Удиви меня

Золото — всегда золото, глина — всегда глина. Ничто не может быть одновременно дорого и дёшево. Никогда Франческо Пацци не мерил свою жизнь поцелуями. Никогда не думал, что поцелуй очень дёшев, если стоит денег; что бесценны те, которые даются даром. С неделю Флоренция перекатывала их на языке, хохотала и перемывала кости и Пацци, и Медичи. Франческо в глубине души гордился — не так часто удается взять над Медичи верх — и по улицам на всякий случай ходил с оглядкой. Джулиано на ту же неделю притих; ну или просто Франческо его не видел. А потом все покатилось по-старому, — чего не бывает во Флоренции, все проходит и забывается. Только покоя в ней больше нет, пока есть Медичи. Пока есть младший Медичи, обожаемый всеми ещё больше прежнего. Не имеющий цены — потому что нечем его измерить и не на что купить. Кто скажет, сколько стоят папская тиара, императорская корона и терновый венец? И добром его не получить. На поцелуи Джулиано де Медичи щедр, рассыпает их красоткам охотно, но скорее дядя простит долг, чем Джулиано Медичи подарит ему, Франческо, ещё один. Три месяца — долгий срок. Миновало Рождество с холодом на мессах в соборе, идёт к концу январь, близится весна. Франческо никогда не празднует свой день рождения так громко, как Медичи, — незачем развеивать золото пылью в чужие глаза, — но скупость тоже презирает. Скупится тот, кто в себе не уверен, кто боится завтрашнего дня, а у них есть прочная опора в сундуках. Поэтому на ужин сзывают всех, кого положено, и Медичи, конечно, обойти нельзя. Обычно является Лоренцо и остаётся, пока не встанут из-за стола; или иногда ещё приходит Лукреция Торнабуони. Франческо замечает с недавних пор, как Гульельмо старается услужить мадонне Медичи, и следит за братом подозрительно: он что, всерьёз смотрит на Бьянку?! Франческо согласился бы на Бьянку, на мадонну Лукрецию, на Лоренцо и на всех Медичи вкупе, если бы знал, кто явится в этот раз. Джулиано входит, любопытно поглядывая по сторонам и направляется прямо к нему. — С днём рождения, Пацци? — Ты что здесь делаешь? — сквозь зубы тихо спрашивает Франческо. — Я пришел тебя удивить, — глаза Джулиано холодны и насмешливы. Кто бы мог подумать, что ему хватит терпения не броситься с кулаками через день, через неделю, а выжидать месяцами?! Весь вечер Франческо краем глаза следит за Медичи и не знает, чего ждать. Не ну поцелует же его Джулиано при всех?! Что он задумал?! У Франческо нет ни времени, ни воображения оттачивать злые шутки, а у Медичи есть, и предугадать его замыслы невозможно. Джулиано между тем беззаботно улыбается направо и налево, а если ловит его взгляд, улыбка становится ехидной. Особенно когда они проходят пару раз друг мимо друга в танце; Джулиано смотрит прямо в глаза и щурится, а Франческо весь подбирается. Никогда ещё праздник не был таким длинным. Вот гости и расходятся, вот уже ночь, вот Джулиано идёт к дверям зала и за три шага до порога оборачивается, посылая Франческо ослепительную улыбку. Вся тревога вечера мгновенно переплавляется в гнев. Франческо нагоняет расходящихся, в суете и сумраке вталкивает Джулиано в пустую комнату рядом и прижимает к стене у двери. — Что это значит, Медичи? — рычит он, наклонившись к лицу. — Какого черта ты притащился?! Прямо в окна светит луна — прямо на лицо Джулиано, наискось, полоса как лезвие, — делает его бледным, а усмешку ещё более кривой. — Ну ты же удивился, — ехидно отвечает Джулиано. Джулиано его разыграл. Опять. Обвел вокруг пальца, как мальчишку! Он давно не мальчишка, и Джулиано тоже вырос. Франческо не даёт опомниться: вдавливает свои губы в чужие, разжимает, обшаривает языком. Джулиано так же замирает, как в прошлый раз, и так же его отталкивает, но в этот раз у него нет рядом ни брата, ни друзей. Эти стены — опора для Пацци, а не для Медичи, Джулиано зажат между ним и камнем, а Франческо целует, пока хватает воздуха; втягивает и лижет нижнюю губу, уже почти не давит, забывшись. Сколько стоит поцелуй, если он не куплен и не подарен, а украден? Стоит ли он тогда чего-то? Франческо не знает, но готов платить любую цену. Джулиано пытается его оттолкнуть, но совсем не так решительно, как