Диплопия

— – - Его первый осознанный вздох был огромным разочарованием. Неопределённое время Обито дрейфовал в пустой и удушающей темноте. Тихой, простой и абсолютной. Он доверял этой тьме. Обито отдался окончательности всего этого; как будто не было ни загробной жизни, ни сознания, ни мысли, – даже тишина была бы лучше, чем боль жизни. Когда он снова почувствовал боль, у него сложилось смутное впечатление, что это было своего рода наказание. Возможно, именно так Ад и проявлял себя в мучительном, пульсирующем дискомфорте на протяжении вечности. Обито не был впечатлён. Он знал ад и похуже этого. Но когда пустота вокруг него слилась в звуки, похожие на отрывистое бормотание и устойчивый сигнал мониторов, он вернулся в сознание. Именно в гневе, таком горьком, бесполезном гневе, он проснулся. Когда его глаза открылись и внутрь хлынул свет, принеся с собой стерильный холод больничной палаты и мешающее присутствие синей пластиковой трубки, занимавшей половину его зрения, Обито полностью понял смысл этого нового ада. – Что-то застряло у него в горле, заставляя его давиться, кашлять и брыкаться. Ему хотелось выгибаться и бороться, но даже это было выше его сил. То немногое, что он мог сделать, тянуло его запястья и воротник, как будто он был привязан ещё большим количеством пластика (и тонкими прозрачными трубками, тяжёлыми и наполненными жидкостью, которые свисали по обе стороны от него и питались его телом). Он не мог ничего произнести; только чувствовал, как булькает в трахее. Обито хотел вытащить их. Хотел почесать себе лицо. Ему казалось, что он тонет. После, наверное, вечности его борьбы вошла медсестра, на её лице была маска клинической апатии, в глазах злобно светилось едва скрываемое презрение. "Проснулся, ты?" — пробормотала она, тратя немало времени на то, чтобы надеть пару медицинских перчаток. Она взяла большую синюю трубку, и Обито услышал звук открывающихся пластиковых защёлок, почувствовал вибрацию своими сухими губами. "Я признаю, — сказала она, — большинство из нас надеялись на другой результат." Затем она резко потянула, болезненно, словно осколки стекла, и выдернула трубку. Глаза Обито мгновенно наполнились слезами, он поперхнулся и начал задыхаться. Он всё еще не мог использовать свой голос. Его руки дрожали. Медсестра слабо улыбнулась. Она повернулась, чтобы выключить один из аппаратов, а затем вернулась с небольшим устройством, которое издавало глухой всасывающий звук. "Разве мы можем допустить, чтобы ты захлебнулся в собственных выделениях?" – сказала она, и в её голосе послышалось сожаление. Она провела инструментом мимо его разинутого, напряжённого рта и вытянула влагу, которая угрожала задушить его. Он всё ещё чувствовал вкус крови. Когда она закончила (а к этому моменту Обито уже закрыл глаза, попытался заставить себя вернуться в смертоносный сон, который был его чистилищем), она не глядя натянула маску на нижнюю половину его лица; ту, которая обдувала его кожу прохладным воздухом, и ему было бы немного легче дышать, если бы маска не была так сильно перекошена. Медсестра повернулась, чтобы уйти. "Дыши. Или не дыши. Никого из нас здесь не волнует, что ты будешь делать." Обито попытался не дышать, но его тело не слушалось. – Вскоре после этого он провалился в лихорадочный сон, и его сны были полны её призраков, призраков всего, что он потерял. От тяжёлого, сокрушительного давления тонн обломков, осколков костей, рвущихся в измельченные мышцы. О руках, странно нежных, слегка дрожащих, которые касались его челюсти, уха, щеки. И вдруг стало легче дышать. – Его поседевшие волосы истончились и превратились в ломкие фрагменты, а большая часть их вообще выпала. Он чувствовал каждый поток воздуха на своём черепе. Его руки были словно свинцовыми. Больничные простыни казались тяжёлыми для его тела, как будто они могли удержать его