Диплопия

Каждый дюйм его тела болел. Его мышцы были тугими и уставшими, пока он сидел, сгорбившись, у стены в чуждом лихорадочном напряжении. Он сидел там в предрассветные часы, бессонный, ожидая, пока сумерки медленно перерастут в болезненно-бледный рассвет. Снова и снова его большой палец скользил по острию украденного клинка. Он принялся фантазировать. Представил, как кровь Какаши течёт по его пальцам. Представил, как стоит над умирающим телом Какаши (мысленно он слышал собственное дыхание, быстрое и резкое сквозь оголённые зубы), видел, как его рука проталкивает мокрое лезвие внутрь, чувствовал, как острие скользит между его рёбрами и пронзает гниющие останки его сердца. Он всё ещё жаждал смерти, ненавидел её за то, что она такая неуловимая, разрушительная и ужасная в своём отсутствии. Он должен был быть мёртв. Уже в который раз. Ничего хорошего из жизни не выходило, только новые монстры, новые глубины, куда можно погрузиться. Скрип дверных петель прервал его размышления. Взгляд Обито резко зацепился за Какаши, выходящего из своей спальни. Их глаза встретились на мгновение – долю секунды – и ярость снова захлестнула Обито, бушующая прямо за его неподвижностью. Потому что Обито сидел неподвижно. Он сидел тихо. Он смотрел. Он ненавидел, и даже после того, как Какаши отвёл взгляд, даже после того, как он подошёл, чтобы забрать свою куртку, Обито лишь смотрел на него сверху вниз, всё время воображая, что он может разорвать его на кровавые куски невидимыми когтями. Вскоре Какаши ушёл, полностью надев свою новую маску, и воцарилась тишина. День шёл, а Обито оставался, зажатый между полом и стеной, как будто его тело пустило вниз корни. Его пальцы сжались на коленях. Ногти впились в кожу. Что с ним происходило?! Это было унижением, гораздо худшим, чем всё, что он когда-либо мог себе представить. Он был скован чем-то гораздо более крепким, чем железо; стыдом. Он тоже виноват, не так ли? Впервые за несколько недель, в полном опустошении, он начал думать о Рин. Обито стиснул челюсти, тошнота прокатилась по нему волной. Он почувствовал пустую боль в груди, словно от тяжёлого глотка щёлочи. Ты сейчас присматриваешь за мной, Рин? От этой мысли он сжался внутри. Отвернись. Пожалуйста. Неужели он заслуживал такого? Чтобы его лапали как куртизанку? Подобно мужчинам и женщинам, которые строились вдоль переулков не самых приятных кварталов Конохи? Ахх, его отец был прав всё это время? (Педик, прошипело в уме голосом отца. Гомик.) След на шее болел, опухал, пульсировал и розовел. Человеческие укусы ведь были грязными. Если повезёт, инфекция может в конечном итоге убить его, хотя он скорее хотел бы умереть быстрой смертью от ножа, чем переживать лихорадку и отказ органов. Разве он уже не получил достаточно шрамов от Какаши на тысячи тысяч жизней вперёд? Вопреки здравому смыслу, Обито протянул руку, чтобы коснуться укуса, и зашипел от пронизывающей боли, когда его пальцы соприкоснулись с кожей. Он намеренно игнорировал воспоминания тела об удовольствии, предательском удовольствии, которое нахлынуло на него, волна за волной, штормом. Это лишило его рассудка; превратило его в какую-то нуждающуюся шлюху, в какое-то распутное животное в клетке. Он этого не хотел. Неважно, на какие грязные поступки согласилось его тело. Он этого не хотел. Было время, когда он мог успешно подавить всё это. Забытый мальчишка Обито, забытые чувства. Он уже не был тем мальчиком – и никогда больше не будет – сейчас всё, что ему было нужно, — хладнокровность. Отстранённость от бытия. Он уже не был тем мальчиком. Но он был чем-то. Он ненавидел то, чем являлся теперь. Наступил полдень, дневной свет приобрел более золотистый оттенок, перебираясь равнодушными линиями на пол гостинной. Какаши скоро вернётся, а вместе с ним и последний шанс для Обито. Медленно и болезненно он поднялся на ноги. Обито был слаб и более медлителен, чем на пике своего могущества. Он чувствовал это сейчас, больше, чем когда-либо, потому что его так легко победили рядом с этой стеной. Ему нужно застать Какаши врасплох. Он потянулся, проверяя мышцы и сухожилия, сделал несколько отработанных ударов в воздух. Он оценивал себя критически. Он был ужасно медленным. Какаши наверняка победил бы его в честном бою. Удары Обито стали интенсивнее. Ему нужна была одна драгоценная секунда. Как раз достаточно времени, чтобы