Диплопия

Обито снилось лето. Вдали от безумного, бурного напряжения своего бодрствующего разума и умирающей ветреной осени за окном он плыл по тёплой солнечной реке Накано. Деревья поднимались высоко над головой, тянулись к солнцу и делили небо на части. Он слышал жужжание насекомых, плеск рыб-кои, ворчание уток. Вода плескалась по его телу, потоком увлекая его вперёд, как корягу. Он стекал к океану, дышал тёплым солёным воздухом и никогда не оглядывался назад. Его глазам открылась тусклая теснота гостиной Какаши. Ему хотелось бы иметь достаточно сил выразить разочарование, но к настоящему времени он уже привык к упадку своей жизни. Обито окинул комнату пустым, бесстрастным взглядом. В воздухе всё время царило клаустрофобное давление, – Какаши поставил тройную защиту на тройной защите. Даже кислород, казалось, был заперт в стенах квартиры. В тот день, когда его впервые притащили сюда, у него всё ещё было желание ругаться и сражаться, и его со всех сторон окружали четыре охранника АНБУ. Они теперь были размещены в скрытых местах внутри и снаружи квартиры, якобы в качестве «резервного резерва» для главного преступника. На мгновение он подумал, что польщён. Даже исхудавший, обессиленный и почти лысый, он держал Коноху в состоянии повышенной готовности. Большую часть своих дней он спал, свернувшись калачиком под одеялом, которое впитало тошнотворный запах его тела. Предоставленный самому себе, он лежал и гнил, дожидаясь, пока у него откажут почки или обезвоживание одолеет его. Он чувствовал каждое колебание температуры; даже когда в комнате было затхло и влажно, его разрушенное тело было холодным. Это была не жизнь. Это была не жизнь, и всё же смерть оставалась так мучительно недосягаема. Какаши заставлял его есть с усталым, пристальным взглядом, который не исчезал, пока он не проглатывал пищу. В доме не было острых предметов, длинных верёвок и даже бытовых чистящих средств. Обито существовал между диваном (который начал прогибаться вокруг его тела и поглощать его) и ванной, ставшей для него источником регулярных унижений. Ему не доверяли быть наедине с собой, и регулярно водили в ванную, чтобы он справил нужду или искупался. И всё это под присмотром Какаши. Похоже, сейчас был один из таких моментов. Когда глаза Обито вяло сосредоточились на окружающем его мире, они неохотно остановились на «тюремщике», который выжидающе ждал. "Время купания," – резко сказал Какаши. Обито усмехнулся, но не сделал попытки пошевелиться. Он знал, что делать: дело не в том, чтобы противостоять чужой воли. Это было неизбежно. Всё, что он мог, - это немного усложнить задачу. Какаши лишь вздохнул, силой поднимая его на слабые и дрожащие ноги. Обито потащили по короткому коридору в ванную комнату Какаши, а потом поставили в саму ванну. "Мой запах тебе противен?" – насмешливо прохрипел Обито. Ему ответили лишь усталым вздрагиванием подбородка. "Раздевайся," – сказал Какаши, – "или я всё равно включу воду." Обито не позволили преимущество в виде занавески для душа, но, опять же, понятие достоинства уже давно покинуло его жизнь. Он сбросил свой простой чёрный халат и включил тёплую воду. Ему не хотелось ничего, кроме возможности уверенно стоять, но он был слаб. Обито был слаб и миниатюрен, и его плечи, казалось, прогибались под несуществующей тяжестью. Его кожа покрывалась мурашками от взгляда Какаши, от ощущения, что его искалеченное, истощенное тело обнажено. Это было слишком. Снова и снова желчь подступала к горлу, а кровь молила о конце. Волна истерики охватила его, какой-то последний сгусток энергии, всё ещё пытавшийся вырваться наружу. Наполовину слепой и более чем наполовину безумный, Обито бросился к бутылке шампуня костлявыми пальцами и сорвал крышку. Он поднес её к губам и начал пить. Руки