Диплопия

Обито почувствовал резкий удар. Потом свет. Потом звук. Потом жар. Рука Какаши глубоко врезалась в стену рядом с его головой, светясь и визжа от электрической энергии. Стена прямо у его виска горела и прогибалась, и эта сине-белая мощь потрескивала. Рёв голоса Джонина затонул под ударом его нагруженного энергией кулака, молниеносный визг чакры и звук самого столкновения отразился в костях Обито, как гром. Интенсивность вспышки ошеломила его до потери дара речи; это было похоже на то, как обливают ледяной водой, резкий толчок, который останавливает все движения, останавливает все мысли. В этой ярости Какаши едва ли можно было назвать человеком, только огромным ужасным существом, по сравнению с которым на какое-то время Обито почувствовал себя маленьким и обнажённым. Это чувство было мимолётным, появилось на секунду и исчезло в следующую. То, что расцвело после этого, было совершенно новым ощущением; это был пьянящий, странный жар, который пронзил его кости, вызывал взрывы внизу живота и распространялся по конечностям. Это было похоже на– Рука Какаши почти полностью вошла в стену в нескольких миллиметрах от уха Обито. Из этого отверстия резко поднялся запах пороха и горелой крови, исходящий от разрушенных защитных герметиков. Остаточное электричество пробежало по щеке Обито уколами, жаля и покалывая. Его зрачки сузились на свету, а затем сразу же от адреналина расширились; тьма стала яркой, блеск Райкири ослеплял. Многие видели именно это перед своей смертью. Это было чистое чувство, упрощённое и по своей сути биологическое. Сильное, ужасное, живое. Жар теперь стал живым существом на щеках Обито, согревая его горло, словно первый огненный поцелуй. Какаши был насилием, воплощённым в плоть, он был в пространстве Обито, настолько близко, что его ноги были вынуждены раздвинуться, чтобы вместить Какаши. И шум и гром раздавались эхом, эхом десятилетий сдерживания, недокормленный зверь победил. "Вот, кем ты являешься," – резко сказал Обито, сглатывая и криво улыбаясь. "Убийца. Мусор. Так сделай же это, ёбанный трус. Заставь меня истекать кровью." Бёдра Обито слегка напряглись, неуловимое препятствие от любой мысли о побеге. "Сделай это," – сказал он, умоляя и приказывая, прося об этом, как и в тот день на поле боя. Ему хотелось вылезти из своей кожи, оставить её позади и стать чем-то совершенно новым. А сейчас, он мог только поднять подбородок и преследовать неуловимый воздух тонким, прерывистым дыханием, наполовину перехваченным острой, как бритва, тяжёлой дышащей пастью Какаши. Призрак смерти надвигался, тёмный и абсолютный, и Обито приветствовал его. Он чувствовал, как его пульс стучит в ушах – в животе – даже ниже, и он чувствовал жар, словно неумолимый ад, проникающий в него везде, где тело Какаши соприкасалось с его собственным. Спина Обито инстинктивно выгнулась, – это было похоже на падение на меч, простое и быстрое. Ближе, ближе. – даже мечты разваливаются – Голосом, сиплым от мучительного давления на горло, он прохрипел, "Закончи всё." "Закрой свой ёбанный рот," – проворчал Какаши, сильнее приблизившись и скривив губы. Бёдра Какаши давили между его ног, тесня его к стене и прижимаясь к нему. Туман отступил, и в комнате, которая должна была быть холодной из-за приближающейся зимы, внезапно заклубился пар. Его пронзил прерывистый вздох удивления, который мгновенно превратился в рычание с открытым ртом. Мысли Обито были– Где— Он в бреду подумал: разве кто-нибудь слышал о таком Учихе, который был бы чувствителен к огню? Обито, ты действительно придурок. Потому что он и вправду горел — перегревался — и был почти ошеломлён от ярости и смущения. И