целиком, прижать и не дать подняться. Он был достаточно худым, чтобы его унесло порывом ветра, а слабое давление потёртого белья могло удержать на земле. Он выглянул в окно. На улице было сыро и серо. Мёртвые листья кружились в воздухе, ветер был настолько сильным, что он мог слышать его сквозь небольшие щели в раме. Обито хотел оказаться там, хлестаемый листьями и забрызганный дождём. Поднятый с ног и вышвырнутый в небо, пока он неизбежно не упал бы снова. В огромное, холодное, бурное море и не был бы унесён прочь. Окна были зарешечены и снабжены тройной защитой. Тело не могло перестать дрожать. – Через несколько дней (или недель) его попытались накормить. Сначала предложили ложку бульона, жидкого и простого. Даже против этого тело Обито яростно восстало. Его так сильно рвало, что собственное избитое тело скрючилось, натягивая ограничители. Он попытался вспомнить свой последний ужин. Прошло восемнадцать лет с тех пор. Всего лишь прикосновение жидкости к давно атрофированным кишкам вызвало внутри него порочную цепную реакцию, настолько сильную, что он мог слышать, как его внутренности ревут в знак протеста. Они попробовали еще раз, они пытались снова и снова, пока он не превратился в потную, тошнотворную развалину, болевшую ото рта до ануса, пока судороги не выбили грубые, мучительные звуки из его сопротивляющегося горла. – А ночью к нему вернулись сны, на этот раз прохладная вода на его лбу, более нежное прикосновение, вытирающее боль с его лица. Рин была здесь, правда? Он мог почти увидеть– почти дотронуться– Но её призрак прошёл сквозь него, ох, и она исчезла. Однако прохладная вода осталась. Руки тоже. – "–всё самое худшее пройдено и теперь он терпит простую пищу, несмотря на обширную атрофию ворсинок кишечника и…" "–хотел взять с тебя слово, чтобы с ним обращались лучше, чем–" "–чем с преступником? Монстром? Тебе следует понимать, мальчишка. Да, это не этично, но, по их мнению, они имеют полное право–" “–неприемлемо–” – Некоторое время спустя Обито приоткрыл глаза. У его постели кто-то был, и его усталые глаза сразу увидели, что это не медицинский персонал. Нет, вид гостя сковывал гнев в глубине его ноющего живота, гнев и это волшебное истерическое чувство невозможности. Почему он пришёл? Какого чёрта Хатаке не мог просто позволить ему умереть? Обито хотел было что-то сказать, но его горло настолько пересохло, что из него вырвалось только слабое шипение. "Пришёл позлорадствовать, Какаши?" Однако, кажется, нет. Какаши на мгновение удивлённо посмотрел ему в глаза, но взгляд быстро метнулся к дальней стене, а плечи приняли более жёсткое положение. Как охотничья собака, Какаши сидел у кровати Обито, игнорируя его горькие слова и глядя куда-то вдаль. С маской и налобным протектором, которые скрывали так много. В этом одиноком сером глазу оставалась непостижимая тьма, которую Обито мог ясно видеть, даже в его дымке, даже с собственными, лишёнными силы глазами. Была ли это вина? Горе? Ненависть? Какаши был таким стойким, таким сильным, словно оплот, зубчатая стена, построенная на зыбучем песке. На хрупкой и осыпающейся скале. Он молчал, само его существование высмеивало неудачу Обито. Обито не смог изменить мир, спасти его от самого себя. И теперь ему не удавалось умереть, несмотря на все его усилия. Какаши оставался в его поле зрения, как вездесущая опухоль, даже когда Обито закрывал глаза. Дух Обито яростно реагировал на него; этот человек был предателем его сердца, самим символом ошибочной веры. И всё же он знал, что Какаши пытался. Он поставил на кон всё и потерпел неудачу. Это, более чем что-либо ещё, было доказательством того, что мир по своей сути несовершенен. Что клятвы были сделаны из воды. Что ни от любви, ни от доверия, ни от веры не было ничего хорошего. Они парили в напряжённом молчании в течение долгого времени. Обито был слишком