Позвонки

      Глухота.       Тишина, окутывающая с ног до головы тяжёлым, тёплым одеялом. Настолько тяжёлым, что, кажется, он начинает гнуться к полу всё сильнее. Раньше парил где-то в небе. Где-то в невесомости, подобно железным птицам. А сегодня гнётся к полу. Почти что от него не отлипает.       Он парил слыша звуки.       Слыша музыку и шаги. А сегодня он где-то в тишине, согнувшись в три погибели. Кажется, из него кто-то выбил дух. Кажется, его опять сломало. Кажется, он опять вспомнил всё, что болело до. И наступила глухота.       Глухота такая, что неспокойно.       Глухота такая, что разрывает на куски, подобно осколочной гранате.       Чимина рвёт опять, а он лишь мычит. Ведь где глухота, там её верная подруга — немота.       Он больше не слышит.       Ничего не слышит.       Только биение почти живого сердца, в которое воткнули слишком глубоко острый нож. Чимину кажется, что ещё чуть-чуть, и он захлебнется собственной кровью. Она будет выливаться у него из рта, такая красная. Такая алая. Такая чистая, что не верится, что она его. Чимин надеется, что хотя бы умирать он будет чистым, если вдруг его решат добить словами острыми, которые он услышит даже будучи глухим.       Ничего не слышать порой хорошо.       Порой сладко до привкуса карамели на языке, где всегда почему-то по утрам горчит. А сегодня это дурацкое ощущение прибивает его руки и ноги к полу огромными такими гвоздями, как Иисуса к деревянному кресту. Сегодня он не сопротивляется, потому что глухота заставляет тонуть.       Тонуть в себе.       В чужих словах.       В чужих глазах.       В моментах, которые не отмотать назад.       Ему бы забыть, а он тонет в этом море, так и не находя свой спасательный жилет. Нет поблизости ни бревнышка, чтобы вцепиться в него ногтями в желании выжить. Нет ничего, что могло бы его спасти. Нет ничего на свете, что стерло бы этот голос с подкорки мозга. Он будто въелся. Записался на старую, потрепанную плёнку.       Кроет.       Бесконечно кроет.       Так сильно, что не хватает сил даже спать. В глухоте спать страшно. Страшно, что он не услышит самого себя. Сейчас он только эфемерно ощущает какой-то противный звон. Дьявольские проделки. Всё это — дьявольские насмешки над ним. Дьявол внутри него сидит, смеясь, на троне. А смех его — громкий звон, что Чимина до слез солено-горьких пугает, не давая спать.       А на языке вкус.       Вкус, от которого, кажется, не избавиться теперь, как и от голоса, мурчащей интонацией шепчущего все одно. Вкус на языке перекатывает как капельки дорогого французского вина. Оно ведь тоже красное. И тоже ведь горчит с непривычки.       Чужая кровь на языке сначала ведь горчила.       Отдавала табаком и чем-то по-настоящему дерзким. А после прошествия нескольких часов резко сладость. Резко полный вкус. Будто бы раскрылся весь букет. Ну прям как у вина. Стало горько-сладко. Стало пахнуть не кровью, а чем-то по-настоящему привлекательно-родным. И на языке фантомное желание попробовать ещё хоть раз. Хоть раз ещё вкусить.       Чимин не вампир, но высосал бы из чужой артерии всё до миллилитра.       Всё, что мог бы предложить чужой организм. Забрал бы всё, наконец насытившись. Наконец ощутив эту сладость кислую. Сладость красную, запретную для всех людей на свете. Но Юнги он бы этим точно, наверное, убил. И это приносит удовлетворение. Реальное желание забрать то, что приносит кайф, и заодно все проблемы умертвить. Чимин ещё не понял, но начался обратный отсчёт до невозврата.       Стрелки побежали спринт.       Пустились в ход.       Мысли навязчивые его обхватывают. За шею держат. Душат до синих пятен. А он задыхается без возможности кричать. И главное он всё-таки теряет. Главное он упускает. В своих конвульсиях предсмертных он думает лишь об одном. И в голове голос лишь одного. Чимин ненавидит его до алых пятен перед глазами, но почему-то думает о нём слишком много. Почему-то голос его слышит чаще, чем свой собственный.       И не замечает, что его абсолютный слух привык.       Не раздражается совсем. Будто всё стало привычным и простым. И ненависть стала родной настолько, что он с ней в обнимку спит холодными ночами.       Ему бы обрести слух обратно.       Выбраться из этой глухоты.       Вырвать гвозди из собственных конечностей, чтоб снова встать и жить как прежде.       Он сломанным быть привык. Он знает, как себя чинить. Но почему тогда в этот раз сложнее, чем всегда?

