Позвонки

      Всю жизнь он почему-то злится.       Всю жизнь разрывается по швам.       Будто кто-то специально рвет. Взрывает внутри атомные бомбы, каждый раз не оставляя ничего живого. Ничего, что не было бы отравлено токсичностью.       Он внутри — это яд.       Он у него по венам вместо крови бегает, заставляя жить. Он его изнутри травит, заставляя с каждым годом все больше быть похожим на белый лист. Только Юнги не белый лист. И им уже никогда не будет.       Честно говоря, Юнги отвратительный человек.       Настолько отвратительный, что от него шарахаются даже собственные родители, которым плевать на то, сколько у него денег. Плевать на то, какой статус у него теперь есть в этом мире. Им плевать, что он заживо горел ради того, чтобы стать хоть кем-то. Плевать, на все плевать. Абсолютно. Капиталистически. Будто это ничего не значит.       А он горел.       Он себя сжигал, пока лез к вершинам гор.       Только теперь это будто стало бессмысленным. Не нужным никому. Музыка стала отвратительной. Танцы приносят боль при каждом движении плеча. Он сам теперь не свой. Все обесценилось в один ебучий миг.       Будто взрыв, бах, и падение Тауэрских башен.       Грохот и отдельное ничего.       Пустота и только.       Тишина. Юнги ненавидел слушать тишину раньше. До сжатых зубов ненавидел. До перекошенного нерва на лице, что выглядит как конвульсии при эпилептическом припадке. Всю жизнь хотел тишину ватную заполнить музыкой. Порой громкой. Порой страстной. Порой тихой и убивающей все внутри. А теперь музыка чертовым грузом на спине, который теперь не скинешь никогда. Он никогда не чувствовал себя таким…       Таким пустым.       Будто выкачали всю боль, любовь и радость жизни. Пустота.       Он теперь даже злиться нормально не может. Будто собственная злость вдруг стала пресной. Кислой. Не такой сладкой, как раньше. Чего-то не хватает. Он как просроченная граната, если такие вообще есть. По швам все еще рвет безбожно, но теперь уже безразлично. Теперь больше нет ничего. Не осталось. Забрали. Исчезла муза. Ушла.       Убежала, не разбирая петляющих дорог.       А Юнги остался наедине с мыслями, что сжирают мозг. Что как змеи обвиваются вокруг его запястий, принося ощутимый дискомфорт от сдавленных вен. Змеи черные такие. Вены давят до фиолетовых оттенков боли. А он терпит. Терпит, потому что выбора просто нет. Нет и не будет, наверное, никогда.       Наследный принц семьи Мин.       Будущий император павшей империи.       Столько регалий, а толку нет. Он по-прежнему тот, кто не знает, как жить. Он по прежнему просто не живет. Нет смысла проклинать собственные гены в предрасположенности к депрессии, но каждый раз он готов из себя это выжечь. Вырезать. Лишь бы не чувствовать. Не ощущать. Пустота убивает. И даже когда-то сильная любовь теперь не спасает. Больше нет ярости за то, что выбрали не его. Больше нет злости отвергнутого эго. Нет. Ноль. И ему бы в таком состоянии новую жизнь начать, но что-то держит за шею крепко. Давит до черных точек перед глазами. Душит до агонии легких.       Воздух постепенно кончается, а он как мазохист все равно остается там, где не хочет быть.       И не спасает секс. Не спасают косяки, скуренные тайком от почти семьи. Не спасают сигареты, которые он ест вместо завтрака, обеда и ужина. Не спасают даже друзья.       Будто теперь он в этом мире совсем один.       Одиночество вокруг него как воздух. Как что-то, от чего теперь не убежишь.       Кажется, у него синяки вместо здоровой кожи. Кажется, они на ребрах. Кажется, они прямо под сердцем. Кажется, прямо на кровавом моторчике отливают синевой. А иначе как? Иначе почему болит? Иначе почему так сильно, что уже безразлично? Нет ощущения, что разрезают жилы. Нет ощущения, что вены рвут. Нет.       Ничего из этого просто нет.       Ему бы хоть на миг ощутить. Хотя бы на секундочку глотнуть чего-то, что теплее безразличия на пару градусов. А потом он обещает, что будет хорошим песиком на поводке у жизни.       Ему бы просто попытаться жить.       Ему бы просто воздуха глотнуть, а потом нырнуть с головой в мутно-темные воды принуждений.       И почему-то не получается. Почему-то ничего не может вызвать это. Будто все стало таким чужим. Он бегает. Ищет. Готов все деньги мира отдать за то, чтобы чувствовать себя живым.       За то, чтобы чувствовать себя собой.       Каждый раз натыкается на ложную надежду. И каждый раз хватается за собственную голову, будто та обязана придумать хоть какое-то решение. Хоть что-то, что его спасет. А оно все никак. Оно все бесполезно. Нет решений. Нет лекарств. Нет того, кто его спасет.