Какаши оказались на Обито прежде, чем он успел сделать ещё один глоток, прижались к его нижней челюсти, чтобы сделать любое движение болезненным. "Оно не убьёт тебя, идиот," – рявкнул Какаши, вырывая бутылку из рук Обито, – "если ты выпьешь это, тебе будет только ещё больнее в ближайшие пару часов." Обито вздрогнул от прикосновения Какаши, испытывая отвращение к одному его присутствию. Его внутренности скрутило, сжимаясь и готовясь к неизбежному. Он поперхнулся. Какаши надавил на его челюсть настолько сильно, что глаза Обито начали слезиться, ощущение прохладной воды на коже обжигало. Он горел изнутри. Хрупкие мышцы сжимались, пытаясь вытолкнуть густые глотки шампуня. Вкус мерзкой, фруктовой мыльной жидкости был настолько едкий, что обжигал все ноздри, вырывалась из стиснутых зубов и стекала с губ. Он не смог сдержаться. Его желудок свело в конвульсиях, когда он вздрогнул от предательской хватки Какаши. Он повернулся ровно настолько, чтобы его вырвало в ванну сильным потоком, который сбил его с ног, и затем Обито упал. Послышался всплеск и визг кожи, когда он свалился и попытался подняться. Всё его тело согнулось, пена и желчь обжигали горло и нос. "Не усложняй себе жизнь ещё больше," — предостерегающе сказал Какаши. "Ты купаешься, или я купаю тебя. Вот и всё." "Может, вместо этого –ты просто– пойдёшь нахуй!?" Обито болезненно охнул, вздрогнув на коленях и поскользнувшись на фарфоровой плитке. Его живот словно был свёрнут в горящий и скручивающийся узел, создавая соблазнительное ощущение смертельной раны, хотя это явно было не так. Тело снова предало его, заставив дрожать у ног Какаши вместо более желанного конца. Ему всегда казалось, что невозможно пасть ниже, но каждый раз он оказывался неправ. Он дрожал под неумолимым потоком душа, по запястья погружённый в воду, которая была испорчена пеной и собственной рвотой. Он мог бы желать конца, желать его всем тем немногим, что у него ещё осталось, но, подобно воде в медленно текущей канализации, возможность отпущения грехов продолжала лениво утекать. Он был обречён на чистилище, прикован к реальности, которую хотел бы скорее разрушить. Обито вяло прислонился щекой к кафельной стене, его тело раздраженно вздымалось, даже когда канализация булькала, даже когда он чувствовал нерешительное прикосновение мокрой, пропитанной мылом губки за своей спиной. Вода падала вокруг него, и он осознал, что не может заплакать. — Не потребовалось много времени, чтобы внутри квартиры Какаши наросло напряжение. Шли дни, и Обито становился сильнее. Против воли его заставляли есть, и вместе с едой пришло медленное, постепенное исцеление, которого его тело не получало десятилетиями. Его волосы снова начали расти, сначала тонкие, затем вскоре густые и снова черные, как чернила. Одежда больше не висела на нём, и теперь он меньше выглядел сморщенным стариком или слабым болезненным ребёнком. Он был далеко не крепким, всё ещё гораздо менее сильным и могущественным, чем был всего несколько месяцев назад, но снова появилась материя там, где раньше он был почти прозрачным. Теперь он спал, ел, был вынужден мыться… и начал ходить. Теперь, когда Обито мог уверенно стоять, он бродил по периметру гостиной, как беспокойный лесной кот, злобный и голодный, тихий, но взволнованный. Он представлял, что преследует Какаши, как добычу, видел в нём такого же опытного хищника, оказавшегося хромым и почти умоляющего избавить его от страданий. Ещё один поворот по татами. Ещё один обход вокруг журнального столика. Ещё один. Ещё один. Монстр глубоко внутри Обито – тёмная сущность, убившая сотни людей и ответственная за смерть ещё тысяч – начал шевелиться. Куда бы тот ни пошёл, монстр следил за Какаши взглядом, острым как кинжал. Он изучал походку Какаши, всю вынужденную