***

      Он не ночевал в общем доме. Убежал.       Убежал туда, где можно вздохнуть спокойно.       Убежал туда, где нет лишних и не нужных ему сейчас.       Но от ответственности ему точно не сбежать. Потому встаёт по первому звонку будильника, будто не спал совсем. Хотя, может, так оно и есть. Приехал в свою пустую, одинокую квартиру в пять утра. Заснул, а после будильник в семь утра. Встал, опустив ноги на холодный пол. И тяжёлый вздох эхом разнёсся по огромной дорогой квартире.       Чимин ненавидит эту квартиру.       Ненавидит общий дом.       Ненавидит одиночество.       Ненавидит лишний шум.       Сбежал, не подумав, что от себя ему точно не сбежать. От себя ему не спрятаться. От себя даже во снах не сбежать.       А потом встаёт на беговую дорожку. Будто его это спасёт. Будто искусственный бег сможет унести его куда-то далеко. Всё искусственное. Всё пресное. Всё ненужное. Чимин чувствует себя ненужным. Таким чужим. Инородным. Будто лишняя деталь, вроде не мешает. А вроде нафиг вообще нужна?       Палец давит на кнопку плюс, а дыхание ускоряется. Он бежит. Бежит, а сам жалеет, что не может бегать как все нормальные люди на улице и по утрам.       Вот она, расплата.       Расплата за всё, чего он достиг. Он не может ходить куда-то в одиночестве. Он не может выйти из дома без охраны и чёрных очков на глазах. Расплата за всё то, чего он, по мнению Юнги, не достоин.       Дыхание ускоряется, а голос в голове опять пробуждается.       Опять повторяет свой монолог, не требуя ответа.       Чимин лишь сжимает зубы ещё сильней. Ещё чуть-чуть, и раскрошит их к чертям. Бежит. Бежит. Не слышит звонка телефона. Не слышит вообще ничего, пока с ритма не сбивается. Пока чуть ли не падает, пока в своих мыслях пропадает.       — Да будь ты, сука, проклят, Мин! — бьёт по держателям по бокам. Бьёт со всей яростью ладонями. Бьёт так сильно, что, кажется, может всё сломать. Сломать бездушную машину. И ладошки начинают гореть огнём, будто сначала облили керосином, а после подожгли, чиркнув спичкой.

Ничтожество. Ничтожество. Ничтожество.

      Гул из голосов. Чимин злится. Чимин трет шею полотенцем, пока проверяет телефон. В общем чате пишут, что тренировка начинается раньше и, кинув взгляд на часы, он понимает, что пошло всё нахрен. Вот серьёзно. Репетиция начинается через пятнадцать минут, а он-то сегодня ночевал отдельно. Он-то сегодня поедет через весь Сеул на своей машине. Мелькает ещё пару сообщений, а после ещё одно. И Чимин даже замирает на парочку секунд. Рука немеет. А в тело будто бы вогнали железный прут.

«Он, наверное, даже не уходил из зала, надо же как-то лишнее сгонять.»

      И всё бы ничего. И всё бы нормально. Но вчерашние слова по затылку бьют как обухом.

Захлебнись в собственной блевотине.