поначалу, и под прикрытыми ресницами не видно блеска глаз. Тогда будоражила опасность. Сейчас Франческо ничто не угрожает, ну разве что колено Джулиано в пах, но пока этого не случилось, нечему сдержать возбуждение. Франческо часто дышит, втягивает воздух и целует снова, окончательно теряя голову. Видимо, луна мутит разум не только ему, иначе почему Джулиано отвечает нерешительно, неловко, едва-едва прихватывает сам его язык губами. Совсем не так, как Франческо от него ожидал бы — если б думал — когда думал — когда ждал. Где же твоя дерзость, Медичи, хочет он спросить и не может оторваться. Где его собственная, холодная в делах и расчетах голова? Нет ни мыслей, ни расчетов, есть оживший наконец Джулиано и его ответные поцелуи. Его все ещё гибкое тело в руках; его сбивчивое дыхание. Когда Франческо втягивает губами кожу на шее, Джулиано откидывает голову так, что стукается затылком. Шипящий вдох сквозь зубы, Франческо подсовывает ладонь между стеной и затылком и снова пятнает шею поцелуями. Джулиано сам уже тянется и жмется к нему, Франческо терзает себя и его бесконечными, бесплодными поцелуями и сам теряется — что дальше? Будь Джулиано... Будь он кем угодно, но не Джулиано Медичи! Проблеск разума тут же гаснет от жаркого биения крови ниже пояса. Франческо опускает ладони на чужой зад: штаны узкие, а тело у Джулиано крепкое и сильное, даже сквозь ткань такое желанное. Франческо нажимает, вдавливает его бедра в себя и не прекращает целовать. Джулиано только сдавленно постанывает, когда Франческо находит пальцами завитки волос и твердый член. На миг, ровно на миг проскакивает мысль, как молния на небе в бурю, и так же потрясает: а дал бы Джулиано — дальше?! Дал бы... Франческо мотает головой, злится, почти кусает чужие губы, рывком спускает с Джулиано штаны и разворачивает лицом к стене. Тот громко ахает от неожиданности, дёргается, но Франческо одной рукой удерживает, а второй забирает в ладонь тугую мошонку и перекатывает. Он чуть выше, на расставленные согнутые ноги опираться тяжело, но так он прижимается к Джулиано — скользит членом между ягодиц, вниз и вверх. Замена, обман самого себя, но всё-таки Джулиано в его руках вздрагивает и неловко, не в такт двигается тоже, пока Франческо сжимает его член. Франческо сам дрожит, как конь после галопа, спешит, кусает плечо сквозь ткань, прихватывает шею, трётся и свободной рукой сжимает так и этак крепкий зад. Джулиано глухо стонет, пальцы обдает горячо, Франческо выжидает пару вздохов и теперь обеими руками шарит жадно по его бёдрам, пока не ощущает свой предел. Франческо не держит, но Джулиано поворачивается не сразу. Франческо сам привалился к стене и дышит тяжело, неверными пальцами пытается поправить одежду. Джулиано так и стоит, как повернулся, и даже не пытается вернуть штаны на место. Сейчас — если Франческо повернется и уйдет — можно торжествовать победу раз и навсегда, потому что этого Джулиано не забудет — как и он сам. Никогда. Мысль проносится в пустой голове, пьянит безумным смехом; даже если Медичи его убьют... Джулиано стоит с плотно закрытыми глазами и сжатыми губами. Впервые за всю жизнь Франческо читает его лицо, как открытую книгу, и понимает: Джулиано умирает от такого стыда, что не находит силы бить. Один шаг до победы. Жестокой, но когда война была иной? Дядя бы смог. Дядя бы ушел, смеясь, ещё и сказал бы напоследок что-нибудь убийственное. Франческо не может так. Не с Джулиано. Франческо тоже сжимает губы и натягивает обратно на Джулиано штаны. Обнимает. Целует в уголок губ, в пылающую скулу, и у Джулиано вырывается сдавленный вздох, едва ли не всхлип. Кто бы сказал ему три часа назад, что он обнимет Джулиано Медичи, и тот не будет вырываться? Впрочем, нет — затишье длилось недолго. — Пусти, — глухо бормочет Джулиано и толкает его в грудь. Франческо отпускает, а Джулиано приводит себя в порядок. — Тебя проводить? — Франческо придерживает его за плечо и скользит губами по губам. — Руки убери, — слова злые, а голос неуверенный. Джулиано напоследок кусает его за нижнюю губу и выбегает прочь. Франческо смотрит вслед, в распахнутую дверь, и неожиданно для самого себя тихо смеётся.