боли; пульсирующей боли, которая вонзала зубы глубоко в его тело. Он знал эту боль, узнал её после того, как умер под теми камнями. На протяжении многих лет это случалось лишь изредка, его подталкивало подростковое любопытство и доводили до готовности проститутки, решавшие отработать свои деньги. До сих пор это ощущение было связано с тем скудным и разрозненным опытом, который он имел с женщинами за свою жизнь. Но сейчас это было хуже, чем когда-либо в прошлом. В эту ночь он был живым и бурлящим, огонь пылал внутри него, становясь горячее с каждым быстрым ударом его сердца. Судорог должно было быть достаточно, чтобы рассеять тупик, в котором они находились, но его тело выдержало их, претерпело. Его бёдра отодвинулись назад, дёрнулись вперёд и сквозь слишком тонкий халат задели грубую ткань чужих штанов. Воздух превратился в диссонанс прерывистого дыхания, коротких резких ругательств и слишком сильной хватки рук. "Ах—хх," – прошипел Обито. Тело ныло, и он злился на себя за это. В глазах у него помутнело, дыхание стало резким и сдавленным. И боль утихла, перейдя в более простую интенсивность. Такую, за которой гонялось тело, не задумываясь. Автоматическую. Аномальную - Позор для клана Учиха, не достойный продолжать род— Макото, ты ведь знаешь, он уже должен был пробудить их. Уже слишком поздно, возможно, он никогда— Ты больше не имеешь права называться моим сыном. Ты ниндзя, недостойный этого. Ох, папа,—если бы ты мог увидеть своё маленькое разочарование сейчас. Какаши толкнул его, словно пытаясь ударить всем своим телом. Он был похож на кулак; тугая, свернувшаяся энергия, напряжение, твёрдость ( твёрдость ) прижала Обито к стене. "ЗАТКНИСЬ," – проревел Какаши, брызгая слюной и сверкая зубами. "ЗАТКНИСЬ," повторял он снова и снова, ударяя по чему угодно, только не по лицу Обито. Ты делаешь всё неправильно, хотел сказать Обито, яростно царапая руками челюсть Какаши, его грудь и неподвижную жестокую руку. Я хотел, чтобы ты убил меня побыстрее. Не это. Я не просил об этом. Его ноги прижались к твёрдым костлявым углам бёдер Какаши. Ему хотелось бы сказать, что это была обычная хватка за нападавшего, необходимая, чтобы приблизить кончину. Но ухмыляющаяся, ненавидящая себя часть его сознания быстро вмешалась: смерть просто не двигалась в том ритме, в который они вошли. Жаждущий смерти человек не чувствовал бы такой потребности в своем паху, болезненно-дрожащей твёрдости, которая хотела двигаться вперёд, тереться, толкаться и проникать. Это было совсем не то, чего он хотел. Однако его тело отказывалось останавливаться. "Ударь меня," – прошипел Обито, злоба кипела сквозь зубы. Он яростно дёрнулся, вкладывая в это движение всю свою силу, но Какаши оцепенел. "Убей меня, ублюдок, ДАВАЙ!!!" Ему нужно было закричать во весь голос, чтобы как следует задеть Какаши, со всей желчью, которую он заслужил. Ему нужно было оторвать руку от его горла, укусить в ответ, огрызнуться и отомстить. Именно тогда, в лихорадочном отчаянии разума, Обито протянул руку между их упорно переплетёнными телами. Он проигнорировал тёплый стояк, который деформировал штаны Какаши (он не будет об этом думать, не будет; трение между ними должно быть было какой-то ужасной хитростью) и потянулся чуть ниже. Сквозь синюю ткань, под этим твёрдым, настойчивым выступом, он почувствовал изгиб яиц Какаши своей рукой. Обито оскалился и зарычал, чувствуя ярость, равную ярости животного, которое удерживало его. Он сжал ладонь. Реакция была незамедлительной; Какаши тихо вскрикнул и толкнулся в руки Обито, вздрагивая, как будто эта карательная хватка потрясла его до основания. Предплечье Какаши соскользнуло с