Глаза

Розовые губы коснулись пожелтевшего фильтра, втянули в себя горький дым, который щипал язык. На секунду дышать становилось сложно, но Осаму не останавливался. Лишь тогда, когда чужие тонкие руки не обхватили его талию, забирая сигарету и туша её об старый подоконник с потрескавшейся краской. По коже парня пробежали мурашки. Они играли в карты. Один раунд. Победивший может делать с оппонентом все что угодно до конца жизни. Честно говоря, Дадзай настолько устал что ему было уже плевать, на свою жизнь, на свою честь, на свои планы. Дальше стремится не к чему, все мертвы. Больше нет ни агентства, ни мафии, ни даже небожителей. Он проиграл. Как в картах, так и в жизни. А ведь если бы не один проступок, все было бы хорошо. Стоило изначально пожертвовать собой, а не хвататься за свое жалкое существование. Одна жизнь взамен на сотни. Он не собирается идти на поводу у Фёдора. Лучше он убьёт Достоевского, а затем убьёт себя сам, нежели будет подчиняться, терпеть и помогать Достоевскому в его планах. Первое время потерпит, вотрется в доверие. Банально, слишком банально. Чувствует, как руки скользят ниже, мнут ягодицы. Осаму вздрагивает, раздражённо смотрит на Достоевского. — Блять, Дост ты серьёзно? — внезапно воскликнул он, поворачиваясь лицом к Фёдору и отходя назад, упираясь поясницей в подоконник. — Между тем, чтобы, допустим, промыть мне мозги, заставить выложить всю информацию которую узнал за годы работы в агентстве, ты выбираешь это? — в голосе читалась злость и негодование. Как и во взгляде. Но это все развеялось, стоило звонком смешку разнестись по балкону. Казалось что этот звук идёт со всех щелей, проникает прямо в сознание. Омерзительно. Достоевский подходит впритык, ставит свои руки рядом с руками Осаму, опираясь на подоконник и глядя Осаму в глаза сверху вниз. — Милый мой 'Саму, — нежно прошептал Достоевский, убирая руку с подоконника и приближаясь лицом все ближе к лицу Осаму, заставляя смотреть ему прямо в глаза. Тут Осаму чувствовал резкую, мгновенную боль у себя в боку, будто бы его кто-то сильно пнул. Дадзай откидывает голову назад, громко стонет от боли. — Не тебе тут решать, что мне делать, — продолжил Достоевский. Улыбка не спадала с его лица. Но не успел он осознать что произошло, как боль стихла. Он смотрит вниз. Вот же черт… в боку торчало лезвие ножа. Не достаточно глубоко, чтобы достать до внутренних органов и позволить Осаму истечь кровью до смерти, но достаточно для того, чтобы частично ограничить движения Осаму. Нож резко вынимают. Дадзай захотел схватиться за бок, но Достоевский резко схватил его за волосы и потащил прочь с балкона, наклоняя его и самостоятельно зажимая рану. Кинул на кровать. На белой наволочке растеклась лужа крови. Осаму нервно смеётся. Чувствует себя полнейшим слабаком, но бежать уже и некуда. Фёдор садится на колени Осаму, стягивает с его штаны и белье, кидает на пол и сминает ягодицы Дадзая, разводя их в стороны. — Тебя ведь не трахал ещё никто, — улыбается Достоевский, надломано и страшно хихикает. Наклоняется к уху Осаму и улыбается. — Не переживай, я сделаю так, что ты больше никогда не захочешь. По телу парня проходит лёгкая дрожь, губы трогает ухмылка. — Буду надеется, что доживу до конца, — сказал Дадзай, посмотрев на Достоевского. Он действительно боялся что попросту не продержится до конца. Достоевский страшный человек. И стоит ему хоть на секунду проявить свои эмоции, как он ухватиться за это и будет тянуть, тянуть, тянуть и тянуть, вырывая из Дадзая последнюю надежду на будущее, в котором все будет хорошо. Поэтому стоит потерпеть совсем немного. Стоит принимать удары Достоевского с язвительной улыбкой на лице. У Достоевского вместо сердца метал, поэтому стрелять он будет в голову. Смотреть на то, как кровь вперемешку с мозгом разбрызгивается по стенам. А может быть ничего