вцепиться. Он сможет это сделать. Сможет. Должен. Затем он почувствовал знакомую, отвратительную ауру на периферии своего сознания (почувствовал фантомную руку на спине, на заднице, на ногах и–). Он замер. Дверная ручка повернулась. Вошёл Какаши. Обито бросился на него. Сократив пространство между ними, он увидел, как удивление в единственном глазу Какаши в одно мгновение сменилось тёмной яростью. "Ты--?!" Ах, присутствовало также немного гнева, направленного на себя; как мог Хатаке Какаши не проверить своё снаряжение перед миссией? А потом, он проговорил еще злее: "В моём доме?!" Он двигался плавно, как и полагалось ниндзя в отличной форме. Обито непроизвольно захрипел, ударившись о дверь. В конце концов, он действительно был слишком медленным. Поражение сильно задело его, но всё же не так остро, как боль в запястьях, крепко сжатых и вывернутых в – к его разочарованию – более сильной хватке Какаши. "Прямо в твоём ёбанном доме," – мелко и яростно выплюнул Обито. "Прямо там, где ты живешь." Он ударил изо всех сил, задев Какаши с близкого расстояния голенью, от чего тот зарычал (и, ох, Обито помнил эти беспощадные зубы). Он увидел искру огня в лице Какаши, увидел взрыв, раздавшийся за закрытыми дверями. Тот был неумолим, его глаз потемнел от ярости. Какаши загнул запястье Обито назад, и внезапная боль заставила его ахнуть, непроизвольно наклонившись к шиноби, чтобы уменьшить давление. Мощные пальцы вонзились между локтевой и лучевой костью, разорвали хватку Обито и заставили кунай выскользнуть из внезапно потерявших нервы пальцев. А ведь когда-то он был могущественным как бог, подумалось ему. Он вскрикнул от боли и разочарования. Куда теперь подевалась его сила? Одновременно произошли две вещи: Какаши ловко поймал кунай в свою руку, при этом левая рука Обито освободилась, и ему удалось попасть Какаши в живот грязным ударом. За этим едва ли стояла какая-то сила; Какаши отреагировал на удар лишь лёгким выдохом, уже увернувшись, чтобы отразить его. Обито взревел от ярости и бросился вперёд всем своим весом. Теряя равновесие – и всё еще находясь во власти железной хватки Какаши – они спотыкаясь двигались через гостиную. Обито почувствовал тупую боль, когда его бедро наконец плотно коснулось подлокотника дивана. Когда давление сошло на нет, Какаши снова крепко встал на ноги. В суматохе движений Обито обнаружил, что был склонён лицом вниз над диваном, одна его рука была болезненно заведена за спину, заставляя тело выгнуться. Он замер, когда почувствовала жар и вес Какаши у себя за спиной. Кунай внезапно впился в кожу на его горле. Обито выдохнул, задрожав ; он осознал в какой позиции они были, это наполнило его тошнотворным страхом. Бёдра прижались к нему сзади, и, словно в ответ, сердитое, тяжелое дыхание Какаши взъерошило волосы на затылке Обито. "Ты хочешь убить меня?!" Ярость Какаши вернулась, такая же нехарактерная и сильная, как и прошлой ночью. "ТОГДА СДЕЛАЙ ЭТО, ОБИТО. УБЕЙ МЕНЯ." Ох, он бы убил его, если бы мог. Это было всё, чего он хотел в тот момент: смерть, которая положила бы конец всему. Обито зарычал, обнажив зубы, чтобы соответствовать тому, как, по его мнению, выглядел Какаши позади него – властный и дикий. Звук, вырвавшийся из его горла, был едва ли похож на человеческий, скорее это был визг пойманного в ловушку хищника, дикого существа с клыками и когтями, которого силой сдерживали. Ещё не так давно, подумал Обито, никто не мог дотронуться до него, – он бы ускользнул, растворился в материи, как живой призрак. Но дешёвая обивка дивана была настоящей и жёсткой на его щеке, а подлокотник едва задевал верхнюю часть его бёдер. И Какаши тепло прижимался к его спине, соединяясь с ним, как кусочек пазла. Ярость затопила его тело. Он не добился ничего, ничего, кроме унизительного, порабощающего положения, в которое они попали. Хуже того, он остро осознал, к чему это может привести. До прошлой ночи он никогда бы не подумал об этом, никогда бы не подумал, что десятилетия гнева и горечи превратятся в плотскую, слепую форму похоти. Ужасные слова, которые использовал его отец – названия для мужчин, которые получали удовольствие от других мужчин – ревели в сознании Обито, как сирены. Он сглотнул. Он попытался вырваться из железной хватки Какаши и мелко выругался: "Да пошёл ты – пошёл нахуй –!!» Смерть была бы намного проще. Ответ был прямо перед