слаб, чтобы швырнуть капельницу в голову Какаши (как он теперь представлял себе много раз), а Какаши сидел, совершенно отсутствующий и немой. Стоя на страже или вынося приговор, Обито не мог понять, что именно. Он прочистил горло, подготовил хрупкую оболочку тела, чтобы его слова не остались неуслышанными. Он устремил свой взгляд, без сомнения, изможденный и ужасный, на Какаши, точно так же, как он это сделал на полу тюремной камеры. "Тебе следует сдаться," – пробормотал он, и кожа потрескалась на его сухих губах, обременяя его тяжёлый, ватный язык. "С такой же вероятностью они убьют меня здесь ещё до того, как у Конохи появится такая возможность. Мы с тобой оба знаем, что Хокаге просто готовит меня к публичной казни. Нельзя упустить шанс показать деревне последнее представление, верно?" Он задавался вопросом, как они это сделают. Харакири было обычным явлением, но предназначалось для тех, у кого была возможность умереть достойно, чтобы диктовать условия своей кончины. Он очень сомневался, что Коноха предоставит ему это. В прошлом, когда Учихи всё ещё были исполнителями закона, худшие преступления наказывались самосожжением с посторонней помощью. Обито сомневался, что они позволят Саске оказать эту честь. Для мошенников и преступников, лишённых чести, это часто было публичное обезглавливание. Вероятно, такова будет его судьба. Он слегка наклонился, и возникшее в результате головокружение придало безумную остроту его резким, рычащим словам. "Ты будешь там, Какаши?" – прохрипел он, и злоба вспыхнула сильнее, чем боль в его кишечнике. "Будешь ли ты тем, кто поднимет клинок?" Это было бы уместно. Возможно, они заставят его сделать это. Возможно, это убьет последнюю искру упрямства, оставшуюся в нём, позволит ему, наконец, пройти полный круг и увидеть, что значит по-настоящему отчаяться. "Возможно, это, наконец, удовлетворит тебя," – прошипел Обито, и он не мог не заметить излом в якобы железном поведении Какаши. Шокированные, болезненные маленькие вздрагивания зрачка, которые совершал его глаз, когда он метался к Обито и прочь. Всего лишь миллисекунды контакта, и снова трещины на его маске. Свет в больничной палате казался слишком ярким. В глазах Обито помутнело, и он упал на тонкую подушку, утомлённый и дрожащий. Он тяжело дышал после такого небольшого усилия, тело уже угрожало утянуть его обратно в комфорт забвения. Какаши... когда ты представляешь будущее, что ты видишь? Я вижу тьму, я вижу конец. Мой взгляд закрыт для завтрашнего дня. И я это чувствую – я знаю, что и ты тоже. Сдавайся. "Заткнись," – наконец прозвучали неестественные слова, ещё более приглушённые за тканевой маской, чем обычно. "Отдыхай." У него особо не было выбора, не правда ли? --- Дни растянулись на недели, недели яркой стерильной прохлады вместо грязной тьмы. Обито измерял дни едой, отваром, бульоном, ячменным чаем и ощущением лезвий бритвы, врезающихся в его живот. Он запоминал лица (презрительно искривлённые губы, обнажённые зубы) своих медсестёр. Даже обычные (скорее всего, патологические) визиты Хатаке Какаши теперь проводились в полной тишине, словно ритуал, точный час времени, вырезанный в дне Обито с болезненной решимостью. К счастью, часть его старой знакомой апатии вернулась. Только апатия могла помочь ему вынести ежедневное унижение, связанное с обмыванием губкой и проверками катетера. Он погрузился в гнойное, ядовитое молчание, смирившись с приближающимся концом, несмотря на то, что он находился вне его контроля. Парад лиц однажды изменился: суровые взгляды медсестёр средних лет и здоровенных санитаров сменились более молодым и свежим лицом с глазами, похожими на полированный нефрит. Когда она приблизилась, Обито с трудом смог сесть на своей кровати. Его тело всё ещё тряслось, но он справился. В конце концов, он знал эту куноичи — ученицу Цунаде и подругу