Удиви меня

Лето пыльное, тоскливое и долгое, Франческо даже ждёт холодной осени, тьмы, волчьего воя на охоте и рвущих тучи ветров. Нечем мерить дни — не письмами же, Франческо вскрывает их нетерпеливо, но без радости. Флорины текут в банк по-прежнему, солнце восходит над городом в срок, но хоть бы и не всходило. Октябрь перевалил за середину, но вместо холодов наконец приходит весть: Джулиано Медичи вернётся со дня на день. Франческо не верит даже, но всего две бессонных ночи — и Джулиано действительно возвращается. Франческо остаётся в банке допоздна и возвращается прямо домой, никуда не сворачивая. Кажется ли ему, или осенняя тьма действительно стала светлее, а лица людей веселее? Если и так, это раздражает вдвойне. Праздника в честь возвращения Джулиано Медичи устраивать не стали, вот-вот день рождения того же Джулиано. Франческо наконец видит его на мессе и рискует заработать косоглазие, разглядывая. Джулиано плотно окружён родней и друзьями, не подступишься. Франческо и не пытается. Он колеблется в этот раз, не принять ли приглашение хотя бы ради выражения лица Джулиано, но передумывает. Вдвойне рад, что передумал, когда дядя говорит, что пойдет сам. Франческо только кивает, как бы невзначай загораживает собой огорченного Гульельмо и идёт в таверну. *** Франческо не ждет встречи, слишком долго Джулиано не был дома и слишком недавно приехал. Пьет он медленно, рассчитав, сколько надо, чтобы растянуть опьянение до позднего вечера. Поэтому вино ещё не ударило в голову, когда все повторяется. Точь-в-точь, как во сне; распахнутые двери, волна шума и смеха, Джулиано и веселая толпа вокруг. Франческо усмехается: почти все, парча на этот раз не миланская, но тоже стоит больше, чем вся эта таверна. Лоренцо ничего для брата не жалеет, и Франческо вдруг завидно чуть не до слёз: не роскоши, нет. Хотел бы он — и сам мог бы не хуже вырядиться; неожиданно горькая зависть не к деньгам, а к тому, как на Джулиано смотрят. То-то дядя посмеялся бы, то-то выругал бы дураком: купить можно все, а что нельзя — блажь и пыль. Франческо раньше соглашался, а теперь спросил бы: сколько стоит восход солнца или дождь в засуху? Его замечают не сразу, Франческо смотрит мимо, но слушает всем собой и ловит-таки смешок и долетающие слова: — Пацци... Поздравить... — Замолчи, — твердый, трезвый и холодный голос Лоренцо перекрывает чье-то пьяное ехидство. Пульчи, не иначе, только он так может. Франческо тянет время, пока все вновь про него забудут. Сейчас он готов добыть лошадей и сказать Гульельмо: не тяни, выкради Бьянку и венчайся тайно — потом Медичи уже не убьют, так пусть хоть позлятся! Он поворачивает голову. Немедленно напарывается на взгляд Джулиано, вдыхает и забывает выдохнуть. На этот раз к выходу его не провожает тишина, но взгляд в спину Франческо чувствует всем собой; за дверью останавливается и наконец переводит дух. Луна ясна и высока, в небесах так мирно, туда не долетают их пустые страсти и пьяный шум. Хотел бы Франческо тоже воспарить туда, отрешиться от всех печалей... — Пацци. — Чего тебе? Франческо ждал и не ждал, не хотел ждать, но стук двери, которую Джулиано захлопнул за собой, — как удар. Джулиано смотрит с усмешкой, Франческо наконец видит его близко и жадно вбирает глазами, что плечи стали ещё шире, а лицо твёрже, старше. — Тебя поздравить? — гневно бросает он. — С днём рождения? Или со священным саном? Или с невестой? — Да ты ревнуешь, Пацци? — Джулиано улыбается, а Франческо хочется эту улыбку стереть. Нет бы промолчать, не огрызаться сразу же, просто уйти, не задерживаясь. — Как без тебя тихо жилось, — с тоской вздыхает он, и глаза Джулиано сужаются, усмешка сбегает, рука ложится на дверную ручку. — Подожди, — Франческо срывается следом и останавливается почти вплотную. — Что? — С днём рождения, — Франческо с замирающим сердцем проваливается в бездну