***

      Пак Чимин.       Вечная головная боль.       Вечный взрыв нервных клеток. Вечно переизбыток злости. Кто же знал, что Юнги даст ощутить жизнь сполна. Испить снова тот острый напиток злости. Чимин будто стал для него включателем.       Только голос его пробуждает.       Только вид его бесит неимоверно до натянувшихся вен. Юнги никогда не хотел, чтобы их что-то связывало.       А сейчас почему-то жизнь над ним опять издевается. Опять шутит зло. Насмехается, сука. Особенно громко смеется ему прямо на ухо, когда он понимает, что без чужого унижения начинает на стену лезть как без дозы наркоман. Он правда чувствует себя сторчавшимся нариком, который давным-давно начал колоться инсулиновым шприцом прямо в палец.       Чего-то не хватает.       После первого раза стало не хватать. Доза слишком быстро кончилась. И потребовалось еще. Кто ж только знал, что после второй уже будет не слезть. Не помогут даже самые лучшие рехабы. Не помогут и дорогие психиатры, что как шлюхи столпились и выставили свои цены за прием.       Чимин просто стал катализатором.       Стал чем-то новым в этом мире, где приелось все.       Юнги на него было безразлично. Он бесил. Но было плевать с высоких башен колокольни. Просто потому что в его глазах Пак — это всего лишь недостойный внимания ребенок. Пак вообще ничего не достоин, по мнению Юнги. Ни славы, ни их самих. Всего лишь выскочка и не больше. Всего лишь тот, кто ничего не заслужил. Купил все внешностью и невинным образом, а на самом деле просто пластиковая кукла, которую за нитки как марионетку дергают все, кому не лень.       Ничтожество, что не стоит ничего.       И миллионов не заслуживает, что уж тут внимания Юнги. Тэхен с ним в сравнении просто Бог, спустившийся с небес, не меньше.       Но почему-то Чимин для него стал тем, кто подобно принцу Белоснежку ото сна пробудил.       Юнги не понимает. Юнги не знает. Юнги, запутавшийся поэт. Он просто не понимает, как настолько слабый человек смог стать в его глазах хоть кем-то. Мелкая прилипала, которая бесила еще со времен прошедшей юности. Ничего не изменилось. Ничего не изменится и впредь.       Просто Юнги его сломает.       Просто потопчется на его костях, ощущая жизнь, которая снова забурлила в его жилах будто яд. Юнги никогда не станет тем, кто будет любить Чимина. Никогда не станет тем, кто хотя бы понимает, что тот команде нужен хоть чуть-чуть. Никогда. Потому что он лишнее звено, что портит весь красивый пазл. Лишняя деталь, меняющая все, что только можно и нельзя. Все таким и должно было быть. Таким и будет, только теперь вот Пак — это лекарство от рака одиночества и бездушия, что в нем живет уже глубоко.       Но все же стоит Юнги признать.       Чимин держать удар умеет.       Умеет и с левой бить.       Умеет и словами не просто уколоть, а на полу распять.       Его слова почему-то в Юнги оживили все, что, наверное, не должны бы были. Он ведь уверял себя, что давно уже все пережил. Что отболевшая рана и на нее уж больше не нажмешь. А если тронешь, то она даже не порвется, потому что на ней рубцы, отшлифованные временем и им самим. А оказалось, что пара слов и картинки в голове. Оказалось, что дыхание чужое близко, и вот она, здравствуй, злость.       Чимин, оказалось, бьет неплохо.       Чимин, оказалось, бомба, что взрывается чем-то новым и накрывает с головой.       