горла, рука упала на грудь, расправив край халата до пупка. Внезапный порыв воздуха должен был быть приятным для изголодавшихся лёгких Обито. Вместо этого он царапал ему горло, разжигая огонь внутри, как может только кислород. Обито громко выругался, корчась– отойди, подойди ближе, отойди –всего было слишком много, он был слишком обнажён, между его ног был мужчина. К нему прижимался мужчина, Хатаке Какаши, двигаясь, толкаясь. Словно не зная, куда их деть, Какаши протянул руки по обе стороны от тела Обито. Одна прижалась к стене над плечом, держась за обгоревший, сломанный край штукатурки вокруг дыры. Другая была рядом с покачивающимися бёдрами Обито, и он почувствовал, как тепло от руки прожигало оставшуюся часть его халата. Обито мельком взглянул на пространство между ними и увидел небрежное соединение их тазов, бессвязные рывки и толчки, ритм извиваний, который усиливался и становился безумным. Он проглотил комок тошноты; его ноги выделялись бледным контрастом на фоне тёмных штанов Какаши. Он наблюдал, как будто находясь вне своего тела, как мышцы на бёдрах напрягались и сжимались, когда сталкивались с ногами Какаши. Какаши дёрнулся вперёд, и бёдра Обито задрожали. Его халат распахнулся ещё сильнее, и он был ошеломлён контрастом холодного воздуха и горячего контакта тела. Узел соскользнул, и он зашипел, когда ткань задела покрасневшую чувствительную кожу. Горячий и влажный даже через штаны, член Какаши прижался к его члену, настойчиво толкаясь, двигаясь вперёд, несмотря на сильную хватку Обито на его яицах. Обито вздрогнул. Его лихорадило, и он закусил губу, чтобы заглушить звук, нараставший внутри. Какаши прислонился головой к стене, его тёплое и влажное дыхание касалось шеи Обито. От звука вздоха и жара его член наполнился и запульсировал. Всё напряглось и заныло. Он толкался всем своим телом, как какой-то распутник, выдыхая кипящий жар в прохладный воздух, чувствуя то же тепло, исходящее от губ Какаши. И, ох, он жаждал этого; освобождения от напряжения, ощущения соприкосновения плоти. Всё было новым, таким новым. То скудное желание, которое он, возможно, чувствовал в прошлом, было ничем по сравнению с той цепкой жаждой, которая теперь тянула его. Разъярённый на себя, но беспомощный против волны этой извращённой потребности, державшей его в плену, Обито откинул голову назад. Одна рука впилась в синюю ткань футболки Какаши, а другая — исследовала по своей воле, поглаживая вверх стоящее возбуждение Какаши, а затем вниз, уже вместе со своим членом. Сделав это, Обито вздрогнул, его живот напрягся. Его зубы выпустили нижнюю губу и, почти рыдая, он застонал. Обито почувствовал, что проигрывает. Он что-то терял, когда вскрикивал скорее от возбуждения, чем от ярости. Он делал что-то непростительное каждый раз, когда встречал бёдра Какаши своими. Он не должен был дрожать, не должен был поддаваться рукам Какаши, когда они залезли под его халат, чтобы схватиться за воспалённую кожу. Короткие ногти впились в его спину и бока, в отчаянии вцепились в напряжённые бедра Обито. Ему была предоставлена краткая отсрочка, пока Какаши агрессивно возился со своими штанами, но она закончилась в течение одного быстрого вздоха. Небольшая, отдаленная часть его сознания запаниковала, почувствовав, как чужой горячий, покрасневший член проходит мимо его пальцев и влажно скользит по его собственной твёрдости. Это было сладкое и опустошительное поражение – сжать их оба, сомкнуть в разрушительной хватке. Его тело напряглось, дыхание стало быстрее и быстрее. Воздуха всё ещё не хватало, но Обито беспокоился всё меньше и меньше. Какаши держал его близко, его хватка и настойчивость были