Наруто. Молодое, мощное существо, интеллект которого мог соперничать с силой её кулаков. "Должно быть, это особенный день," – пробормотал Обито, и его голос больше походил на скрежет ржавого гвоздя по тротуару, чем на что-то даже отдаленно человеческое. "Харуно Сакура, да?" Её розовые брови чуть опустились. "Правильно", — призналась она. Трудно было представить, что ей всего семнадцать. "И я полагаю, что для тебя это действительно особенный день. Сегодня утром последний медосмотр, а днём мы поведём тебя на суд." Тогда она улыбнулась, и это была маленькая и горькая улыбка. Как только слова дошли до его сознания, Обито почувствовал ту же тошнотворную дрожь ликования – потому что, если должен был быть суд, должен был быть вынесен и приговор. Вдруг он заметил, что Сакура пришла не одна. Тихо застыв в дверях и наблюдая со странным бесстрастным лицом, стоял Узумаки Наруто. А позади него, явно слишком растерянный, замер Какаши, просто смотрел на него. Руки слишком свободно лежали по его бокам. Обито слегка улыбнулся, чувствуя странное торжество, и откинулся на простыни, когда ниндзя-медик начала свой осмотр. – Как и сказала Харуно, суд начался днём. Как только она подписала документы о его выписке, в комнату ворвались охранники АНБУ. Поверх больничной рубашки Обито был накинут простой чёрный халат, а на глаза ему нацепили повязку. Обито рассмеялся: они забрали его Шаринган, его Риннеган – чего они вообще ожидали от его взгляда? Его сковали наручниками и посадили в инвалидную коляску. Почти с благодарностью опускаясь на сиденье, он не скрывал радости. Он думал, они заставят его идти. Вероятно, он бы не дошёл и до двери. Как бы то ни было, его вывезли из больницы. Обито заметил перемену в воздухе, он был холодный и свежий, полуденное солнце проникало сквозь повязку. Даже в полной темноте пробивались лучики света. Под тканью Обито закатил глаза и ухмыльнулся. — Его везли молча (если не считать случайных ругательств и выпадов со стороны наблюдавшего за ним жителя деревни), пока они не прибыли к зданию суда. Снова воздух изменился, замер. Свет снова потускнел. Повязка с глаз Обито была снята, и он оглядел мрачное собрание. Он был благодарен за то, что ему не пришлось терпеть публичное унижение перед казнью. Присутствовало относительно немного людей: разумеется, сама Хокаге, Совет Листа, состоящий из Митокадо Хомура и Утатане Кохару, и около двадцати чунинов. Естественно, Обито узнал Какаши, стоявшего на краю группы, а также Гая, Куренай и человека, который очень напоминал Сенджу Хашираму — или Зецу с человеческим окрасом. «Ямато». На самом деле Обито всегда думал о нём только как о корневом удобрении. Они толкнули его на место перед Цунаде, Советом Листа и ниндзя в призрачно-белых одеждах и глиняных масках. Он понял, что это суд, который должен был олицетворять беспристрастность пустыми чертами лица, а также окончательность, облачённую в похоронный белый цвет. Цунаде подняла руку, и все собравшиеся как один опустились на колени. "Учиха Обито", – произнес трибунал андрогинным голосом, – "Вы обвиняетесь в крупном заговоре, измене и шестидесяти пяти преступлениях против Мира Шиноби. Признаёте ли Вы себя виновным?" "Признаю," – прохрипел Обито так сильно и ясно, как только мог. Его кожа зудела от внимания такого количества глаз. Колодки, виселица, меч — любой конец будет желанным. Он был готов. Он был более чем готов. "Мы здесь, чтобы решить твою судьбу. Ты предал свою деревню, угрожал всему Миру Шиноби. Позволь мне быть совершенно ясным; общественное мнение таково, что ты заслуживаешь смерти. Ты заслуживаешь страданий и смерти за всё, чего твои эгоистичные действия стоили нам. Однако в этом суде мы обеспечим надлежащую правовую процедуру. Мы будем рассматривать только факты и выносить соответствующий вердикт." Суд продолжил перечислять проступки Обито, и