Асклепий

Шли к нему, кто сжился с язвами, евшими себя, Кто ранен блёклой медью или дальним камнем, Кого гложет стужа и летний зной, — Он разрешал их страсти, изымал из мучений, Одних обхаживал мягкими запевами, Других миротворным питьём Или снадобьем, обхватывающим рану, А иных, спасал ножевой разрез. — Пиндар. Пифийские песни III

— Нет, Эвтида. Его нежный и мягкий голос вдруг приобрел холодные металлические нотки, отчего Эва пожалела, что вообще задала этот вопрос. — Вернуть мертвых к жизни невозможно, нельзя перед богами шутить со смертью. Я думал, ты, говорящая с ней, это понимаешь как никто другой. — Но я слышала, что древнегреческие жрецы культа одного из ваших богов практиковали воскрешения своих царей… — Чушь! — Ливий зашипел, как гремучая змея, обернувшись к ней. Глаза его сузились до двух маленьких щелочек и поблескивали желтоватым неодобрительным светом, отчего Эвтиде показалось, что еще немного, и из них полетят молнии. — Как это вообще могло прийти к тебе в голову?! — Я не могу достучаться до него, поздно! — вдруг вскрикнула Эва, в сердцах ухватив руку Ливия. — Он не слышит меня, я не могу поговорить с ним, я не могу узнать, что с Исманом! Глаза ее наполнились очередными слезами (сколько их пролито было за эти дни? Могли бы они напитать целый Нил.?), злыми, отчаянными и безнадежными. — Мне жизни без него нет, как будто без души жить, — ее шепот, почти что безумный, прямо в ухо. Ливий стоял, как околдованный, злой, мечтающий уйти, исчезнуть, лишь бы не видеть этого затравленного взгляда потерявшей все жертвы, лишь бы не слышать эти речи с виду умалишенного человека, лишь бы не знать, во что с каждым днем превращалась та бойкая и веселая девчушка, которая совершенно случайно встретилась ему близ Фив. — Ливий, я умоляю тебя, расскажи об возвращении мертвых. Я никогда не встречусь с Исманом, — из ее глаз полился целый поток слез, глаза опухли, как две темных сливы, голос дрожал и заикался, — я верю, я верю, что он попадет в Поля Иалу, а иначе быть не может… а я… Лекарь молчал. — А меня сожрет Аммат. Эвтида вконец разрыдалась. Ей уже было все равно, кто на нее смотрит и кто слышит ее отчаянные попытки убедить Ливия поделиться хоть каплей информацией о том, как можно было продлить существование человека на земле. — Потому что мое… — Эвтида… — Мое сердце… — Эва. — Оно как камень, Ливий! — Эва! — Нет, оно тяжелее, чем камень, оно как фараонова гробница. Я никогда не встречусь с ним. Никогда. Всплеск рыданий прекратился, поэтому закончила она совершенно хриплым шепотом, едва слышимым, но Ливий все же расслышал и пожалел об этом. — Я не могу его отпустить. Он тяжело вздохнул: так, как будто это его сердце было фараоновой гробницей, а не ее, и взял ее за руки. Эвтида качалась, как стебелек на ветру, поэтому он, растирая кончики ее пальцев одной рукой и придерживая ее другой, повел ее в свой шатер, говоря тихо и медленно, будто разъясняя очевидные вещи маленькому ребенку. — Есть у меня одна история про человека, что мог воскрешать мертвых. И он начал свой рассказ. Говорят, он был сыном бога Аполлона, прекраснейшего из богов. Женщина, что вынашивала этого мальчика, изменила богу со смертным, оттого он покарал ее, пустив в нее божественную стрелу. Сжигая тело на погребальном костре, Аполлон жалел о том, что погорячился, поэтому вырвал еще живого ребенка из чрева своей любимой и тем самым спас его. Эвтида еле перебирала ногами, отрешенно глядя куда-то под себя. Казалось, ее мала заботила жестокость начала истории. Аполлон передал младенца на воспитание кентавру Хирону, и тот смог вырастить из него величайшего из врачей. Звали его Асклепием. Он был искусен настолько, что к нему обращались все: от самых последних бедняков до самых могущественных царей. Видишь ли, Эвтида, что раб, что мошенник, что фараон — все равны перед лицом смерти, и каждый из нас страшится ее в равной мере. Эвтида неопределенно кивнула. Асклепий совершенствовал свое искусство врачевания, и так пошли слухи о том, что он мог воскрешать мертвых. Так случилось несчастье у критского царя Миноса, сын его, Главк, умер, утопившись в чане с медом. Минос был вне себя от горя, он запер Асклепия с трупом своего сына и потребовал оживить того. Долго думал Асклепий над тем, как помочь царю, пока в комнату не заползла змея, что обвилась вокруг посоха Асклепия. Испугался ее лекарь и убил. Но за первой змеею пришла вторая, неся во рту странное растение. Как только положила вторая змея траву на голову первой змее, та тут же ожила. Тогда Асклепий нашел эту траву и, по легенде, оживил мальчика. Девушка остановилась. Замерла. Медленно