      У Чимина всё внутри переворачивается. Всё внутри будто просится наружу. Желудок скручивает очередное сальто-мортале. И опять задыхается. Опять ловит панику. Телефон летит в стену.       Боль.       Больно.       Ещё один проворот ножа прямо в сердце. Опять кровь и красные глаза. Всё внутри будто перепуталось. Органы не на своём законном месте. Всё болит. И всё горит. Он даже не посмотрит, что ответили другие, потому что телефон об стену расколол, лишь бы не видеть только этого позора.       Хочется Юнги вопрос задать: «За что?».       Хочется спросить у жизни, за что наказывает. За что так больно. Но всё пустое.       Юнги просто мразь.       Юнги просто его ломает.       Юнги просто его выживает, чтобы он ушел.       Чимин обещал, что каждый день будет его ломать. А в итоге его самого за горло держат и пересчитывают каждую кость. Пересчитывают с намерением каждую из них сломать. Но он лишь голову выше поднимает и понимает, что не сдастся. Юнги не дождётся. Чимин сделает вид, что не задело, что не ранило. Что не больно. Он придёт и улыбнётся ему так, как никто и никогда. Он пережил травлю. Он пережил все, что только можно было. И с этим справится, пусть даже если придётся справляться с тем, кто тогда сам помог.       Чимин опаздывает безбожно. Он кидает взгляд на часы в главном холле и понимает, что от репетиции прошло уже сорок пять минут. И нет, он не кидается бежать сломя голову. Спокойно заходит в лифт, а оттуда прямиком в студию. Когда нажимает на ручку, чтоб дверь открыть, выдох делает и, натягивая улыбку, заходит в зал. Играет тихая музыка. Чимин сразу понимает, что это из прошлого альбома. Видит, что кто-то перед зеркалом оттачивает шаги, кто-то сидит посередине зала, а кто-то развалился на чёрном кожаном диване, стоящем возле стенки.       — Нууу надо же, кто соизволил явиться… — и опять этот голос.       Ощущение, что Чимин с ним и не расставался прошлой ночью.       Будто Юнги отсюда и не уходил, а Чимин не уезжал к себе домой.       Он лишь кидает сумку возле стены, идя к колонкам. Понимает, что музыку-то он включить не может. Телефон-то разбил. Тот лежит дома, разбитый об стенку крашеную. Мда. Сжимает губы, отключая музыку. И начинает параллельно разминать плечи.       — Эй, малыш Чиминни, расскажи, чем ты был занят, пока мы тут ждали тебя как верные псы, — Чимин умоляет себя не вестись.       Умоляет.       Буквально просит, идя к зеркалу, попутно сдирая тёплый свитер и бросая куда-то в сторону. Чимин старается не слушать. Старается просто разогреть мышцы, хотя, казалось бы, куда ещё-то. После ночного психа прошло не больше пяти часов. Он смотрит на себя в зеркало. А потом на остальных, что упорно стараются молчать и разминаются точно так же, как он сам. Только один человек лежит на диване и пускает острые иголки ему в затылок, жаля не то чтобы больно.       Чуть ощутимо только.       Но всё равно раздражает.       Всё равно бесит.       Всё равно хочется его задушить.       — Ты там за ночь язык проглотил? Скажи, что да, умоляю просто, чтобы больше не слушать твои вопли истерические, — насмешка. Такая открытая. Такая бесячая. И Чимину хочется выдрать этому идиоту, блять, глаза. Хочется кровь ему опять пустить. Хочется, чтоб он заткнулся навсегда. А все молчат. Молчат так упорно, но Чимин-то видит, что слушают.       Прислушиваются.       И никто свой рот не открывает, ведь Юнги, о, милый и добрый Юнги, их спас. Спас от злого и плохого Чимина. Вот рыцарь-то.       — Тебя так беспокоит мой язык, а, Юнги? Неужели фантазируешь ночами, ммм? — Чимин на него даже не смотрит. Просто тянет ногу на станке. Тянет до боли, чтобы не сказать лишнего. Чтобы не показать, что задевает. Что слова он все запомнил и не забудет никогда.       И пусть за него никто не заступается.       Пусть все молчат.       Пусть.       Чимин справится. Со всем справится, нужно только чуточку больней себе сделать, чтобы не думать о словах паршивца, что мнит себя Богом. Чимин готов. Чимин стерпит всё, но не смолчит. Он ранит так же больно. Он сделает Юнги еще хуже, чем тот ему. Он так сильно ненавидит, что это разъедает. Так сильно ненавидит, что готов себя ради этого чувства на алтарь жертв кровавых положить.       — Конечно фантазирую. Думаю о том, как ты берёшь и свой язык прикусываешь своими кривыми зубами, и откусываешь его. Знаешь, как кайфово представлять, что ты будешь всегда молчать? — зубы сжимаются всё сильнее. А он тянет ногу. Он прогинается в пояснице всё сильнее. Всё сильнее ради того, чтобы прямо здесь желчью не подавиться. Чтобы здесь только слезы ярости не пустить.       Он не может перед всеми слабым быть. Тем более перед этой змеёй, что на груди когда-то пригрел как родную.       — Цццц, а я-то думал, что тебе нравятся стоны, хён. Думал, ты особый ценитель… — говорит так, будто ему действительно жаль.       Он с Юнги цапается.       Он Юнги тоже задевает, а на душе так гадко.       Так кисло, будто туда залили желчь.       Чимину это всё противно. А он давит всё на одну и ту же травму. Всё на одну и ту же рану, что гноится уже вот-вот восемь лет. Чимин знает, что такое любовь, которая никому не нужна. Знает, что такое унижение перед тем, кого любишь сильно. Знает, как это больно. Поэтому давит на Юнги всё сильнее. С каждым ударом, нажатием больше сил прикладывает.       — От твоих бы мои уши в трубочку свернулись. Не представляю, кому только твой голос нравится… — и Чимина это тоже бьёт. Несильно. Но ощутимо. А на языке фантом чужой крови опять. Опять вкус горечи. Опять желание перекусить артерию чужую ко всем херам.       Пусть оно всё катится к чертям.       Чимин с ним рядом быть не может.       Чимин от него устал.       Юнги единственный, кто делает настолько больно, что не охота жить. Юнги единственный, кто даёт желание жить и бороться, а не существовать подобно тепличному растению, которое по факту даже не живёт, не видит солнца свет, не дышит свежестью апрельских дней. Чимину бы заткнуться. Чимину бы замолчать и с головой уйти в работу. Только он не может. Он почему-то равнодушно игнорировать Юнги не способен ещё с момента, как увидел в первый раз.       — А ты подойди, я покажу, чем нравится и кому, — это как дёргать сытого льва за усы. Вроде спит, вроде относительно безопасен. Но если что, то порвёт своими острыми зубами в миг, оставив только лоскуты. Чимин чувствует, что постепенно от него остаются только позвонки. Только кости, потому что Юнги его умело потрошит, разрывая на куски.       — Не боишься, что я тебя опять запачкаю? — и он допускает главную ошибку.       Чимин ошибается.       Чимин просто, совсем не подумав, облизывает губы, где была чужая кровь. Где были чужие быстрые прикосновения. Всё как в тумане. Его от ненависти тянет проблеваться, оставив на коленках синяки. Его от ненависти тянет опять разбить чужую губу в кровь. Но почему-то, даже ненавидя, он думает о том, что без Юнги живётся слишком скучно.       С ним больно, ненавистно.       Гадко, до желаний выскрести из себя ногтями всю грязь, что организм изнутри облепила.       Но без него всё пресно…       Без него почему-то нет красок.       Его хочется раздавить. Ударить побольнее. Сказать что-то такое, что на грани.       — Только если своими бездарными попытками меня задеть, поэт, — и слышит скрип. Это Юнги встал с кожаного дивана. Это он к нему идёт, а Чимин думает о том, что либо они сейчас подерутся, либо кто-то всё-таки проиграет в заведомо нечестной драке. Но времени думать нет, лишь потому что Юнги подходит слишком близко.       Он смотрит пристально. Глазами прожигает так, что, кажется, кости расплавит в миг. Чимину бы сказать что-то в пору, а он молчит. Молчит, потому что чужой взгляд по нему скользит отнюдь не мягко. Он скорее как бритвой режет. Оставляет мелкие царапины, что кровоточат и пропитывают его мозг навязчивым звуком голоса, что он слышал ночью накануне. Взгляд полосует как метательные ножи. Слишком быстро, а с этим одновременно слишком медленно. Чимин лишь тянет вторую ногу. Всего лишь ухмыляется, мол, говоря, что ему вообще всё равно. Только ведь знает, что это всё не так. Будь воля, то нацепил бы на себя тысячу одежек, а может даже не одну, лишь бы только Юнги не видел правды.       