры облокотился на холодильник и с улыбкой взглянул на нервного алтарника. — Смотрите какое дело… А вас по паспорту как, простите? — Купидон, бог любви. — Нет, серьёзно. Просто кличка — это не по-взрослому. Мы же с вами не за гаражами. — А тебе зачем? — Я же вам своё настоящее имя сказал. Так по-честному будет. — «Я артис-ст больших и малых академич-сских театров, а фамилия моя с-с-слишком извес-стна, чтобы я ее называл!» — Ясно, — Азир натянуто улыбнулся. — На стройке, значит, работали? Поэтому «Кровля»? — Был грешок. Давно. Но нет, не совсем. Проехали. Давай, ангел, что там у тя, вываливай. — Как бы начать… Понимаеш-…те, Кровля, у нас скоро большой праздник — Рождество. А в храме не до конца готова плитка. Мы собирались еще в ноябре закончить, но деньги, пожертвования на строительство, украли, — Азирафаил призвал на помощь весь свой талант переговорщика и постарался звучать доверительно. — Камер у нас нет, сторож ничего не видел. Может в- ты знаешь кого-то, кто, ну… мог это сделать? Может, кто-то знакомый? — Я не с-с-стукач, — Кровля замер и, как бы защищаясь, сложил смуглые руки на груди тугим узлом. БЛЯТЬ. БЛЯТЬ. БЛЯТЬ! БЛЯТЬ!!! Азир опустил глаза и тяжело вздохнул: — На Рождество к нам может приехать высшее руководство. Приход у нас маленький, все друг друга знают, все на виду. Нехорошо получается. Нам… Ну, никак нельзя, чтобы полы были не готовы, время уже поджимает. Пожалуйста, Кровля. Я же вижу, ты хороший мужик, ну помоги нам! Помоги мне. — С-с-спрошу у ребят, — Кровля проговорил окаменелым языком и зачем-то отвернулся. Нет, он точно знал, зачем. На его лицо сейчас лучше было не смотреть. — Спасибо. — Чудес-с не жди. Я только с-с-спрошу. — Этот разговор пора было кончать. Ледяной тон треснул пополам. — Макароны будешь? — А? Я… Да нет, спасибо, что ж я буду тебя объедать, — учитель растерялся. — Да чё ты, алтарь, не с-с-суетись, с-сиди! В гостях же. С мас-слицем, с-с мясом. Или пост блюдёшь? — Спасибо, я… Ну что ты, не стоит… — Обижаеш-шь. Ах ты змей-искуситель! — Ну хорошо. Только чуть-чуть, я на диете. — Тю! Чё, в балет готовимся? Или с-сразу в рай, чтобы легче лететь? — Какой мне рай, я смертный человек, не ангел. Сегодня поел очень вкусные макароны. Никогда таких не ел. Он, наверное, как-то их по-особенному готовит. Я рад, что он согласился поспрашивать про деньги. Бог с ними, с деньгами даже, главное, что он на нашей стороне. В случае чего на него можно будет положиться. Азирафаил… Что это вообще за имя такое? Библейское. Что, блять, должно быть в голове, чтоб так ребенка назвать, а? Красивый, чёрт. И добрый. Нельзя таким добрым быть. Ангел прямо. *** Сижу сейчас у Кровли дома. Мы с ним как-то сдружились, что ли. Разговариваем, чай пьем. Я к нему захожу диктанты проверять после работы. С ним вообще приятно. Правда, он очень любит спорить о религии. Это даже интересно. В храме появляется только по воскресеньям. Помогает стулья таскать. Он хороший. Честный. Он поспрашивал своих ребят про деньги — ничего. Ну, я и не надеялся, впрочем. Сейчас будем пить чай с мелиссой. Встрял я, конечно. Бог есть, получается, раз наказывает? Азир, он… Ну, как ему скажешь? Он так улыбается… Мне никогда так никто не улыбался. Я больше не могу. Блять. Нет, надо ему рассказать. Совесть, сука. — Бля, Зирыч, я… Хочу исповедатьс-ся тебе, — Кровля неловко потер внезапно вспотевшие ладони о штаны. — Может, лучше в храм? — но Кровля только яростно замотал рыжей головой. — Хорошо. Я слушаю. Минуту оба молчали. — В общем, это. Блять, — он безжалостно скомкал переносицу пальцами и хрипло выдавил: — Это я деньги спиздил. Азир побледнел и отложил тетрадь. — Ты серьёзно? — Да. Ну всё, теперь мне точно пиздец. Так долго Азирафаил ещё никогда не молчал. Кровля вдруг ощутил на себе такой груз вины, что зубы начали потрескивать. — И куда дел? — рыжий не сразу узнал голос доброго учителя. Сейчас это