такого и не будет. Может пуля не пройдёт и Фёдор с улыбкой на лице встанет и перережет Дадзаю глотку, целуя его шею и всасывая в себя кровь. Будет с наслаждением смотреть на сокращающиеся коричневые мышцы гортани. Затем отрежет кусок плоти, возможно съест его, а потом выкинет его тело на кормление кучке голодных, грязных свиней. Достоевский переворачивает его на спину, бьёт по щекам, улыбается, видя как Осаму жмурит карие глаза. Такие прекрасные, хочется вырвать их и попробовать на вкус. Казалось, что они будут со вкусом виски, или коньяка. Достоевский снимает с себя ремень, быстро делает из его петлю и закидывает на шею Дадзая, затягивая. Потом снимает штаны, нижнее белье. Все это он откинул подальше. Сжимает скулы Осаму. Появляется желание свернуть ему шею, посмотреть на его взгляд перед смертью. Поглаживает свой член, понимает, что творит, но не может остановиться. Это все приносит такое удовольствие. Смотреть на страдающие лица не только Осаму, но и других людей, детей. Но в этом парне было что-то особенное. Что-то, что заставляло сердце каждый раз стучаться быстрее и дрочить под одеялом, представляя его окровавленное лицо, обнаженное, изрезанное тело и сперму, вытекающую из отверстия и рта на пожелтевшем кафеле туалета. — Открой ротик по шире, котенок, — прошептал Достоевский. И Дадзай слушается. Надеется на лучшее, на то, что завтра он сможет проснуться. Болевой шок проходит. Бок начинает ужасно ныть. Но не успевает Осаму сосредоточиться на этих ощущениях, как в рот прилетает член. Осаму кашляет, пытается отстраниться, но Достоевский сжимает его шею, затем кладёт руку на затылок, заставляет взять член глубже. В уголках глаз выступили небольшие слёзки. Достоевский улыбается, видя это. Начинает быстро двигать головой парнишки, заставляя его задыхаться. — Поработай язычком, — сладко попросил Достоевский, склоняя голову в бок. Осаму слушается. Выбора толком и нет. Он может укусить Достоевского за член, но тогда стоит будет попрощаться с парочкой зубов. Это было ясно и дураку. К горлу Осаму подкатила тошнота, ещё немного и его действительно вырвет. Но надо держаться, надо ублажать Достоевского, двигать головой быстрее, работать языком активней, показывать как сильно ему это нравится. Скулы и спину сводит, но Дадзай продолжает двигать головой, причмокивая и глядя на Достоевского снизу вверх. Фёдор откидывает голову назад и улыбаясь, постанывает. — Дадзай-кун, ты просто чудо. Я так рад, что ты наконец-то мой. Достоевский вытаскивает член из рта Осаму и надрачивает на его раскрасневшее личико, на котором читалось чистое отвращение. Казалось, если Фёдор сейчас кончит на его, то Дадзай блеванет прямо на его член. И Достоевский кончает, пачкая семенем волосы, щеки и лоб. Так и происходит. Дадзай откатывается на другой бок и рыгает. Отвратительная субстанция из слизи, вперемешку с едой выходила из рта и ноздрей, заставляя захлебываться. Мерзко, мерзко, ужасно мерзко. Бок ноет, он чувствует как кровь стекает по нему.Фёдор смеётся над ним, дожидается пока Осаму попустит и рывком возвращает на спину. — Неужели тебе настолько мерзко, Дадзай-кун? — Не представляешь насколько, — язвительно отрезает Дадзай. — Если доживешь до конца — я заставлю тебя все это слизать. Теперь на его чёлке не только чужое семя, но и его собственная блевотина. Ужасно, мерзко, отвратительно, больно черт возьми. Фёдор раздвигает ноги Осаму, затягивает ремень на шее потуже и улыбаясь, начинает совать пальцы в Дадзая насухо. Без слюны, без смазки, даже без какого-то крема. Осаму кричит и пытается вырваться. Но это все только сильнее заставляло рану болеть, а ремень на шее затягиваться сильнее. — Вытащи! — истошно умоляет Дадзай. — Мм. не хочу. Фёдор проталкивает пальцы только глубже, шло туго, медленно, Достоевский даже представлял, насколько больно сейчас Дадзаю. Его будто бы резало ножом изнутри, глаза намокли, но он быстро сморгнул слезу. Хотелось чтобы это все поскорее закончилось, хотелось снова под одеяло, смотреть какой-то глупый фильм и попивать кофе, в тепле. Но не сейчас, не сегодня, не в этой жизни. Достоевский вытаскивает пальцы из парня, хлестко бьёт его по ляшке, хихикает и закидывает колени Дадзая ему же на плечи. Осаму кричит от боли, чувствует как отвратительно по его боку стекает кровь.