Правды, которую Чимин так старательно скрывал.       У него не трясутся руки. Не сбивается дыхание. Ничего.       Пус-то-та.       Ничего нет совсем.       Просто он позволяет врагу находиться рядом, пока остальные смотрят. Пока остальные здесь по факту лишь ненужные зеваки. Чимин ждёт, пока Юнги сорвётся. Ждёт, пока резьбу сорвёт и весь на него польётся.       Он мазохист, конечно.       Но теперь это дело принципа, унизить зазнавшегося безыдейного поэта.       Чимин, поворачивая голову к нему, ухмыляется. Краешек красивых алых губ презрительно поднимает вверх. Смотрит испытующе. Вызов гласный кидает, смотря в глаза. Глаза в глаза и напряжение, будто ходьба по оголённым проводам.       Не сложно.       И не просто.       Всё как есть.       Просто один другого хочет победить, а второй смотрит равнодушно. Указывает место, которого, по его мнению, Чимин достоин. Место где-то на самом дне самой глубокой впадины. Смотрит. Спокойно смотрит. Холодно. Так холодно, что вместо крови лед. Искорки бегают туда-сюда. И слов они не говорят.       Безмолвная борьба.       Безмолвные братья?       Нет.       Враги.       Хочется унизить. В грязь втоптать. Хочется заставить кровью истекать, а потом слизать всё с так похожего на кошачье лица. Хочется зубами исцарапать кожу щёк. Оставить шрамы, чтобы его было не за что любить. Чтобы его ненавидели ровно так же, как и самого Чимина.       — Нравится? — тихо. На грани слышимости. Но он знает, что Юнги слышит. Он слышит всё, что говорит Чимин.       Всегда.       А может по губам читает. Может, выучил уже, что тот своим ртом изрекает. А Чимин издевается. Намекает на свою позу. На то, что Юнги его препарирует взглядом. Разрезает кожу.       Лезет в самые затаенные места.       Сует свои руки туда, где Чимин другим шариться не позволял. Он ему грудную клетку вспорол и схватился за комок, что жизнь в себе хранит, качая кровь по кругу, туда-сюда. Он этот комочек жмёт. Сжимает будто виноград спелый, сочный для вина. Как Челентано по нему почти ногами ходит, пока Чимин позволяет.       Хрен пойми почему, но позволяет.       И всё это бред сумасшедшего желания. Всё это пора кончать.       Юнги его ногу со станка с лёгкостью снимает, лодыжку беря в кольцо своих огромных рук. На плечо кладёт ногу. Тянет. Чимина тянет. У Чимина связки чуть болят от такого растяжения. Мышцы будто обливают кипятком. Они ещё чуть-чуть и порвутся. Будто ещё чуть-чуть, и Юнги нахрен лишит его карьеры. Стоит лишь чуть сильнее надавить. Но Чимин терпит. Сжимает зубы и вида не подаёт, лишь смотрит исподлобья.       — Ничего отвратительнее не видел, — и, как доказательство, взглядом указывает на то, что ладонь едва-едва обхватывает кость ноги.       Ком под горлом.       Ком такой, что хочется выблевать.       Будто кто-то ему в горло затолкал кусок шерсти. Будто кто-то специально над ним измывается.       Его тошнит.       И голова кружиться начинает.       Он думал, что никто не заметит, что у него всё ещё есть лишние килограммы грязи. А Юнги опять и везде лучше всех. Опять и везде отличился. Своим взглядом разглядел. Чимин чуть сгинает ногу, на которую опирается, и намеренно высокомерно смотрит, мол, говоря, что ему не больно, что ему вообще всё равно на какие-то там слова, вылетающие из чужого рта.       — То есть ты по утрам в зеркало не смотришься? — так игриво. Так просто, будто это всего лишь флирт. Всего лишь шутка. А Юнги даже это не трогает. Будто он из льда и только. Ему на всё вообще всё равно. Он и к нему-то цепляется, наверное, от скуки.       Он для него несерьёзно, на пару раз.       А для Чимина его слова — иголки для лоботомии, что проделывают дыру прямо в черепе.       — Меня не заботит моя внешность, а ты за неё только и трясешься. Может, в глубине сознания ты понимаешь, что кроме как за это тебя любить не за что, м? — и наклоняется чуть вперёд. Тянет ещё сильнее. Тянет связки ещё сильнее.       Чимин думает, что ещё чуть-чуть и, возможно, он их порвёт специально.       