небрежность его позы, едва сдерживаемое им напряжение. Даже спустя столько времени, даже сейчас, когда его глаза были способны лишь на базовое зрение, Обито видел Какаши лучше, чем большинство. Он видел рушащийся замок, одинокого волка с израненной ногой. В первые долгие недели Какаши редко выходил из квартиры, едва позволяя Обито скрываться из его поля зрения чаще, чем когда это было строго необходимо. Однако как только Обито восстановил некоторую силу, как только он начал безжалостно наблюдать за Какаши… По вечерам ниндзя начал уходить в свою спальню, закрываясь там, словно пытаясь спрятаться. Иногда казалось, что они оба пленники. Каким же отчаянным мазохистом был Какаши. – Вскоре наступил день ужасных размышлений. Наконец Какаши предстояло уйти на полдня. Обито смотрел на первые хлопья снега, кружащиеся в воздухе через окно тем утром. Свет извне периодически прерывался тенью, брошенной шагающим по комнате Какаши. Его почти параноидально повторяющегося наложения защитных печатей в стратегических точках квартиры было достаточно, чтобы запереть и воздух внутри, заставить прохладные комнаты быть почти удушающими. Обито подавил дрожь; как будто стены давили на него со всех сторон. Это был всего лишь вопрос времени, пока они не затмят последний свет и– Остановись. Дыши. Очевидно, было недостаточно того, что квартиру постоянно окружают АНБУ. Обито изучил наложенные печати и задался вопросом: неужели Какаши только пытался удержать его внутри? Или это была попытка не впустить внутрь остальной мир? Эта идея укоренилась в нём, когда Какаши наконец ушёл. Она зацвела и начала приносить прогорклые плоды, – Обито решил, что если он должен страдать, то и Какаши тоже. Пришло время поиграть с этими намёками на тьму — тенями, которые цеплялись за Какаши, словно голодные призраки. К полудню, когда джонин вернулся, его поза казалась тяжелее, чем раньше, как будто его тело было отягощено весом самого мира. Обито надеялся, что это тянет его вниз. Надеялся, что это его раздавит. Теперь он видел трещины, трещины в доспехах Какаши, достаточно широкие, чтобы в них можно было засунуть пальцы. Если бы у него только хватило ума посмотреть, он обнаружил бы открытые пути в извращённое, цепляющееся сердце в глубине человека. В этом самом месте, чувствовал Обито, было ещё одно средство достижения его цели. Он ещё может умереть от рук Какаши. Ему оставалось только набраться терпения. Как вода, разрушающая камень, или кислота, разрушающая металл, он сломал бы его. Было приятно знать, что его смерть теперь потянет за собой Какаши – уничтожит его и опозорит. “Ты давно не ел," – заметил Какаши через комнату, и, как магниты, глаза Обито впились в его фигуру; взгляд был настолько пристальный, что он пронзил бы любого человека. Какаши завис у кухонной ниши, искоса поглядывая на него. Обито ничего не сказал, но почувствовал, как его ярость снова нарастает – к чему этот заботливый фарс? К чему эта затянувшаяся шарада? Какаши уверенно перемещался по кухне, и вскоре Обито уловил (всё ещё слегка тошнотворный) запах простой, здоровой еды; довольно большой кусок жирной рыбы, немного риса и маринованных овощей – на самом деле это была еда для деревенщин, но это было единственное, что его желудок мог вынести. Они выяснили это на собственном горьком опыте. Это было продуманное блюдо, приготовленное для выздоравливающего человека; белок для спасения его мышц и иммунитета, углеводы для быстрой энергии, жир – для долгосрочной. Всё в тщательном соотношении друг с другом, чтобы помочь его телу восстановиться. Слишком много заботы для человека, который всё ещё собирался умереть. Обито наблюдал за руками Какаши, за тем, как ловко он обращается с ножом и как гораздо более неуклюже с лопаточками и ложками. Руки убийцы не