Картинки в голове, и Юнги, не сдерживаясь, хватается за чужой затылок. А зачем? Сам себе этот вопрос задает. И ничего не получает. Просто картинки. Просто Тэхен в один момент сменился на силуэт, который Юнги слишком хорошо знает, лишь потому что часто танцует в задних рядах, видя где-то спереди себя тело, что боготворят миллионы, а сам хозяин презирает. Вынесло куда-то на обочину. Вынесло куда-то далеко.       Захотелось.       Захотелось просто дышать.       Дышать, потому что впервые ненависть к этому безродному проснулась. Ненависть такая, что дотронешься и сгоришь, будто бабочка, что слишком близко подлетела к огоньку. Юнги как будто снова начал жить. От этого хотелось воздух сладкий огромными глотками в себя пихать, а после Чимину душу разорвать на лоскутки. Просто потому что так еще слаще. Просто потому что так намного вкуснее.       Чужие эмоции как конфеты со вкусом сигарет.       Сладко, но на языке горчит.       Чимин уходит. За ним закрывается тихо дверь. А Юнги впервые чувствует себя проигравшим. Впервые чувствует, что кто-то залез туда, куда обычным смертным ходу нет. И, кажется, это становится чем-то сумасшедшим. Становится чем-то, что вызывает огонь по коже, а вслед за ним холодок. Ожоги. Будто бы ожоги третьей степени по всему телу волдырями.       Словно кожи больше нет.       И Юнги прикрывает глаза от того удовольствия, которое мелькает то тут, то там. Может быть, он совсем больной. Да, наверное, так оно и есть, но только от доставленной кем-то боли хочется кричать. Он живой. Он наконец-то что-то чувствует. И пусть.       Пусть будет этот проигрыш позорный.       Пусть Пак нажал туда, куда было особенно пиздец как больно.       Но зато своей ненавистью он сделал хорошо. Юнги просто сразу захотелось закрыться в собственной студии и писать. Писать днями и ночами, пока доза не сошла. Пока боль еще окутывает разум вместе с гребаной душой. Захотелось писать. Черкать ручкой по листам, оставляя от собственного бешенства дыры. Захотелось рвать целые куплеты и искать что-то, что может быть лучше в рифме. Захотелось притронуться к клавишам и заиграть что-то насквозь гениальное, что выпотрошит всем душу.       Хер с ней с музой.       Она ушла. Но у Юнги теперь есть другой выход. Есть что-то посильнее. Есть что-то, что заставляет по-настоящему хотеть рвать чужие души в лоскутки.       Боль.       Собственная боль подстегивает.       Она такая, что разрывает на куски. Заставляет метаться по местам будто раненный зверь. Но и хер бы с ней. Хер со всем. Главное, что теперь он может быть собой. Теперь он снова может творить. Теперь он снова может быть великим, каким его считают все вокруг.       Собственное безразличие его достало.       Собственное безразличие как тяжелый груз на спине, что сгибает позвоночник к полу.       Юнги от него устал.       От него противно, будто кто-то облил тебя грязной водой из лужи. Отвратительно чувствовать себя ничем. Отвратительно понимать, что раньше был кем-то, кто заслуженно восседал на вершине гребаного Олимпа, а теперь лишь один из гребаных семи. Ощущение, которое он ненавидит. Он не один из. Он все, и не меньше. Он должен быть таким для себя, а чувствовал лишь пустоту, от которой хочется стены драть ногтями, попутно ломая те до мяса и кровавых полос.       Юнги себя за это ненавидел.       Юнги от этого бежал.       Ничего не помогало. Все претило. Все бесило. Разбиты были в порыве бессильно бесчувственной злости на самого себя и ноутбук, и компьютер, и даже синтезатор вместе с микрофоном. Гребаный идеалист.       