ним. На острие куная он мог, наконец, попрощаться с этим мерзким существованием, вскрыть себе горло, словно быку, и просто истечь кровью, истечь кровью и истечь кровью – Промочит ли она диван насквозь, он размышлял истерически. Оставит ли его кровь пятно в жизни Какаши, которое невозможно будет отмыть? Смерть и свобода впились ему в горло. Он заставил себя дёрнуться вперёд. Всего на миллиметр, чтобы прорвать кожу. Кровь тут же хлынула из раны, стекая по шее горячим ручейком. Боль заставила его ахнуть, но это была всего лишь боль – а боль была ничем. Ещё немного. Ещё. Ещё совсем немного. “БЛЯТЬ– ” Хотя всё его тело было напряжено, хотя его подбородок был поднят (кровь все еще текла по кунаю, собираясь там, где его ключицы соприкасались с сиденьем дивана), Обито не мог пошевелиться. Он не мог сделать последний шаг. Он чувствовал тазовые кости Какаши позади себя – и что-то ещё, выступающее вместе с этими тазовыми костями. Обито выдал ряд ругательств; не может двигаться вперёд, боится двигаться назад. Он уже не знал, кого или что он проклинает; Какаши, мир, или своё тело, несчастное и проклятое тело, которое снова предавало его, наполняя желанием. “Сделай это.” Кончики пальцев Обито побледнели, когда он крепко сжал диван. Его лицо покраснело от пульсирования крови. У него не было устойчивости в ногах; он был слишком сильно наклонён вперед. Обито не мог выгнуться назад. Узкая фигура Какаши прижалась к нему, как будто внезапно весила в тысячу раз больше. Обито был прижат к месту. Он застрял. Его чакра сейчас кипела на жалко низком уровне, почти так же далеко от досягаемости, как и божественная сила, которую он когда-то держал в своих глазах. Не было ни одного дзюцу, которое он смог бы использовать, не было силы, которую он смог бы применить. Его измученному телу не хватало воздуха, чтобы дышать. “ИДИ НАХУЙ–” всё, что он мог продолжать говорить, как капризный ребенок, пойманный в ловушку. Это было самое крайнее подчинение, унизительный уровень беспомощности перед силами как снаружи, так и внутри. Он подумал о смерти в последний раз: об окончательной цели, которую ему не удалось достичь. Всё, что осталось от этой цели, — это быстро высыхающий липкий налёт крови на его горле. Ещё миллиметр-два глубже, и всё было бы кончено. Неудачи становились последовательными. Чёткий и жестокий голос в голове предупредил его, что он понятия не имеет, чего на самом деле хочет. Наглядный пример: дыхание Какаши снова обжигало затылок Обито, удивительно знакомое его телу чувство, хотя это случалось лишь однажды (этого никогда не должно было случиться; полное и абсолютное заблуждение, отрицать любой ценой). Звук, жар и вес мгновенно погрузились в кости Обито, обхватив невидимыми пальцами член между его ног. Тонкий, меняющийся ритм снова начал пронизывать их движения, мгновенно стирая грань между жестокой борьбой и чем-то ещё более опасным. Он сопротивлялся. Каждой крупицей контроля, которая у него была, Обито думал о любой возможности побега – не только из убийственной хватки Какаши, но и от самого себя. От тела, которому, казалось, внезапно захотелось сыграть в эту бессмысленную игру. Он напрягся, затем расслабился, затем снова напрягся. Его ясные, линейные мысли превратились в водоворот желания и отвращения. И он чувствовал что-то позади себя, что твердело с каждым напористым, тяжёлым вздохом – намерения тела Какаши. Обито захотелось потрогать себя. “Сделай это," – Какаши убийственно зарычал, ярость превратила это в мантру и неосознанно придала голос постыдному стремлению Обито. Обито зашипел. Он не станет. Какаши издал разочарованный звук и убрал кунай от горла Обито. Он швырнул его через всю комнату. Тот ударился о стену с тяжёлым стуком, который разнёсся по комнате, вызвалив Обито из жгучей дымки, которая начала окутывать его разум. В этот момент ужасной ясности он смог полностью оценить свою ситуацию. Прежде всего он мог заметить тихую, тяжёлую пульсацию между своих ног. У него снова встал, как и вчера. На этот раз Хатаке Какаши нагнул его над диваном и прижал свой такой же твёрдый член к заднице Обито. Они оба были полностью одеты, Обито в свободные и беспорядочные лоскуты халата, а Какаши почти наверняка было больно (отлично, пусть у него всё болит) оставаться в штанах. Особенно агрессивный толчок вперёд со стороны Какаши повалил их обоих на мягкие сиденья, и