ему пришлось снова ухмыльнуться; они не приняли во внимание и половины его грехов. Публика, хоть и была дисциплинированной толпой, с каждым объявленным преступлением напрягалась всё больше и больше. В воздухе кипела ярость и ненависть. Обито упивался этим. Ненависть приносила результаты; жизнь, конечно, научила его этому. Потом всё начало разваливаться. Наруто вмешался. "Что это говорит о нас, если мы приговариваем его к смерти? Он совершал ужасные поступки – и, послушайте, я знаю; он причина смерти моих родителей и причина того, что я джинчурики. Несмотря на это, я не уверен, что могу назвать этого парня злым. Он не в своём уме. Я знаю, что всё не так просто. Сказать «он плохой человек, убьем его» нельзя." – он оглядел всех присутствующих, давая им возможность возразить. "Теперь мы должны стать лучше. Будут проблемы с развитием и всё такое, но я думаю, Коноха может показать отличный пример того, какими могут быть шиноби после войны!" "Давая амнистию одному из зачинщиков той самой войны?" – сказала Утатане Кохару, и её голос был таким же непоколебимым, как и её тело, сутулое и хрупкое. "Это глупо. Мы будем выглядеть слабыми, если пощадим его. И будет ещё более глупо, если мы позволим ему остаться среди нас." Тогда Цунаде заговорила. "Он слаб, и его способности ограничены. Я больше не считаю его угрозой. И всё же наши тюрьмы имеют ограниченные ресурсы. Мы не можем держать его там ни секунды больше." – она посмотрела на собравшихся чунинов, внимательно читая в их глазах сдержанное разочарование. "И Наруто прав. Мы имеем дело с вероятным повреждением мозга, бредом, психозом, – он монстр, но очень сломленный." "Но–” "Мы могли бы разместить его– я мог бы–" И это был Какаши, говорящий вне очереди и привлекающий к себе внимание комнаты. Обито был не единственным, кто пристально смотрел в его сторону. В комнате на мгновение воцарилась тишина, прежде чем поднялся взволнованный шёпот. "Уверены, что Вы обладаете полной объективностью в этом вопросе?" – спросил Митокадо Хомура с явным презрением. Ответ Какаши был быстрым. "Я уступлю, если здесь есть кто-нибудь, кто думает, что справится с ним лучше, чем я. Я его второй глаз. Его бывший товарищ по команде. Если он и является чьей-то ответственностью, то моей. Зачем рисковать посторонней жизнью напрасно?" Обито задался вопросом, заметил ли кто-то ещё этот странный, почти отчаянный тон в его голосе. "Где гарантии, что он ещё не скомпрометировал тебя? Ни для кого не секрет, что ваше прошлое тесно переплетено. И всё это время в тюрьме с ним…" Это сказал АНБУ в птичьей маске, его голос звенел с верхних балок. Какаши прервал его, и его голос был резко ровным, когда он сказал: "Смерть - это именно то, чего он желает больше всего." Обито разозлился. Если бы он только проявил благоразумие внутри Камуи и просто убил Какаши, как ему тогда не терпелось сделать. Он мог бы встретить свой конец на поле битвы, быстро и просто, вместо того, чтобы тянуть этот фарс существования до тошноты. Он вряд ли мог возразить против утверждений Наруто – не то чтобы его даже пригласили выступить в свою защиту. Он не мог ничего сказать, не подтвердив их заявления о безумии. И, он злился, ведь раньше думал, что мог бы исправить этот мир. Ему уже ничего не поможет. Суд передал приговор Цунаде, и Обито увидел, как она слишком надолго закрыла глаза, прежде чем прочитать его. Этого было достаточно, чтобы заставить его напрячься от страха. Затем слова сорвались с её губ, и Обито отказался от всякого притворного спокойствия. Он неуверенно поднялся на ноги и начал выкрикивать непристойности во всю глотку. Суд закончился тем, что Обито в ярости повалился на скамью, проклиная всех, кто его слышал, пока его не утащили обратно на место, быстро связали кожаными ремнями и грубо заткнули ему рот, пока поражение и усталость не заставили его замолчать.