Чимин ушел, и за ним не пошел никто. Чимин ушел, а Юнги захотелось вслед за ним. Захотелось уехать. Остаться в одиночестве. Наконец-то вырваться от всех, чтобы начать творить. Но он остался. Не пошел. Не убежал, как тот, кто раньше кричал, злился и выливал бешенство на всех, но терпел. Теперь они будто поменялись ролями, что стали как родные. Раньше Юнги уходил громко хлопнув дверью, а Чимин терпел.       Теперь все наоборот.       Маятник качнулся.       Прежних их не осталось больше.       Юнги теперь чертов наркоман. Он ожидает новой дозы, которая, он уверен, будет в тысячу раз мощней. Он уверен. Он свою эйфорию растрачивает по крупицам. Разрешает себе растратить, лишь потому что уверен, что получит свое гребаное еще. Чимин теперь от него не убежит. Никуда не денется.       Он его сломает.       Он его заставит все эмоции себе отдать.       Он заставит.       Принудит болючими словами и ядовитыми ножами.       Но свое теперь уж точно не упустит. Дышать легче. Теперь дышать легче. Пусть злость. Пусть ненависть. Но лишь бы только не безразличие опять. Лишь бы только не эта пустота. Лишь бы только не это темное ничего. Часы отсчитывают свой ход, а Мин собственное дыхание, которое теперь живое. Он не улыбается, но внутри почти что мурлычет от удовольствия, как тот самый ленивый кот, которого по шее почесали.       Юнги снова на все плевать.       Снова он эгоист, который думает только о себе. Опять и снова все на круги своя. И это кайф. Наверняка запрещенный почти во всех странах кайф. У него в голове снова пляшут слова и строчки. Снова ноты прыгают то тут, то там. Туда-сюда. Туда-сюда. Треки. Мысли. Идеи.       Свихнувшийся в своей гениальности гений.       Больной в своей боли мазохист.       Ненавидящий в своей наркоманской дозе наркоман.

***

      Обычный вечер в общем доме. Все по самой старой из дорог. Все по накатанной. И это почему-то пугает только в этот момент, мгновение, вырванное из контекста общих фраз. Шутки, смех и разговоры вечные о вечном.       Разговоры пустые, может, даже не совсем осмысленные ими до конца.       Ужин, тот самый для них, которым был раньше. Они клялись, что он будет у них всегда. Рамен и жареная говядина. А еще, наверное, кимчи и разные закуски. Только еще тогда не знал, что произойдет раскол. Раскол там, где всегда были безразличие и ругань. Будто треснул бокал из хрусталя. Но не разбился на мелкие кусочки.       Юнги кожей ощущает, что в этом всем их вина.       Они потерялись в популярности и бессмысленных текстах. Будто исчезли души настоящие, а на смену им пришло что-то, что никому не нужно было раньше. Сбежать.       Ему отсюда сбежать хочется.       В собственную студию, где нет этой сладкой фальши, которую они едят каждый день на завтрак, обед и ужин. Сбежать. Уйти. Все как будто снова неживое. Искусственное. И даже та же самая лапша уже не имеет вкуса. Все испортилось с годами. А может, даже он слишком сильно повзрослел. Он не знает, если честно. Уже ничего на самом деле не осознает.       Просто скука и вранье сплошное, разносимое ветром и сигаретным дымом.       Достало. Все как удавка на шее хрупкой. Все как груз на собственных плечах. Без ненависти, что рядом ярко-красным полыхает почему-то серо, блекло и почти что одиноко.       Что, Юнги, достала тебя любовь людей фальшивая?       Смешно. Тупо. Смешно и тупо. Полжизни положено на алтарь чего-то там, а на самом деле все это не стоит на самом деле ничего. Ничего, потому что безразличие как холод, заставляет мерзнуть душу, сердце. Все изъян.       