безжалостны. Спасения не было. Дыхание было обжигающим на его шее, влажный и горячий рот Какаши был открыт. Голова Обито наклонилась в сторону, позволив провести по своей шее губами. Безрассудно, он допустил и движение языком и почувствовал это искрами на своей коже. Что ты делаешь со мной, подумал он несчастно, резко задыхаясь. Кем, чёрт возьми, я стал? Долгожданная пелена смерти полностью рассеялась, сменившись пьянящей пульсацией, охватившей их обоих. Член Какаши прижался к ладони Обито, к члену Обито, толкался к плоти, плоти, плоти. Воздух между ними наполнился запахом возбуждения. Какаши издал сломанный звук около его шеи, и влажное прикосновение языка внезапно сменилось острыми зубами. Первый укус был бензином для пламени внутри, и когда Какаши прокусил кожу, Обито запылал. Стон перерос в хриплый крик. “ААААахннн--” Его спина снова выгнулась, перед глазами заплясали искры, он истекал кровью, но прижимался ближе к этой острой, злой боли и позволил ей овладеть им. Сильный импульс влажного тепла охватил его руку, внезапно облегчив их движения. Обито не мог сказать, было ли это от него самого или от Какаши, но между его пальцами теперь скользило, позволяя ему усилить хватку и ощущения. Они вместе приближались к точке невозврата. Но почему– Обито проигрывал – Стоя на краю обрыва, человек испытывает инстинктивный страх. Природа наполняет нас адреналином, без слов крича о том, что здесь кроется смерть, здесь кроется неизбежный вред. Все существа шарахаются от этого края, чувствуя, как один лишь вид обрыва вызывает головокружение и тошноту. В животе Обито заныло, когда боль от укуса Какаши утихла, и чёткое осознание прорезало эту безумную дымку. Никакой камень не завершит это падение. Внизу не было воды, в которой можно было бы утонуть. Была только пустота, бесконечный спуск, который собирался разорвать его на части, пока ничего не останется. Он ненавидел. Так сильно. Он– “Мхх, oхх…” Он почувствовал, как тонкая струйка крови пробежала по его ключице, когда она ускользнула от горячего рта Какаши, мимо его языка. Она смешалась с потом на его теле, со слюной на коже. Ноги Обито дрожали от усталости, цепляясь за бёдра Какаши с пугающим упорством. Это было безумно. В его животе расцветало что-то ядовитое, лихорадочная болезнь, которая теперь проникала в каждую клетку. (Он чувствовал себя отвратительно. Он чувствовал себя невероятно хорошо.) Он больше не узнавал свой голос, не мог его различить среди странных звериных звуков и стонов, поднимавшихся в воздухе между ними, дополняя скользкий влажный звук их членов, двигающихся друг против друга. Какаши придвинулся невероятно близко. Какаши, который был вокруг него, как проклятие, как якорь, тянущий его вниз, толкающий его за край, навстречу гибели. Какой ужас, какое долгожданное облегчение он почувствовал, когда рука Какаши оттолкнула его собственную в сторону. Неуклюжая, цепкая, новая ладонь взяла на себя хватку, которая неумолимо вела их к гибели. Хорошей идеей было уступить, туманно подумал Обито. Конечно, это было менее унизительно, чем двигаться самому. Теперь он мог позволить своим глазам закатиться, оседлать волну нарастающего напряжения, которая сжимала его яа и заставляла бёдра двигаться по инерции. Он позволил этому случиться с ним. Хватка Какаши, грубая от мозолей, судорожно сжалась. Их темп перешёл с безумного на отчаянный, и Обито почувствовал, как его последнее сопротивление было сломлено. Оргазм поразил его внезапно. В глазах его побелело, звон раздался в ушах, слабые приглушенные звуки его собственного сердца и задыхающийся голос — всё исчезло. Он ослеп. Он стал глухим. Он был чистой вибрацией; свет, сила