Фёдор харкает в по-прежнему узкое отверстие и размазывает по дырочке. Затем отпускает его колени и кладёт на плечи уже себе. Это немного облегчило его боль в ране. Но она все равно мерзко пульсировала и жгла. Осаму жмурится, когда чувствует как головка члена трется об отверстие. Казалось, что он туда чисто физически не пролезет. «Растяжка» длилась от силы секунд 40, а слюна уже начинала высыхать. Но Дадзай чувствует резкую, невыносимую боль. Казалось что его разрывает изнутри. Дадзай слишком сильно сжимает его член, принося боль. Но от этого становилось только лучшее. Полное слияние. Осаму чувствует ужасную боль, Достоевский тоже. Это заставляло только быстрее и глубже вдалбливаться в мальчика, чувствуя как туго и медленно все внутри растягивается. Слушает крики Осаму и… видит капли слез в его глазах. В голове все резко перемешалось, ужасные крики и боль в органе ушли на второй план. Он видел лишь заплаканные, красные глаза парня. Так и хочется их попробовать на вкус. Фёдор входит до упора, чувствует как тонкие стеночки разрываются и как орган пачкается в крови у основания. Чувствует запах металла в воздухе. Плевать, как же плевать. Глаза Осаму — наверное лучшее, что он мог увидеть в этой жизни. Он раскрывает веко Осаму пальцами, и наклоняеться к ему. Проводит языком по глазному яблоку. Слышит как Осаму шипит и морщится. Глаза слезятся ещё сильнее. Солёные, скользкие. Хотелось распробывать их в полной мере. Достоевский быстро двигается, разрывая все изнутри. Медленно берет нож и резко проводит им по груди парня. Дадзай распахнул глаза в шоке. Он понял: из этой комнаты он живым не выйдет. Кровь выходит из раны сначала тонким ручьём. Осаму никогда не верил в бога, но сейчас он был готов молиться всем, кому можно и нельзя, лишь бы это закончилось быстрее. Фёдор не знает, что на его нашло, он не планировал сегодня убивать Дадзая, но как под гипнозом мужчина сжимает нож у руке и резко втыкает его под ребро Дадзая, проворачивая. Видит, как Осаму задыхается, как боль и страх в его лице переменяеться в мёртвое спокойствие. Глаза не закрылись до конца. Будто бы смотрят прямо на Достоевского. Фёдор психопатически хихикает, закрывает рот рукой и наваливается на тело Осаму, прикладывает ухо к груди Дадзая и не слышит биение сердца. Целует его губы, которые не могут ответить тем же. Больше никогда не ответят. Он смеётся. Хрипло, надломанно и слишком страшно. Продолжает двигать бёдрами, самозабвенно откидывая голову назад и постанывая. Всё ещё тепло и узко. Он засовывает пальцы в рану Осаму, огладивает подушечками разорванные мышцы и улыбается. Вытаскивает их и слизывает кровь с фаланг. Достоевский кончает глубоко внутрь тельца, смотрит как медленно кровь вперемешку со спермой вытекает из отверстия, затем поднимает взгляд на лицо Осаму — в той же белой жидкости и рвоте. Наклоняеться перед ним, закидывает голову парня назад и давит пальцами на веко, смотря как глаз медленно выходит из глазницы. Понадобилось минуты три, чтобы аккуратно достать его и оборвать сухожилия. Фёдор улыбается, и кладёт его в рот, расскусывает, даже не глядя на самого, по-прежнему прекрасного Дадзая. На вкус просто отвратно, будто пластмассовый шарик. Но от этого и хорошо. Достоевский глотает слизь, а затем и саму оболочку. Ложиться рядом с Дадзаем и кладёт его голову на свою грудь. Теперь они навсегда вместе и ничто, ничто никогда не разлучит их.