Но он терпит. И ухмыляется чужим словам, будто внутри опять не взрыв. Будто внутри опять не яд токсичный, что замёрз давно и жжется холодом своим.       Он притворяется.       Старается всё скрыть от чужого взора. Старается не думать о том, что Мину подошло бы быть психиатром. Ему бы точно подошло, потому что он взламывает чужое сознание без помощи каких-либо чит-кодов.       — Тебя так волнует, что меня никто не любит… Это так мииило, хён. Только тебя-то на самом деле кто любит? Такого токсичного, грубого, манипулятивного, жестокого, холодного и злого? Если ты думаешь, что мы так сильно отличаемся, то ты ошибаешься, — теперь его очередь поддаваться.       Теперь его очередь говорить то, что другому неприятно как на ране соль.       И удовольствие по венам растекается. Впрыскивается особо маленькой дозой, когда он видит в чужих глазах что-то непонятное. Чуть мелькнувшее и сразу исчезнувшее, как мираж в сухой пустыне.       Будто всё — иллюзия и не больше.       Будто всё лишь привиделось.       Но Чимин видел. Как бы Юнги ни старался прятать всё за маской, он за годы ненависти изучил его по лёгким движениям.       — Я хотя бы не играю на камеру. А ты как порнушная актриса, таланта играть нет, но пытаешься всеми потугами казаться тем, кем не являешься. Милый и сахарный аж до скрипа в объективах, а в жизни токсичный, недолюбленный, ненавистный всем дистрофик, — это как шипение змеи. Успокаивает бдительность тихим звуком, а на самом деле несёт в себе сигнал сос, мол, беги.       У Чимина опять плёнка перед глазами, только моргни, и слезы потекут. Всё размыто, и чужие глаза кажутся чёрными омутами.       И опять Юнги почему-то попадает прямо в цель.       Опять почему-то ранит.       Неужели у него столько удачи, что из раза в раз бьёт правильно, как по старому, с ветхими страницами учебнику. В какой раз внутри него взрыв и звон колоколов, что предвещают бурю, почти цунами?       Единственное, чего он в этот момент хочет, — так это дотянуться своей ногой до идеального лица, которое будто делал ленивый скульптор, сглаживающий все острые углы, и разбить его до крови. А потом эту кровь всю слизать, заставив Мина от боли скулить-рычать как побитого недозверя. Хочется разбить всю самоуверенность обо что-то настолько же хлесткое и острое, как его собственные слова.       Чимин отводит глаза в сторону, усмехаясь. Будто потешается над глупым самим собой. Будто сам разочаровывается в очередной раз, не будучи очарованным.       Всё это похоже на теннис, один ударил — другой отобьёт.       И так по кругу.       А Чимин иногда отбить не может, просто потому что…       Потому что?       Потому что, наверное, он и правда играет не ту роль не в том кино. И правда порнушная актриса без всякого таланта.       Чимину на глаза попадается Тэхён. И в голове сигнализация мерзким звуком звенит. Вот он. Идеальный весь. И любят его все. И поклоняются. И никто ведь не считает, что он какой-то не такой, в отличие от Пака. Чимин на него смотрит, а внутри будто кто-то сыплет соль и хлещет йод на открытую, огромную такую рану.       Внутри тысяча вопросов и ненависть.       Ненависть по отношению к себе, потому что, что бы он ни заливал Юнги, тот прав. То прав во всем. Чимин — всего лишь лишний и последний. Всего лишь ненужный и неидеальный по меркам всех вокруг. Чимин правда понимает, почему Юнги любит одного, а второго искренне и с желчью ненавидит. Правда понимает, но это его раздирает как звери мясо на куски.       Всё это как приговор следует за ним везде.       Сравнения. Вечные сравнения.       Чимин, в отличие от Тэхена, не имеет такого голоса.       Чимин, в отличие от Джина, не такой красивый.       Чимин, в отличие от Чонгука, не такой харизматичный.       Чимин, в отличие от Юнги, не такой талантливый.       Чимин, в отличие от Хосока, не номер один по танцам, хоть и мог быть звездой балета.       Чимин, в отличие Намджуна, не такой прямолинейный.       И везде сравнения. По сравнению с ними он — пустое место и потраченные зря надежды.       — А я понимаю, почему он любит Гука… — и поворачивается с этой усмешкой на губах. Он Юнги с другими тоже равняет.       Делает то, что ненавидит сам.       Делает это не для того, чтобы нажать на безответную любовь Юнги. Делает ради того, чтобы тот понял всю прелесть сравнений. Понял, каково оно, когда тебя равняют с кем-то. Каково оно, когда ты для остальных — нормально, но кто-то лучше.       Чимин привык.       Чимину больно, но он привык.       А Юнги… Может, он и кричит, что Пак нарцисс, но сам не лучше. Так сильно похож на того, кого ненавидит, что смешно. Они почти что одинаковые. Почти что близнецы. Они вдвоем и вместе — коктейль для демонов, что жаждут гордости и грехов. Для них это все пахнет сладкой карамелью и темным шоколадом.       — Оба такие идеальные. Смотришь, а самому больно от того, как сияют… — он это говорит, а у самого в горле ком. Говорит, а сам себя в сравнение с ними ставит. Не только Юнги опускает, но и сам себя ставит с ним на одну ступень. И пусть где-то плачет гордость, уязвленная, разбитая, как стекло. Но Чимин привык становиться себе на глотку.       Перетерпит, задыхаясь в агонии врага.       — Тебе идеальным не быть, — Юнги кидает. И в этой фразе столько яда. Отравиться можно даже не испив. Можно интоксикацию словить, вдохнув всего лишь раз. А Чимин только лишь кивает.       Он все понимает.       Но он хотя бы из себя другого не делает. А Мин ради Тэхена изворачивается, он перед ним настоящий и фальшивый. Он перед ним такой, какой есть, но чуть приглажены шипы. Он с ним не такой острый, как со всеми. Не настолько груб. И не спорит даже, когда Тэхен суется не туда. Он перед ним как щенок, и не дай Бог кому-нибудь узнать, что Чимину он желает смерти, когда наедине. Чимин на камеру играет, а Юнги играет в жизнь.       Все это — участь фальшивых игроков.       — Я бы тоже Гуку дал… И стонал бы точно так же, как Тэхен, а может даже громче… Я бы ему всю спину разодрал до крови, только потому что он выглядит как Бог, — Чимин не слушает Юнги.       Слышит, но не слушает.       Параллельно.       Если взялся давить на больную рану, то нужно без остановки. Надо так, чтоб не было возможности передохнуть. На секунду расслабить мышцы. И своими словами он давит. Заставляет Юнги смотреть на него безотрывно. И видеть что-то, что никогда не видел раньше. Чимин опять голову с ленцой лёгкой поворачивает и опять смотрит в глаза. А потом ногу убирает, потому что хочется подобраться ближе. Хочется быть на расстоянии чужого выдоха и собственного вздоха.       И так по накатанной.       — Я понимаю, почему Тэхен с ним… Он такой другой. Он милый и властный. Он светлый и темный. Перед ним хочется встать на колени и, открыв рот, смотреть на то, как возвышается, — он с этими словами делает маленький шажок. Говорит вкрадчиво. Тихо. На грани слышимости. Если что, никто и не услышит, кроме того, кому эти иголки предназначаются по направлению прямо к сердцу черствому и почти что каменному. А Чимин видит, что там блестит злость как рубин. Такая же алая.       Красивая…       — Хочется встать на колени и принять его сантиметр за сантиметром, прогиная спину. Хочется кричать до сорванного голоса, пока он обращается с тобой как с куклой, — и ещё шажок. Чимин говорит, а у самого печет. Только не от картинок перед глазами. А от злости, которую он испивает по глотку. Она на вкус сладкая и перченная одновременно. Белый перец и тростниковый сахар.       Печет.       Чимин смотрит, соблазняет на что-то, чего сам не понимает. Но чужие эмоции на вкус как сладкое шампанское с ванильным вкусом. От алкоголя горько, чуть кисловато. От запаха ванили сладко, почти что приторно. А пузырьки язык в предвкушении соблазняют на ещё один глоток.       — Его улыбка такая чистая. Такая невинная. Он всегда в хорошем настроении. Он всегда с огоньком в глазах. Посмотри только на него… Послушай, как он смеётся… — и ещё шажок. И вот они грудь к груди.       Оказывается, Юнги дышит часто-часто.       