подлокотник дивана больше не врезался в бёдра Обито. Какаши больше не держал его; руки были по обе стороны от тела Обито. И каким-то образом это усугубляло ситуацию, теперь он знал, что побег был бы возможен, если бы ему хватило воли. Хватка исчезла, но Обито остался, удерживаемый на месте невидимыми нитями. Не доставляй ему– не доставляй ему этого удовольствия– Вздохи Какаши обжигали его шею, клубок пара проходил мурашками по коже. Каким-то образом они звучали беспомощно и так же безнадёжно потеряно. Разум Обито стал тусклым эхом, всё ещё кричащим БЕГИ, но так далеко, за занавесом густого, всепоглощающего пыла. Они снова поймали ритм, обречённое сталкивание гораздо более глубоких объятий. Обито застонал, тихо и злобно, понял, что его разум слабел. Думал о ритмичном подёргивании собственной задницы против сухого трения напряжённых штанов Какаши и фантазировал, действительно фантазировал, каково это было бы, чувствовать его внутри. Наполнять себя. Растягивать до тех пор, пока он не сможет больше терпеть. Эта мысль заставила его член пульсировать сильнее, заставила поднять голос до визга. Рот Какаши провёл горячую линию по задней стороне его шеи, и Обито услышал прерывистое рычание, это обрывающееся "хааааах", от которого что-то внизу его живота горячо свернулось. Обито почувствовал прикосновение губ к разорванной коже на месте укуса, и вот так последние остатки его контроля исчезли. Он почувствовал, как лицо исказилось в удовольствии, как глаза загорелись слезами, которые так и не пролились. (В конце концов, он уже не был мальчишкой. Он не стал бы выставлять напоказ этот последний знак слабости.) Прижавшись щекой к дивану, измазанному загустевшей кровью, он зажмурил глаза, наконец уступив громкому настойчивому требованию своего тела. Каждый раз, когда он думал, что достиг своего абсолютного дна и не может пасть ниже, земля, казалось, храбро поддавалась под ним, с радостью опуская его ещё глубже. Раздражённо шипя сквозь стиснутые зубы, Обито позволил своей руке проскользнуть между его же ног. Облегчение, которое он почувствовал от первого прикосновения, было таким горьким во рту. Где был его разум? Где была та холодная расчётливая машина, которую он создал, чтобы защитить от дневного света ноющую пустоту в своём сердце? Обито пытался вернуть себе контроль. Он не приходил. В мозгу царил лихорадочный беспорядок, разрозненные мысли рушились под тяжестью гораздо более примитивных инстинктов. Губы на его шее снова запылали сладким огнём, а пар и их сопротивление заставили его ужасно содрогнуться. Он прижимался к стояку Какаши, как какой-то распутник. Обито не знал, что делает. Он двигал рукой яростно, так быстро и так усердно, что ему было больно и приятно в совершенно равной мере. Никакая боль не могла сравниться со стыдом, скрутившим его внутренности. Он слышал свои стоны и знал, что походил на кошку в течке, пытающуюся найти любое трение для своей задницы. Это не заняло много времени. Какое бы безумие ни обрушилось на Обито во второй раз, оно выплеснулось на его руку толстыми сгустками. Какаши был прямо за ним, в прямом и переносном смысле. Его горячее дыхание становилось прерывистым и диким, пока он дрожал всем телом. У Обито было несколько тёплых мгновений, чтобы отдышаться, прежде чем дымка полностью рассеялась. Когда его взгляд остановился на ноже, воткнутом глубоко в противоположную стену, он смог только истерически подумать, что ему не удалось убить свою жертву, впервые в жизни. Позади него Какаши напрягся (всем телом, кроме того места, где напряжение было раньше). Они отпрянули друг от друга: Обито сдвинулся на дальний конец дивана, свернулся калачиком, а Какаши отшатнулся назад, тяжело вздымая грудь и широко раскрывая глаза. Обито увидел, как мокрое пятно расползлось на штанах Какаши и вздрогнул. Отвращение и голод смешались в его желудке. “Отойди от меня нахуй!!” – прошипел он, ненавидя отчаянный тон своего голоса. Подушки дивана были грязными от спермы, белая крапчатая линия велась между их телами. Взгляд Какаши проследил за ней и, наконец, упал на лицо Обито, ошеломлённое, уязвлённое и испуганное. Обито начал искать что-то, до чего смог бы дотянуться — в данном случае пластиковую миску. Показателем состояния Какаши было то, что он вообще не увернулся от броска, а только вздрогнул, когда миска ударила прямо между его глаз. “ОТОЙДИ!!”