жажды, надежды и безрассудства; прижимается губами к шее Джулиано и ощущает, как кожа на ней вся покрывается мурашками. Джулиано в объятиях поворачивается, и Франческо готов стонать от первого же поцелуя. Полгода колесо жизни проворачивалось вхолостую! И только теперь попало снова в нужную колею. Как будто проснулся, как будто заново забилось сердце — в такт стуку сердца Джулиано. Надо спятить, чтоб целоваться у двери таверны в сердце города, где каждый миг кто-то может пройти мимо. Франческо хватает Джулиано за руку и тащит к соседней неприметной двери. Входил ли через нее Джулиано когда-нибудь — бог весть. Франческо за полгода навещал не раз: письма то из Венеции, то из Рима доводили до белого каления, он все пытался потушить огонь в объятиях красоток, но даже на одну ночь не мог забыться. Франческо грохает засовом в дверь и прижимает к ней ошарашенного Джулиано. Вот теперь — время проверить, что изменилось и изменилось ли; прежний ли у губ Джулиано вкус, или вся их медовая сладость стёрлась в дорогах. Джулиано сам обнимает его за шею и точно так же жмурится, когда целует. Франческо упивается им, как не упивался вином, прижимает к двери все плотнее и украдкой, незаметно, сдвигает руки со спины пониже. Джулиано ещё сильнее жмурится, вздрагивает, алеет в цвет колету и не шевелится. Сердце выскакивает, воздуха не хватает, Франческо то и дело отрывается от губ Джулиано вдохнуть, но рук уже не убирает. Крепкие, округлые половинки — как нарочно, чтобы их оглаживать, ощупывать, мять, сжимать и разводить. Джулиано тихо стонет и прижимается сам, а из-за стены вдруг как молотом по голове слышится: — А Джулиано где? Джулиано вздрагивает и оглядывается, будто только что понял, где они и чем занимаются. — Джулиано... — голос Лоренцо весел. Видимо, он что-то изображает жестом, потому что компания взрывается оглушительным конским ржанием. Джулиано, дернувшийся было из рук, сжимается и жмурится, и Франческо снова угадывает его стыд. — Лоренцо что, знает?! — шепчет он. — Нет. Я только сказал ему, чтоб за мной не ходили, — прерывистым шёпотом отвечает Джулиано. Других признаний Франческо не надо. Он снова целует, снова оглаживает, за стеной хохочут, даже не подозревая, что здесь происходит; Джулиано вздрагивает вдруг сильно, глухо стонет в его плечо — и обмякает в руках. Такой, с испариной на лбу, уткнувшийся в него — такой Джулиано делает с ним что-то невозможное, Франческо, уже не думая, прижимает его бедра к себе, трётся и догоняет в оргазме. Они оба оглушены, Франческо упирается лбом в лоб Джулиано; ладонью в дверь над его плечом. Что это было и что будет дальше, и должно ли быть? — Скучал по мне, Пацци? — шепот у Джулиано неровный, дрожат и ресницы, и губы. — Скучал, — глухо отвечает Франческо и сам жмурится. Жмурится ещё крепче, когда пальцы Джулиано неуверенно трогают его губы. Франческо открывает глаза. Такого взгляда у Джулиано де Медичи он ещё не видел никогда: ни той ночью после своего дня рождения, ни после. Такого смятенного, открытого, такого... просящего?! Не для того были эти месяцы ожиданий, потом коротких встреч, потом снова ожиданий, чтобы сейчас разойтись. Колет ценой с таверну падает с плеч Джулиано на пол; рубашка — почти что ничего, Франческо и сквозь нее ощущает крепкие мышцы. Видно, в Риме и Венеции Джулиано не только веселился на пирах и балах; хотел бы оттолкнуть — хватило б сил. Но Джулиано даже не пытается вырваться, а Франческо, в жажде прижаться как можно ближе, оттесняет его к кровати и роняет. В драках он иногда прижимал собой Джулиано к земле. Сейчас тело под ним напряжено, но Джулиано так обнимает, как раньше отбивался; запрокидывает голову и отдает шею во власть Франческо. На гул за стеной они не обращают внимания, но ясный голос среди внезапной тишины заставляет замереть обоих. — Дай же тысячу сто мне поцелуев, Снова тысячу дай и