развернувшись к лекарю, тихо спросила: — Что за трава, Ливий? Он в задумчивости пожал плечами. — Не знаю. Я ни разу не слышал о том, чтобы какая-то трава могла вытащить человека из загробного мира или хотя бы сильно улучшить его предсмертное состояние. Так что, полагаю, это все же миф. Или же Асклепий действительно обладал божественными силами. «Или он был черномагом», — пронеслось у Эвы в голове. — В любом случае, я еще не закончил. Слезы Эвтиды остановились, засохли, оттого глаза теперь резало и щипало. Кожу щек, облитых соленой водой, неприятно стягивало. Девушка грустно смотрела на собеседника, будто вмиг устав от всего на свете. — Боги не оставили без внимания деятельность Асклепия. Когда Зевс узнал, что он вмешивался в порядок жизни и смерти, то решил наказать его за наглость и убил своей молнией. На каких-то долгих пару секунд они оба погрузились в молчание, наполненное размышлениями. Каждый думал о чем-то своем. — Эва, я хочу сказать… — Я поняла. Ему совершенно не понравился тот тон, что он услышал. Холодный, отрешенный, но в то же время мрачно решительный, как будто Эва была совсем не удивлена окончательному исходу незадачливого героя мифов. Может быть, она примеряла его судьбу на себя. Может быть, размышляла, как долго она будет мучиться после смерти, когда Осирис скажет ей, что она оскорбила его своей никчемной попыткой вернуть драгоценного человека из-под его суда. Эву не покарал бы Зевс, он не пустил бы в нее молнии, потому как Эва не верила в Зевса. Ливий подумал, что все сложилось бы гораздо хуже, ведь она встретилась бы с египетскими богами, от которых у Ливия шли мурашки по спине. Они были страшными, таинственными и жуткими и совершенно точно пощада несчастной девочки ввиду понимания ее горя была им чужда. — Не делай глупостей, хорошо? — ему не нравилось, что его голос прозвучал, как мольба, потому как Ливий не то чтобы часто молился, а уж тем более он не молился девушкам, но сейчас гордость стоило отбросить. — Я прошу тебя. Не хочу потом и твое тело у себя на столе видеть. Взгляд Эвтиды несколько смягчился. — Прости, — почти беззвучно пробормотала она. — Ты же знаешь, что нравишься мне. Его непонятное признание не всколыхнуло в ней бабочек в животе, не отдалось приятной негой. Оно прошибло ее, как ледяное копье, и с визгливым скрипом провернулось внутри клетки, превращая ее сердце, легкие и остальные органы в одну заледеневшую алую кашу. Ей было почти что физически больно глотать и пытаться вдохнуть в этот момент, ровно как тяжело и стыдно было смотреть в глаза Ливия, которые, как назло, она была уверена, видели ее насквозь и все понимали. Она не могла ему сказать, что собиралась положить голову на поиски этой несчастной травы. Всё, что угодно, лишь бы встретиться с Исманом. Столько пропущенного времени, столько невысказанных слов. Единственный человек, которому она была нужна, покинул ее, и Эвтида чувствовала себя неприкаянным призраком, который слонялся туда-сюда средь живых и не находил себе места. Девушка молча смотрела куда-то перед собой и снова чуть ли не расплакалась, когда почувствовала тепло рук Ливия между лопаток и на пояснице. Она со всей силы сжала зубами внутреннюю сторону щеки, чтобы не издать жалобный вскрик от отчаяния и тех мрачных мыслей, что преследовали ее последнее время, как злой рок. Металлический вкус крови во рту отрезвил. Ливий обнимал ее, держал крепко, а Эвтида молча смотрела, как с ее бледных сухих губ капали аленькие капли крови вперемешку со слюной прямо на красивую изумрудную накидку лекаря. Кап. Кап-кап. Кап. И исчезали в ней, оставаясь темным пятном. В последний раз ли он обнимает ее? Она не знала. Лишь надеялась запомнить этот момент как можно дольше, потому что боялась — это одно из тех последних и немногих воспоминаний, что приносили ей чувство защищенности и тепла. Горло саднило от боли, но Эвтида мужественно молчала. Кап. Кап-кап. Она закрыла глаза, вдыхая как можно глубже, стремясь заполнить все свои легкие этими двумя запахами — стойким шафраном и мягкой малиной. Она вдыхала так сильно, что легкие стали гореть, разрываясь, но Эвтиде было мало. Больше, еще больше, впечатать эту смесь запахов на подкорке мозга, утрамбовать, забальзамировать, поставить на мыслительную полку в склянку на видное место. Вырезать, выжечь в памяти. Шафран и малина. Его запах. Так будет пахнуть ее Асклепий, а она совершит черное таинство вместо него, тогда боги не покарают лекаря, и он сможет продолжить лечить людей и спасать жизни. Ее жизнь уже мало что сможет спасти. Только божественное чудо, но Эвтида уже давно уяснила для себя: боги не на ее стороне. Кап.