Усмешка сама на губы ползет, когда он видит напротив их стола сначала дорогущие кроссовки. О, Юнги знает, кому они принадлежат. Только один человек в этом доме мог так одержимо скупать пару за парой, чтоб иметь отдельный гардероб для обуви. На самом деле это уже хоть что-то. На самом деле это всегда выбивалось из общей картинки того Чимина, которого они все знали далеко не первый год. Весь лощеный. Дорогие шубы, пальто и побрякушки. Сумки и костюмы. Шелковые рубашки с гребаным жабо, которое должно душить по сути. И кроссовки…       Не вяжется ниточка в этом самом неправильном стежке.       Не подходит этот цвет конкретно в этом самом мрачном пейзаже стиля темноты.       Чимин. Юнги понимает, что он вернулся. Точнее его вернули. И хочется едко засмеяться, ведь они по-прежнему куклы, а не люди. Им велят, а они только делают. И не помогают заметные миллионы на счету.       — Злая королева вернулась в свой замок и снова стала узницей? — Юнги бровь свою поднимает и так едко ухмыляется, что впору яду из клыков пойти.       Смотрит на Чимина прямо, пока тот усмехается и откидывает голову назад. Смешно. Тот, кто больше всех не зависит от ебанного Хайба из раза в раз все же поддается. Позволяет тянуть себя за шкирку в то место, которое, наверное, не очень любит. Юнги его в этом понимает. Этот дом иногда кажется проклятием из-за количества людей, которые здесь находятся день и ночь. Юнги точно так же не зависит от президента, лейбла, но все так же, как Чимин, поддается. Позволяет на собственной шее держать удавку из кожаного ремня.       — Что не сделаешь, чтобы ты жил и хотел промыть свои глаза кислотой… — и Юнги это тоже веселит.       Все снова обретает смысл.       Все снова становится живым.       Вот он откидывается на спинку стула, начиная раскачиваться. Вот он смотрит на Чимина. На Злую королеву. Вот они сталкиваются взглядами, и ни один не хочет отводить. Опять война. Теперь глазами. Юнги знать не знает, что там чувствует Пак, но внутри себя ощущает лишь нездоровую дозу кайфа и желания унизить. Желания увидеть чужие эмоции, как видит сейчас яркий свет.       — Ты живешь и дышишь, а это уже вызывает желание жечь себе легкие к херам, лишь бы одним воздухом с тобой не дышать, — и он даже не врет ведь.       Чимин отвратительный.       Чимин для него самая мерзкая из кукол, хотя бы потому что человеческого в нем почти что ничего не осталось.       Просто мерзость, которая вызывает приступ тошноты своими тихими в гаме, громкими в тишине, приступами блевоты, от которых у него остаются синяки на острых коленках.       А дальше Юнги наблюдает. Чимин просто не отвечает. Игнорирует. Словно Мина здесь вовсе нет. Пустота и звук электричества, что подается в лампочки по всему дому. И все бы ничего. Они так прожили не один год. И даже не три. Но сейчас почему-то Юнги это злит.       Разрывает по гребаным швам, которыми он себя сшивает благодаря чужим эмоциям.       И пусть он Чимина ломает с хрустом раз за разом. Ему так все равно. Но стоит только Паку взять и начать игнорировать. Становится душно. Непонятно. Будто таблетка экстази, растворившаяся на языке всего пару десятков минут назад, была порченным товаром. Тошно. Опять тошно. Злость. Он злится опять.       Только злость эта нехорошая.       Не эйфорийная, нет.       Она больная.       Мерзкая.       Из-за нее хочется Чимина вытащить из-за стола и заставить корчиться от боли прямо в его ногах. Юнги подсел всего за жалкую неделю. Юнги с ума сходит от ломки, потому что Чимин будто здесь, но на самом деле где-то в совсем другом месте. Это бесит до точки крайности.       