был ангел правосудия, не меньше. — Долги, в основном. У меня ребята ш-шутить не любят — чуть задержка — на перо. Больше не занимал. За хату полгода не платил — теперь хотя бы не выс-селят. Пуховик, вон, купил. Гречку, мас-сло… Макароны. — Завтра жду на исповеди, — учитель встал из-за стола и сурово посмотрел прямо в испуганные лимонные глаза. — С отцом Игорем я поговорю. А деньги… — он опустил глаза, что-то прикидывая в уме. — …отработаешь, — непривычный, грозный голос, как на страшном суде. Немного смягчившись, Азир слабо улыбнулся в дверях. — Молодец, что признался. *** Кровля сидел в коридоре и бесстыдно подслушивал обрывки фраз из-за двери, где решалась его судьба. — … под вашу ответственность, Азирафаил Богуславович. Но я бы на вашем месте… — Он все отработает, мы договорились. Дворника у нас нет. Чем плохо? И тёте Лиде помощь. Он нормальный мужик. Я за него ручаюсь. — Ой, ну не знаю! Смотрите, как бы он вас… Кровля сплюнул на голый бетон и шатаясь вышел на воздух. За забором стоял «бобик». Курить как-то расхотелось. Со спины окликнули. *** — Кровля! Замёрз? Иди, чаю выпей! — Благодарс-с-ствую. Обжигая подушечки пальцев о цветастую кружку, Кровля потихоньку оттаял, ему даже показалось на секунду, что он счастлив. Много ли надо? Дешёвое печенье, узкая кухонька, да добрый и простой «надзиратель», который напоит чаем и расскажет про все конфузы в алтаре. Напрягали только косые взгляды в спину от остальных служителей храма, но Кровле не привыкать. — Мы кредит взяли, завтра придут рабочие, класть полы. Из твоей «зарплаты» будем выплачивать. — И много? — Да, порядочно — 30.000. — Кажется, я тут подзастрял, хе-хе. — Я, если честно, рад. И за тебя и вообще, в целом, что всё разрешилось мирно. Отец Игорь правда, сперва уперся, но я ему сказал, что ты слово сдержишь. — Ну а то, — с улыбкой спрятался в кружке Кровля. — Я им так и сказал: Кровля — нормальный мужик. Честный. Красные щёки вмиг затмили рыжину волос. — Кхм… пойду дальше грести, — кружка рухнула в раковину. — Работа, как говорится, с-с-стоит, а срок… С-с-спасибо за чай. *** Взял доп. часы, кручусь как белка в колесе. Готовим концерт на Рождество с детьми. Кровля ведёт себя прилично. Его недавно выгнали из квартиры, он все деньги мне отдаёт. Пришлось у себя приютить на диване. С ним иногда даже легче, чем с нашими ребятами из алтаря. Страшно хочется макарон. С мясом. ********************************** «Год прошел, как сон пустой…» Выплатили кое-как кредит этот сраный. Надо что-то думать. Зира — святой человек. Даже за комуналку не брал с меня. Что ни приготовлю — все сметает. Надо, надо чё-то думать. Нельзя дальше на шее сидеть. Хоть офиком пойду, хоть кем. Не мамаша в декрете, надо работать. Как такой замечательный человек мог оказаться по ту сторону закона? Да, он резковат, вечно говорит то, что думает, но зато он умеет быть искренним и всегда готов помочь (мне). Я рад, что у него появился шанс отказаться от старых привычек, пусть и ценой проживания под одной крышей со «святошей» (его слова!) вроде меня. Мне уже не 25, чтобы думать о таких вещах, но… Иногда мне кажется, что он на меня как-то слишком долго смотрит своими жёлтыми глазами. И я борюсь с искушением посмотреть в ответ. Иногда сдаюсь и сам наблюдаю за ним. Интересно, он замечает? *** Кровле доверили нести хоругвии на Рождественский крестный ход. Если честно, эта идея была ему не совсем по вкусу, но Азирафаил его так упрашивал, что Кровля сдался. Предыдущее Рождество было и вполовину не таким многолюдным, как это. Под конец службы Кровля был измучен и выжат, хотя виду не подавал. Перед глазами кружились в многоцветном хороводе платки прихожанок, огоньки свечей, сонные лица детей. Громкие возгласы, поздравления, нестройное, но уверенное пение… Чей-то голос под ухом: — С Рождеством! Кровля растерянно повертел в руках аккуратную поделку из солёного теста, выкрашенную