и шокирующее, ужасное удовольствие. Обито больше не знал, был ли это шёпот или крик. Всё, что он знал, это огонь, жидкое тепло, оно пронеслось сквозь него и поглотило его целиком. Беспомощный, он упал в пропасть. В ожидающую пасть пустоты. Он был парализован на бесконечное мгновение, заперт в цикле приступа удовольствия. Его тело дрожало, а шея горела там, где рот Какаши продолжал яростно кусать, оставляя синяки на и без того израненной плоти. Он вздрогнул против безжалостной руки, постепенно рассыпался, пока его мысли полностью не опустели, тело не перестало чувствовать – не столько человеком, сколько каким-то подлым, инертным существом. — – - Он приходил в себя по частям. Сначала почувствовал своё тело, части которого всё ещё были горячими, болевшими от угасающих импульсов рассеивающегося тепла. Затем постепенно вспыхнули мысли, сначала предательское смутное удовлетворение, которое тут же вытеснил ужас. Их тела распутались с громким звуком, который заставил бы Обито с отвращением скривить губы, если бы он не трясся, растерянный, после того, что они сделали. Холод пронёсся между ними, когда они отдалились, словно когтями вырывая парящее тепло. И осознание прорвалось сквозь дымку. Это было более неприятно, чем то, что сейчас остывало, холодное и липкое, на его бедрах. Что он только что натворил? Что они только что натворили? За этим последовала волна тошноты, настолько сильная, что он почти мог её услышать, словно пронзительный звон в ушах. Его желудок сильно сжался, но рвота не последовала. Ноги наконец подкосились, и он упал на пол. Долго, мучительно долго Какаши стоял во мраке над ним и выглядел таким же потерянным, как и Обито. Он выглядел нелепо: размякший член лежал на расстёгнутых штанах, как будто он не знал, что с ним делать. Его глаза были широко раскрыты, выражение лица было нечитаемым. Обито наблюдал, как глаза Какаши скользнули по его телу, осматривая его перекосившийся халат, его босые ноги, знакомые пятна. Кровавый укус. Ему показалось, что он услышал, как у Какаши перехватило дыхание. Внезапно Какаши полностью замер. Одним резким движением повернулся к Обито спиной и ушёл по коридору. Глаза Обито смотрели на него с соколиной остротой, так пронзительно, словно могли содрать с него кожу и найти объяснение прямо под плотью. Какая-то испуганная часть Обито хотела окликнуть его, сказать что-нибудь – не оставляй меня – куда ты идёшь? – что-нибудь опасное и глупое. Но он молчал и с каждым медленным вздохом чувствовал, как покрывается льдом, как горячая искра замерзает в остром, жестоком гневе. Он просил – умолял – о смерти. Он не просил об этом, об огне, похоти и этой чудовищной перемене, внезапно вспыхнувшей между ними. Он не просил, чтобы его кожу пронзили клыки, чтобы его тело бездумно отреагировало. Он точно не просил о сохраняющейся слабости в конечностях, которая пыталась успокоить его, даже когда он кипел. В нескольких метрах от него дверь в спальню Какаши щёлкнула, и звук эхом разнёсся по тёмной квартире. Обито было холодно. Он был растрёпан, растерян и не понимал, что произошло. Почему этот мир поместил его в такое ужасное замешательство, когда всё, о чём он просил, — это пустота. Он знал только одно. Ни один из них этого не переживёт. Он позаботится об этом. Жилетка Какаши лежала, забытая на полу, и ответ расцвёл в сознании Обито, словно гниющий цветок. Шея болела, он потянулся к куртке и открыл ближайший карман. Вытащил клинок, тщательно заточенный его владельцем, и сунул в рукав. Обито вернулся туда, где первоначально упал, и направил свой злобный взгляд на стену напротив, чтобы переждать ночь. Он заплатит за всё своей кровью.