До точки максимума в производных.       Бесит так сильно, что Юнги заливает в себя стакан, пока лед еще не успевает растаять и виски разбавить долбанной водой. Вот он характер, сотворенный из злости, которую он в себе взращивал ни одно десятилетие. Сжимает стакан в руках до трещин прямо в слабых человеческих костях. Кажется, он слышит хруст. Только не понимает, откуда он. Что хрустит?       Его терпение?       Стакан?       Лед, может быть?       А может, это и правда кости собственные трещат от силы, с которой он сжимает прозрачное, чуть запотевшее стекло?       Юнги будто в бешенстве, которое бывает у собак. А бешеных надо усыплять. Нужно сделать так, чтобы они не принесли вреда. Только с ним такое поздно делать, потому что мальчик вырос и смерти не принадлежит.       Его злить нельзя, ведь иначе он становится внимательнее к мелочам. Ведь иначе он цепляет каждое движение. Взглядом препарирует, разрезая чужую белоснежную кожу, совсем еще не пачканную татуировками черными.       Юнги разрезает. Полосует. Наблюдает.       Своим взглядом цепляется за то, чем можно потом будет ударить побольнее. Больной ублюдок. Только вот ему плевать. Он ни перед кем ответственность за их мечты не держит. Такой, каким родился. Такой, каким стал по собственному желанию. Все так, как быть должно. Ему на ушко демоны шепчут. Бесы песенки поют в призыве наблюдать как можно пристальнее, потому что это все — его лекарство. Все это — его лекарство от ебучего бездушия, что так порядком надоело. Психопат. Но что поделать, когда жить хочется до спертых легких и кипения в крови.       Он наблюдает и видит.       Непроизвольно видит.       Внимательно разглядывает человека, что сидит прямо напротив него самого. Усмехается от собственного незаурядного ума. Ведь стоило только присмотреться, и вот он, новый повод сломать. Гениально. Пока Чимин фальшиво улыбается всем вокруг, Юнги видит, что тот не ест. Создает видимость.       Гениально.       Чимин ебучий гений.       И это опять и снова блять смешно. Он опускает в свою тарелку палочки. Поднимает ко рту, при этом смотря в глаза прямо собеседнику, и что-то говорит, облизывая палочки. Тем самым он создает вид, будто ест. Эврика, черт возьми. Он просто наложил еды больше, чем надо. Съедает он одну порцию за десять подносов ко рту. И смело может оправдаться тем, что слишком много положил, если спросят, почему не доел. Юнги даже виски в сторону отставляет, потому что наблюдать — это отныне самое интересное из его самых интересных дел. А потом они с Чимином встречаются взглядами.       И вот оно.       Опять угроза, что повисла в воздухе как оголенный проводок.       Того гляди, скоро заискрит. Все сумбурно. Все в смехе. В шуме. В гаме. Но Юнги опять понимает, что Чимин мерзкий лживый лицемер. Тот прекрасно знает, что один его проеб может стоить жизни остальным. Но продолжает дальше доводить себя до того дна, из-за которого им всем придется несладко. Горько, погано и солено. Идиот.       Юнги потешается, но злится.       Юнги доволен почти очередной победой, стоит только надавить и проговорить словами, но психует из-за того, что из-за одного человека может потерять все, ради чего не ценил себя. Вот оно, настоящее лицо того, кто кажется милым только в объективе камер. Ему все равно на всех, словно они знакомые незнакомцы, а не родные друг другу люди.