снова сотню, И до тысячи вновь и снова до ста, А когда мы дойдем до многих тысяч, Перепутаем счет, чтоб мы не знали, Чтобы сглазить не мог нас злой завистник, Зная, сколько с тобой мы целовались.... Полициано читает Катулла, стихи снова сменяются шумом, а Джулиано — в сбившейся, задравшейся рубашке, — краснеет снова, даже уши наливаются малиновым и щеки горячи. Тысячу и сто, и много тысяч поцелуев Франческо хотел бы взять с него; тысячу и сто ночей и больше, потерять счёт и начать заново. Джулиано приподнимается и позволяет стянуть с себя рубашку; стонет и поспешно кусает губы, когда Франческо вновь распускает руки. А компания за стеной, видимо, опустошила уже с десяток кувшинов и совсем разошлась. — Вот Джулиано вернётся, спросим, где красотки лучше, в Риме, в Венеции или во Флоренции! — Во Флоренции, конечно! — возмущённо отзывается Лоренцо. — Аминь, и сладких снов мадонне Ардингелли на супружеском ложе, — голос Пульчи медово-ядовит. — А Джулиано можно и не спрашивать, если он не успел приехать, как побежал... Под гогот за стеной Франческо ловит стоны Джулиано поцелуями; от чужого смущения и от всего услышанного вскипает кровь. Джулиано сам решительно тянет его рубашку вверх, глаза широко открыты, темны, полны смятения и желания. Франческо вытягивается над ним, телом к телу, накрывает сквозь ткань твердый член — Джулиано ловит его руку. Франческо готов уже взорваться или взмолиться: сколько можно?! Но Джулиано — Джулиано кусает губы и просит: — Когда трогаешь меня, целуй. А то я... И отпускает. А Франческо сжимает сквозь ткань; сжимает под тканью, кожа гладка и горяча. Целует, как Джулиано просил, ловит губами долгие стоны, чтоб не услышали; ловит ладонью движения бедер навстречу. Слушать тех, за стенкой, вовсе не хочется, но только их и слышно. — Мне нравятся стройные, — рассуждает Лоренцо, — а Джулиано... — Не так, — громко и пьяно хохочет Браччо. — Мне нравятся мясистые, тебе — тощие, а Джулиано — чтоб было за что подержаться! — Ну держись, раз нравится, — шепчет Франческо и ухмыляется: нельзя удержаться. Джулиано, действительно цеплявшийся за его плечи, кусает за нижнюю губу, а потом вдруг ухмыляется в ответ и сам кладет ладонь поверх штанов Франческо. Теперь ему бы впору застонать, но Джулиано целует. Джулиано не противится, когда Франческо стаскивает с него штаны и прилипшее белье; приподнимается на локтях и разглядывает, когда Франческо раздевается сам. Можно ли поверить, что Джулиано де Медичи весь открыт перед ним, весь как олицетворение силы, красоты и желания? — Пацци, ты что, раздетых людей не видел? — с вызовом усмехается Джулиано. — Таких, как ты — нет, — шепчет Франческо и ложится рядом. Оказывается, прижимать к постели — совсем не то, что к стене. Обнимать нагого — совсем не то, что сквозь плащ. Они перекатываются по кровати, переплетаются ногами и трутся друг об друга, тяжело дыша. Франческо почти не слышит, как за стеной Браччо долго, пьяно и сбивчиво рассказывает, как сверлил какую-то дырку, — потом только доходит, что в прямом смысле, дырку в стене, — и за кем-то там подглядывал. — А давайте здесь в стене проткнем дыру и посмотрим, — громко перебивает другой голос. Глаза Джулиано округляются и наполняются паникой. — Джулиано, ты совсем дурак?! — яростно шепчет Франческо. — Да они же все пьяны и такой шум поднимут, если соберутся, мертвый услышит! — И что мы там увидим, толстую корову и толстого старика, как они пыхтят?! — возмущённо протестует Полициано. — Разве это красиво?! — Будь ты женат, Анджело, я б подумал, что ты боишься в таких местах застать свою жену, — резкий смех Пульчи, крики негодования, шум. Джулиано фыркает, Франческо тоже смеётся и снова тянется к его губам. Раз сегодня можно все, Джулиано всего себя отдает его рукам и губам... У Франческо путаются мысли, стоит только представить. — Я сейчас, — шепчет он и встаёт. Кроме