***

Он говорил ей не лезть на рожон. Его лицо онемело настолько, что Ливий перестал чувствовать свой лоб и надбровные дуги. Он говорил ей, что она нравится ему и что он не хотел бы увидеть ее на своем столе. Жесткий взгляд эпистата дырявит в теле дыру. Сложенные руки, как огромный замок, закрывают его грудную клетку, под которой спрятано гулко и тяжело бьющееся сердце. Стоит настолько гробовая тишина, что Ливий клянется, что слышит, как оно сокращается в груди эпистата с тяжелым бах. Бабах. Бах. Бабах. Ливий тупо смотрит на тонкую ручонку, свисающую с каменного стола. Аккуратные ногти едва ли не касаются земли. — Упала со скалы, — доносится где-то голос, так издалека, будто из потустороннего мира. — Нашел местный отшельник, когда мимо проходил. Маленькая капелька крови скатывается по ее пальчику и наконец достигает пола. Кап. Она в красивом платье. «Нет, это слишком даже для меня». — Ливий Пеллийский, — раздается сухое и строгое обращение. Он знает, что эпистат сейчас скажет. — Ты не мог бы… «Не мог бы». Но вместо этого что-то в нем щелкает, так резко, быстро и холодно, и где-то внутри Ливий чувствует, как земля уходит из-под ног и он быстро летит в пропасть, а его новородившееся Я холодно смотрит ему вслед и машет рукой. Оно знает, что делать. Ливий кричит в ужасе, таком первобытном и страшном, что все уже должны были оглохнуть и убежать в страхе. Человек не в силах воспроизвести такой звук, это голос Аида, люди не в состоянии кричать, как он, и слышать, как он кричит. Но Ливий кричит, однако все остальные внешне спокойны, потому как никто его не слышит. Новорожденный Ливий подходит к телу на столе, неуклюже прикрытому темной тканью, из-под которой глупо торчит свесившаяся тонкая ручка молодой девушки. — Я все сделаю, господин эпистат. Эпистат с подозрением косится на него, будто не уверен в правдивости его слов. Немудрено, он знал, что Ливий был в хороших отношениях с погибшей, поэтому долго сомневался, стоило ли все же отдавать тело ему. — Уверен? Если нет, я передам дело другому лекарю. — Уверен. А теперь оставьте меня одного, я должен попрощаться с ней и заняться делом. Когда люди покидают темное помещение, Ливий остается наедине с телом. Он не видит, как послушник забывает прикрыть дверь, и как в нее вползает змея, переливаясь бурой гладкой чешуей, стремясь найти прохладу от выжигающего дотла землю солнца. Новорожденный Ливий думает о том, что рука у Эвы холодная, но это ненадолго. Он берет ее кисть и легонько растирает пальцы. С них срывается еще одна капелька крови и падает на каменный пол. Кап. Лекарь приоткрывает ткань и берет в свои ладони другую ее руку, сжимающую что-то. С усилием разогнув охладевшие конечности, он вынимает из ее кулака некое растение. Уже слегка пожухлое. И все вдруг становится так просто и понятно, как божий день. Новородившийся Ливий будто и был рожден для того, чтобы приготовить из этих увядших травинок нечто, что уничтожит этот мир, что сотрет границы между живым и мертвым, что может вытащить человека из-под божьего суда пером. Новорожденный Ливий ловок, словно Гермес, и умен, как Аполлон. Ему не нужно ничье одобрение или время для размышления над вопросом, что верно, а что нет, он знает, что делает, и как любой хороший лекарь, он поможет своему пациенту. Держа в руке пожухлые травинки, Ливий думает, и они уже не кажутся ему пожухлыми, а рука спящей долгим сном Эвтиды такой холодной. Он мягко целует разбитые костяшки ее окоченевших пальцев. Где-то вдалеке раздается ожидаемый долгими месяцами тяжелый раскат первородного грома.