***

      — И каково оно, обманывать друзей? — разглядывает виски на свету. Как оно становится чуть светлее, чем было до.       На Чимина не посмотрел даже.       Просто сразу по шагам узнал.       Композитор же, что с одной записи способен разузнать любую фальшь на высоких нотах. Он даже не знает, когда выучил манеру Пака ходить по дому босиком и тихо. Почти бесшумно, как ленивый кот. А потом качает головой от понимания, что всю жизнь котом звали его.       А Чимин скорее хищник.       Шакал, что бродит в ущельях скалистых гор.       Сидеть одному в темноте, когда все спят, — это уже традиция. В этом есть что-то от поэзии прошедших уже веков. Все как картина, написанная маслом по холсту. Все как изъезженный сюжет в мелодрамах.       И с этого смешно.       На столе пачка сигарет, пепельница и стакан. В баре бутылки с алкоголем. Так что ему осталось совсем чуть-чуть до алкоголизма.       — Поэтому тебе и показываю правду, — Чимин знал, что он тут.       Знал всегда.       За столько лет выучил расписание каждого, а Юнги подавно. Все просто как дважды два.       Но он спустился, наверное, впервые в жизни не боясь нарваться на взгляд такой, что читает тебя как самую примитивную сказку для детей. Только Чимин, увы, сказка, но не для детей. Он скорее сказка о разломах, мрачности и тысяче способов медленно убивать себя изнутри.       — Любишь пожестче? — сказано с намеком.       И Пак, конечно, понимает.       Как можно не понять то, что тебе в лицо кидают? Только вот Чимину все равно. Пусть Юнги лезет туда, куда захочет. Мертвого второй раз ведь не убить. Наркоману второй раз уже не привить любовь к бессмысленным трипам.       Чушь собачья.       Он царапает когтями, раздирая легкие в мясо кровавое. Но как бы больно ни было, уже все равно. Боль — верная подруга, с которой он спит в обнимку с того момента, как только начал с этими ребятами быть семьей. То есть с самого начала.       — Из нас двоих мазохист явно только один, — и поднимает голову наверх. Мол взглядом указывает на второй этаж. А оттуда, если прислушиваться как зверь к каждому звуку, слышны еле-еле громкие стоны.       Юнги усмехается, отпивая глоток.       Злости такой, какая была в первый раз, уж не сыскать. Безразлично. Это погоня за тем, кто не любит, уже кончена давно. Да, иногда царапает глотку, когда особенно херово. А в остальном все стало ненужным. Скучным.       Тэхен в своем счастье стал безликим.       Серым.       Будто из него выкачали все цвета.       — Интересно, почему тот, кто ненавидит всех, остается. Это занимательно, не находишь? — и время Чимину усмехнуться.       Время ему мораль познать.       Только вот вопрос предназначен им двоим.       Если бы они вдвоем так не ненавидели этот мир, то этой войны бы точно не существовало. Не могут жить в одной клетке те, кто других переносит с трудом таким, что руки опускаются в конце каждого рабочего дня. Все это показательно. Все это ради чего-то. Чего-то, чего они сами не понимают.       — Почему ты остаешься, Юнги? — они такие разные. Но так похожи.       Оксюморон и только.       Почему только они друг друга понимают? Почему те, кто объявил войну, способны понять боль противника? Замкнутый круг без возможности разорвать цепочку толстую. Должно быть по-другому. А получается как всегда. Получается так, что никому до них дела нет, кроме них самих. Только на самого себя каждому поебать. Каждому все равно на собственное бренное существование. Интересно копаться в чужом анамнезе травм старых, новых, без разницы вообще, каких.       — Чтобы тебя сломать, — и в коем-то веке не лжет. Он Чимину, кажется, вообще не врет.       Только ему молвит правду такой, какая есть.       Это должно пугать. Должно насторожить как сторожевого пса от чужих шагов. Но для него это облегчение, которое дает вздохнуть без этого душащего вранья.       Красиво. Почти что поэтично.       Сюжет типичного современного романа, где троп от ненависти до любви заездили как будто так и надо. Вот только, к сожалению, это все не книга. Это все не второсортный романчик на прилавках. Это все реальная жизнь, что гнет чужие спины, выращивая непомерно тяжелый горб.       — Почему именно я? — и это не сказано жалобно. Не сказано ради того, чтобы отговорить. Не умоляюще даже. Спокойно, может быть.       Паку просто интересно. Ему просто интересно.       Почему именно он?       Его годами не замечали. Не видели в упор. А сейчас будто что-то изменилось. Будто он перестал быть невидимкой. В этом должен быть обязательный подвох. Не могут ненавидеть невидимок те, кому раньше было безразлично, все равно. Похоже на сюрреалистичный фильм, где главный герой оказывается резко популярным. Только вот Чимин большую часть жизни популярным был. Только вот Чимин не тот, кто является главным героем в этой драме. Привык за всю жизнь быть где-то на вторых ролях.       — Мне интересно. Интересно, как долго ты сможешь вытерпеть, — должно быть облегчением. А на самом деле вселяет задор. Желание узнать. Познать.       Самого себя испытать на прочность.       А Юнги взглядом сканирует то лицо, которое раньше было общим фоном. Ничего особенного. Ничего такого, на что стоило бы обратить внимание. Но есть но. Одно единственное но. Но, что держит и не отпускает. Тянет куда-то. Тянет так, что кишки сворачиваются в узлы до боли. Кто-то будто внутри него играет в перетягивание каната.       Кто сильнее, тот и выиграл.       Ощущения, которые словами не передать. А слов ведь много. Их миллионы, а может миллиарды на самых разных языках. Юнги лично знает только два. И третий ему неподвластный живет с детства где-то в его душе.       — Терпения хватит? — и это ведь даже не издевка.       Просто принятие правил.       Правил, которые нарушить во век теперь нельзя. Соглашение на борьбу. Разве войну можно объявить договорившись? Вот это сюр. Время посмеяться, только им почему-то не смешно. Только у них почему-то не растягиваются уголки пухлых губ.       — А ты обещаешь сломаться? — надежда.       Вот эта надежда в голосе прекрасная такая.       Такая, будто он просит о чем-то романтичном, нежном. На секунду даже перехватывает дыхание. На секунду он будто в другой мир перемещается. Вот оно. Непоправимое уже случилось. Чимин больше не невидим и свободен. Теперь он под прицелом карих глаз. Теперь он наедине с собой настоящим быть не может. Придется маску намертво приклеить и не расставаться с ней больше никогда.       Красный флаг, что знаменует старт.       — А ты обещаешь не сдаваться? — и ему хочется, чтобы Юнги не сдавался. Хочется, потому что, может быть, хоть так он станет живым хоть на кусочек. Может, хоть так он захочет жить. Когда тебя ломают, ты молишься ночами Богу о жизни без боли. А Чимину хочется молить только об одном. Об избавлении от всего того, что он на себя взвалил. С болью справится. С болью нужно только подружиться.       Но остальное сверх сил и времени, что отведено.       — Если сдамся, напишу тебе песню, — а Юнги ведь кричал, что напишет кому угодно, только не ему. Написал даже Чонгуку, но только не ему. Написал тому, кто у него украл шанс на взаимную любовь. А Чимину просто не хотел.       Пак понимает, что вот это для Юнги самый настоящий проигрыш.       Что это будет чем-то, что он сделает для него во имя разрушенного обещания. Темно. И как-то становится уютно. Уютно даже в чужом желании сломать. Будто все стало полюбовно. Обоюдно. А внутри сердце биться начинает. Будто бы кто-то нажал на кнопку запустить. Будто теперь он нашел смысл жить. Чимин тянется к бокалу, который предназначен совсем не ему. Который ему совсем не принадлежит, как и привычка заливать все горьким, старым, как жизнь, виски. Бокал на ощупь теплый. И глоток не такой противный, каким Чимин запомнил этот вкус.       Примирение во имя чужих сломанных позвонков.       — Если сломаюсь, уйду навсегда, — пакт.       Как во время Второй Мировой войны.       Только неизвестно, кто кому все же проиграет. Ставки почти равны. Коэффициент на одну десятую больше у Юнги. Но Чимин внутри сам себе обещает, что поборется за каждую сотую и тысячную. За каждую цифру, что принесет ему текст гения этого века. И бокал легким движением руки отправляется в полет по столешнице прямо в руки, которые почти оставили синяки на ноге и хрупкой шее.       Мин поднимает бокал в воздух, мол, за твое здоровье и слизывает эфемерный вишневый вкус чужих губ.