Так быстро, что Чимин не успевает подстроиться. Вот он, тот самый момент, когда только подтолкни, и прольётся кровь рубиновая. Вот момент, когда глаза чужие черные настолько, что кажется, будто зрачок — это тарелка.       — Я бы позволил ему все на свете, потому что он даёт почувствовать себя любимым. Я бы делал ему минет каждый день просто ради того, чтобы получить одобрение от такого, как он, — шепотом на ухо. Чимин чуть задевает губами мочку. Обдает горячим воздухом и видит, как по чужой шее бегут мурашки. Видит, как Юнги дышит. Слышит хрипы как перед смертью.       Ледяная маска дала трещину, и Чимин наконец-то видит чужие эмоции.       Искушается ими.       Как будто что-то греховное заставляет сердце биться чаще. Близко. И чужая злость и сжатые кулаки так сильно льстят, будто он лично выиграл Олимпийское золото. Будто он лично встал на пьедестал. Ладонь оказывается на его затылке неожиданно внезапно. Внезапно Паку кто-то вливает в позвоночник кипяток.       — Тэхен молодец. Тэхен сделал правильный выбор. Ты думал, он не знал о твоих чувствах? Все о них знали и знают, просто ты не тот, кого хочется выбрать. Ты не тот, кого будут выбирать всегда, — Чимин буквально чувствует, как по его рукам течет чужая кровь, потому что он сердце в своих руках держит не отпуская. Он его сжимает, а потом отпускает, заставляя бедный орган в крови захлебываться. Чимин почти что чувствует чужую боль душой, и телом свою собственную физическую. Юнги сжимает шею сзади, слишком сильно обхватывая широкой ладонью, почти до синяков.       — Ты вечно злой и депрессивный. Ты не имеешь внешности, за которую хочется душу отдать. Ты не вызываешь желания затащить тебя в собственную постель и трахаться сутками. Ты токсичный и грубый до такой степени, что готов смеяться над теми, кто слабее. Ты тщеславный и никого кроме себя не уважающий человек. В твоих глазах вечная апатия, а на лице презрение. Смеяться ты красиво не умеешь, только со злобой, которая тебя пожирает день за днём. Ты умеешь причинять только боль и не больше. Ты просто токсичное дерьмо, которое и любить-то открыто не умеет. Ты просто трусливая мразь, которая все скрывает за маской равнодушия и высокомерия. Мы не настолько отличаемся, как ты говори… — и вдруг его дёргают к себе. Чимин врезается носом в нос. Так близко, что невозможно не ощутить жар чужого праведного гнева.       Будто кто-то спичкой поджигает облитую керосином кожу.       У Чимина от такого глаза горят, а дыхание спирает до невозможности.       — Не боишься, что за такое я тебя уничтожу, кукла? — шипит.       Шипит как змея.       Как раненый зверь.       И Чимин его правда понимает, но око за око, ведь так? Ведь так завещают законы гребаной природы?       Чимин не боится, он лишь облизывает губы и понимает, что сегодня, здесь и сейчас, он наконец-то чувствует себя живым. Будто ему вкололи дозу героина и мир снова заблистал красками. Будто он дотронулся до солнца пальцем, кожей и смог не сгореть.       Ощущения незабываемые.       Ощущения, бьющие по грудной клетке как кувалдой.       Хочется прямо здесь застонать так громко, чтобы у всех уши заложило. Так громко, чтобы на следующее утро захрипеть осипшим голосом.       Чимин отталкивает, упираясь руками в чужой торс. Чимин руками чувствует каждую мышцу. И почему-то руки убирать не хочет. Почему-то кажется, что они созданы прямо пропорционально под размер тела напротив.       Ощущается как что-то, что ему подходит на все сто процентов и не меньше даже сотой доли.       Но он отталкивается, оказываясь так далеко, как только может. И это оказывается чужим. Холодным.       Рядом с Юнги было тепло. Горячо, как июльским днём в сорокоградусной жаре. А стоит оттолкнуть, и ощущается как холод ледников.       Чужие взгляды к ним обращаются, смотря на то, как они оказываются на расстоянии нескольких шагов. Один запыхавшийся, а второй явно злой. Чимин глазами встречается с чужими, а там вопрос, мол, нормально все? И Чимину хочется заорать на месте, что он, кажется, свихнулся, но он лишь спокойно и высокомерно выдает:       — Сегодня без меня.       Хватает вещи и выходит, не слыша за собой никаких шагов.