масляной лампы, ничего больше пригодного нет, не наделать бы пожара! Пытается отлить масла, но только пачкает руки и тушит случайно огонь, комната погружается в тьму. Но ему и не надо больше искать Джулиано, как иголку в стоге сена, — Франческо колеблется и решает; масляной рукой проводит по своему члену и ложится обратно. Джулиано замирает, когда он переворачивает его на живот. Франческо опирается на локти и скользит членом между ягодиц — вдоль, не вглубь. Джулиано изумлённо выдыхает, а Франческо прихватывает губами ухо и шепчет: — Мне тоже страшно. — Думаешь, я чего-то боюсь?! — возмущенно вскидывается Джулиано. — Ладно, ладно, не ты боишься, а я! — Франческо рассмеялся бы, если б не горячее, крепкое, до смерти желанное тело под ним. — Так и знал, что струсишь, — неровно и насмешливо шепчет Джулиано, а Франческо в ответ всем телом вжимает его в кровать и кусает плечо, чтоб охнул. — Пацци?! — собственное имя за стеной привлекает внимание. — Был здесь... Когда он ушёл?! Лоренцо, может, поищем, если он встретит Джулиано, может быть беда! — Не будет. Пацци не начнет, если, — весёлый голос Лоренцо вдруг становится мрачным и трезвым, — если Джулиано сам не полезет первым, а... Лоренцо замолкает, шум голосов сливается, а Франческо тихо смеётся и целует шею Джулиано, ощущая, как от его губ катятся мурашки по коже. Беда, имя которой Джулиано де Медичи, с ним случилась ещё год назад. Или с ними? Стоило ждать и год, и десять, чтобы в этой горячей тьме Джулиано всецело принадлежал ему. Знали бы все они там, за стеной; знали бы, в чьих объятиях их обожаемый и превозносимый Джулиано! Знали бы, что Джулиано не целует лихо, а подставляет шею под поцелуи! Миг блаженства, цены которому нет — а будь оно золотом, Франческо скрыл бы его глубоко под землёй. Миг торжества, о котором никому не узнать, победы, которой не похвастаться. Столько времени Джулиано бегал то за ним, то от него, и наконец сам дался в руки! Франческо перекатывается набок вместе с ним, трётся между его ягодиц и ласкает его член, а Джулиано глухо стонет в подушку. — Я так тебя ждал, — шепчет Франческо и ничего больше не замечает вокруг, ничего не слышит, пока Джулиано льнет к нему всем телом. *** Из-за стены слышен только густой храп, и свет больше не пробивается под дверь. Уже одевшись, Франческо осторожно приоткрывает ее: таверна темна, догорает пара свечей, не различить, кто храпит на столах и под столом. Нет, все же лучше выйти через ту дверь, которой и зашли. На улице светлее: ещё не рассвет, уже не ночная тьма — тот сумрак, в котором серы все кошки и плащи. У раскрытой двери Франческо останавливается на пороге, а Джулиано замирает лицом к лицу, вместо того, чтоб отодвинуть и пройти. Джулиано растрепан, помят и зацелован; растерял свою заносчивость, как и Франческо — свою злость. — Джулиано, — шепотом зовёт Франческо. — Что? — Сделаешь мне подарок? Не на мой день рождения? Раньше? — Какой... — Джулиано сбивается, вздрагивают ресницы и прячут даже в сумраке блеснувший взгляд. — Когда? — На день всех святых, — Франческо теряется, припоминая календарь. — Или к святому Губерту, ты же любишь охоту? — А чего ты хочешь, Пацци? — в шепот Джулиано снова вкрадывается лукавство. — Назови меня по имени, — просит он. — Франческо. Я назвал, — шепчет и тихо смеётся Джулиано. — А ты дурак, Франческо, ты свой подарок на всех святых уже получил! Джулиано шагает к порогу — мимо него — почти, потому что Франческо успевает его поймать в объятия. — Тогда что ты хочешь, чтобы я тебе подарил? — какие же у Джулиано глаза, если он не закрывает их во время поцелуя! — Я подумаю, — Джулиано широко улыбается, и на этот раз Франческо его отпускает. Ненадолго — до дня всех святых или святого Губерта. До того часа, когда во всей Флоренции не спят только кошки, воры и влюбленные. Когда он найдет Джулиано, или Джулиано — его.