в ярко-жёлтый цвет. — Это что? — Я подумал, что это будет… как правильно?.. Визуализация твоей мечты! Маленькая, кое-где кривая, но явно сделанная с любовью машинка лежала на ладони. — Сам слепил? — наконец спросил Кровля, продолжая разглядывать подарок с разных углов. — Да, — Азирафаил зачем-то отвернулся, делая вид, что ищет кого-то глазами в праздничной толпе. Нежные щёки пылали. Наверное, от мороза. Внезапно Кровля наклонил голову и … ЛИЗНУЛ машинку на глазах у изумлённого дарителя. Азир буквально потерял дар речи, а Кровля причмокнул и замычал от удовольствия: — М-м-м, солёненькая!.. Азирафаил прыснул, и оба согнулись от смеха. ........................ Мороз шкрябает в горле при вдохе. Кровля бросил окурок в урну, скривился от отвращения к самому себе. Урна, дожили. За спиной осталась дверь в трапезную, где церковная братия шумно отмечала светлый праздник. — Ты пальто забыл. Вздрагивает — колючее тепло набрасывают на плечи, чуть задевая пальцами шею. Он докурил, зачем стоит и мёрзнет? Чего ждет? — Хорошо сегодня отслужили, — Азирафаил отвлечённо начал вспоминать подробности прошедшей праздничной ночи, изредка спрашивая что-то у Кровли, который выдавливал улыбку или пожимал плечами. Он держался холодно, сам не знал почему. Замерз, что-ли? — Уходишь, значит? — голос учителя был полон светлой грустью. Кровля коротко кивнул. — Что думаешь дальше?.. Мужчина медленно вдохнул холод, перебирая солёный подарок в кармане. Тихо просипел на выдохе: «Не ебу, ес-с-сли чес-с-стно.» Азир тактично промолчал и вдруг негромко заговорил, чуть развернувшись к собеседнику: — Я раньше в Питере работал, при монастыре Александра Невского. Получал хорошо. Меня сюда, их языком выражаясь, «перенаправили». А по факту сослали. Я здесь, как и ты, не совсем по своей воле начинал. Так, между нами. Между ними. Между ними, кажется, пропасть. Сантиметров 40, наверное. Непреодолимая. Рыжая голова повернулась в сторону алтарника. — С-с-свечки воровал? — саркастично процедил Кровля. — Да была там одна история нехорошая… В прошлом. И всплыла невовремя. Вот и… Ладно, не суть. — Да не с-с-сы, я не скажу никому, чё ты. — По молодости, знаешь… — Толкал или юзал? — Нет. Не это, — Зира вытащил озябшие кисти из карманов и начал их нервно заламывать. — Ладно, не пались, апос-с-стол. А то щ-ща Богу душу отдашь. Как там у вас, не с-с-суди, да не с-с-судим будешь? — Да. Но в любом случае, я рад, как всё сложилось. Мне тут хорошо, и люди тут попроще. Может… Впрочем, ты мужик взрослый, сам разберёшься. Просто знай, что тут тебе всегда рады. Заходи, — Азир положил руку на колючее черное пальто и лучезарно улыбнулся, как умел, наверное, только он один. Кровля ловит, впитывает всем телом тепло его руки и эту улыбку. Её нельзя оставить на морозе, лежать в снегу, в предрассветных потёмках. Он заберёт её с собой. Воровато оглянувшись по сторонам (привычка, блин), хватает за пушистый воротник и промахивается поцелуем куда-то вкривь, влажно задев краешек губ. Бросает хриплое: «С-спасибо, мужик», и через секунду от него осталось только облачко выбитого из лёгких пара. Кровля не смотрел ни под ноги, ни назад. Давно забытый набат в груди — как в первый раз, когда он выносил чикушку из ларька в десятом классе. Теперь он украл кое-что подороже и надо было скорей рвать когти с места преступления. Украл, завернул в шарф, распихал по карманам и унес, как конфеты с кладбища, пока никто не видел. Азирафаил растерянно коснулся пальцами красных губ — непонятно, мокро, странно. Но так искренне. Так волшебно. Романтично, даже, прости Господи. Ему вдруг стало до мурашек страшно от своих мыслей. Он должен был почувствовать стыд, отвращение, праведный гнев, но… Было на их месте что-то другое. Давно забытое. Нехорошее и опасное. — Зир Славич, чего на морозе стоите? Вас уж обыскалися! Вдрогнув, Азирафаил вежливо улыбается тёте Зине: — Иду.