были предназначены для лёгких задач. Какаши, казалось, задержался на кухне дольше, чем это было необходимо, проверяя и перепроверяя рис, очевидно, сосредоточенный на своей задаче, но, тем не менее, казавшийся крайне отвлечённым. Даже когда всё было готово, настал момент видимого колебания, прежде чем он подошёл к дивану Обито (потому что за последние недели он стал его диваном, не так ли?) с миской еды. "Вот," – призвал Какаши, его голос старательно оставался ровным. Он взял рыбу двумя палочками для еды и помахал всё ещё шипящим мясом возле лица Обито, как делал с самого начала их неприятного заключения здесь. Монстр внезапно вытянул челюсти, обнажил все зубы и их острые как бритва концы. Его воля на долю секунды перебралась в левую руку Обито; времени было достаточно, чтобы со звоном отбросить чашу. Рис в одно мгновение рассыпался по полу и стенам; сама чаша разбилась о дверную ручку. Рыба и солёные огурцы валялись на земле. Взрыв силы заставил Обито затаить дыхание, его было ясно слышно в наступившей тишине. Видимый глаз Какаши был широко раскрыт и оставался таким какое-то мгновение. Обито не был уверен, что он там увидел; это могла быть обида, возмущение или шок – или какое-то изысканное сочетание всего этого. Очень приятное. В этот момент даже Джонин в маске не смог солгать, скрыть свою истинную сущность.. Какаши убрал протянутую руку, как будто обожжённый, его глаза всё ещё сверкали невысказанными эмоциями, которые он пытался скрыть, но не мог. Он выглядел уставшим, потерянным. "Жалкое зрелище," – прошипел Обито. Его сердце всё ещё билось слишком быстро, а лёгким требовалось больше воздуха, – "Что, по-твоему, ты делаешь? Ты домашняя псина Конохи, а кто я? Твоё деяние? Твоё покаяние?" Внутри него закипел смех, резкий и грубый. "Ты ведь хотел, чтобы я был здесь с тобой, так? Не мог остаться снова один. Ну, теперь-то я с тобой." Он наклонился вперёд, упираясь локтями в колени, и посмотрел на Какаши сверху вниз. Он не даст Какаши отсрочки. Пощады не будет. Улыбка, которая в этот момент задержалась на его лице, была улыбкой чистой ненависти – только белые зубы и чёрная злоба. Он протянул руку и смахнул вазу с кофейного столика. Она была сделана из дешёвого пластика и не сломалась, но вода и срезанные стебли разлились по полу, влага впиталась в татами, как кровь. Монстр внутри него неуклюже поднялся на ноги и потянулся; пробудился, дикий и кровожадный. Обито выпрямил руку, которая всё ещё немного болела от удара, и понял, что ему нравилось чувство ожога. Он снова посмотрел на Какаши и наклонил голову. Чувствовал себя победителем. "Что теперь будешь делать?" "Ты пленник, Учиха," – сказал Какаши сквозь стиснутые зубы. "Ничего больше." "Пленник, которого ты кормишь с рук? Которого ты купаешь?" – выпалил Обито, всё ещё тяжело дыша, его сердце колотилось в груди от лёгкого напряжения. "Ты цепляешься за меня с таким отчаянием, как будто это тебя как-то оправдает. Я бы посмеялся, если бы не было так грустно." Какаши больше ничего не сказал, но выдал себя судорожным сжатием кулака и напряжённым подёргиванием челюсти. Он осмотрел комнату, какое-то время глядя в никуда, затем резко встал и направился в спальню. Обито услышал, как дверь закрылась, а затем щёлкнул замок. Обито улыбнулся. Его не покормили ни в этот день, ни на следующее утро. Однако ближе к вечеру, явно пытаясь доказать свою позицию, Какаши вернулся со стальным взглядом и руками, нагруженными простой миской риса. Обито подчинился и поел, яростно сжимая зубами палочки для еды. Его глаза оставались прикованными к Какаши, в то время как взгляд джонина метался по сторонам, вступая в контакт на короткие вызывающие мгновения, прежде чем снова уходил в сторону. Назревала какая-то великая ссора, разочарование и неизвестность.