2000

      — Однажды в черном-черном доме, — рассказывал маленькому Гарри крестный, — на черной-черной улице жили люди с черными-черными сердцами.       В детстве он часто слышал от Сириуса эту сказку. Ребенком тот сажал Гарри иногда к себе на колени, гладил по голове и пересказывал одну и ту же историю, вечно перетасовывая детали.       — Все они были одинаковые, похожие друг на друга как близнецы — с черными-черными глазами, черными-черными волосами и черными-черными душами.       Карикатурные злодеи. Полузабытые мертвецы со старых ч/б фото.       Непохожие на себя лица на растрескавшихся портретах.       — А почему они были такими?       Гарри вертел головой, пытаясь заглянуть крёстному в глаза через плечо. Подглядеть в окно, высматривая маму с папой.       — Потому что злоба сожгла их семью, и они обуглились.       — Как спички?       — Да, Сохатик, как спички.       Все как спички. И все короткие.       Кроме одной.       Беллатриса тогда курила как паровоз. Сириус тоже, но, в отличие от кузины, он думал бросать.       Тогда, в свои семнадцать, он не знал еще, что и правда вот-вот бросит. И курение, и своих сестер, и их черный-черный проклятый дом.       Белла лежала на его кровати и пускала в потолок химический ядовито-зеленый дым, а у Сириуса даже не было сил выгнать ее на балкон. Он сидел в кресле напротив, слушая, как за дверьми, теряясь в лабиринте темных коридоров и пустых комнат, шумела ругань.       Фоново, как радио. С трансляцией без перерыва и выходных. Меняя периодически частоту вещания, когда Вальбурга переходила на резкий визг.       Напряженный, бледный, Сириус сжимал подлокотники с осанкой прямой и неестественной — почти идеальной по всем заветам матери. На него смотрели со стены над кроватью цветной Дэвид Боуи и черно-белые Джими Хендрикс, Джон Леннон и Регулус.       Белла на Сириуса не смотрела, и, не выдержав, он, как перепонка, от очередного крика за стенкой задрожал и лопнул: резко подскочил и хлестко ударил по тонкой руке, выбивая из расслабленных пальцев косяк.       — Хватит, — вцепился в запястье и с силой дернул на себя. Выцедил, скалясь: — Убери свою дрянь.       Косяк упал на простынь. Белла повисла в воздухе, приподнятая за руку. Тупо и слегка удивленно посмотрела на него. Не сумев сфокусировать взгляда, откинула голову назад, смеясь.       Сириус зарычал и отпустил, позволяя ей грузно упасть обратно на подушки; кровать скрипнула пружинами.       Когда он схватил с простыней — быстро, ломано, — упавшую самокрутку и поднес ко рту, Беллатриса закашлялась, неуклюже забарахталась, кое-как переворачиваясь, и свесила голову с края матраса, выташнивая на пол желчь и вино.       Сириус кинулся к ней, грубо сгребая свободной рукой длинные сальные волосы.       — Колтуны… будут…       — Ты отвратительна.       Другой рукой Сириус все же затянулся. Тут же откинул косяк куда-то в сторону ведра, дерганно и спешно. С совершенно новым для себя видом омерзения.       Дрожаще выдохнул. У него дым получался грязно-жёлтым, как состаренное золото. Почти красивым.       Беллу продолжало тошнить. За стенами начинало стихать.       — Я — да, — запоздало ответила кузина. — Брезгуешь? Дружки твои… Дружки…       Она не договорила. Свесив вниз руку, Беллатриса уперлась трясущейся ладонью в пол, прямо в лужу рвоты, и попыталась заползти обратно на кровать, оттолкнувшись от паркета.       Сириус зарычал. Оттащил её от края за волосы, все еще собранные в кулаке. Она вся дрожала, как от температуры.       Вот бы просто от температуры.       — Вали, — Беллатриса рванулась вперед, почти оставляя часть волос между его пальцев. — К ним, своим. Отсюда.       — Никуда я не пойду.       Она тогда рассмеялась. Попыталась стереть желчь и слюну с лица грязными, прокуренными пальцами.       — А дальше что было, Сири?       К середине истории появлялся светлый дом с добрыми людьми, тени расступались и маленький Гарри обычно начинал скучать. Тогда он свешивал коротенькие ножки с бедра крестного, начинал болтать ими как на качелях и вертеться активнее, ища себе более интересное занятие.       — А дальше… — Сириус медлил. Он всегда спотыкался в одном и том же месте. — Дальше…       Никогда не поспевал за своим же сюжетом. Делал паузу.       Мысленно возвращался обратно в чёрный дом. Оставался там.       — Сири?       Сириус вздрогнул. Обернулся, быстро туша сигарету о стальные перила.       Джеймс подошел к нему, кладя руку на плечо. Улыбнулся полупьяно.       Поттер был теплый и мягкий в своём рождественском свитере, пропахший пуншем и пряниками. Выходя на балкон, он не закрыл за собой дверей, и из яркого проёма по пятам за Джеймсом повалили голоса и музыка.       — Что… — Сириус чуть откашлялся. — Что такое, Сохатый?       Вяло ткнул друга пальцем в грудь, в красный помпон на носу вязаного оленя. Приподнял уголок губ.       — Забавно.       Джеймс от тычка драматично пошатнулся и прислонился лбом к его плечу. Сириус автоматически придержал друга за локоть.       — Мне так плохо, Бродяга… — пропыхтел Поттер.       — Что? Сколько ты?..       — …та-а-ак, — настойчиво продолжил Джеймс, цепляясь за его рубашку, — так плохо там без тебя.       Сириус от неожиданности рассмеялся. Громко, лающе.       Беллатриса смеялась в тот день не так. У неё был тихий, едкий смех.       Это было его первое Рождество у Поттеров. Самое лучшее. Самое худшее.       Когда Сириус переступил порог своего дома снова, он уже давно не курил, был на полтора десятка лет старше и видел в кошмарах уже две семьи — и родную, и названную.       И обе мертвые.       Замок заедал, будто не помнил свой же старый, местами проржавевший ключ. Массивная дверь не поддавалась — руки забыли, где надавливать и куда толкать.       В первый раз он не прошел дальше порога. Не смог. Только через два дня вернулся и осмотрелся как следует.       Было затхло, как в подвале. Отвратно, как в зловонной пасти. Облупившиеся безглазые картины преследовали его по всему дому — как трупы, развешенные вдоль всех коридоров и лестниц.       Трухлявые полы, вздувшиеся обои, захламленные комнаты. Он не знал, кто и до каких пор здесь жил, но со смерти последнего безымянного Блэка и до прихода Сириуса дом и сам успел умереть.       Не изменилась только стена с семейным древом. Он долго стоял перед ней, водил пальцами по уродливым портретам. По тонким линиям, связывающим всех со всеми. Кузину с кузеном. Сестру с братом. Дядю с племянницей. Узами крови. Узами брака.       По ним Блэк дошел и до своих родителей. Они с его братом, как и почти все Блэки, тоже были ими — выродками. Гнилыми плодами противоестественного, страшного союза.       Он опустил руку чуть ниже, туда, где, даже частично соскобленное со стены, все еще отчетливо читалось его собственное имя.       Сириус Блэк.       А портрет над надписью — выжжен.       Его ненавидели в этом доме.       Регулус Блэк — выжжен. Лукреция Блэк — выжжена. Андромеда Блэк — выжжена. Арктурус Блэк — выжжен.       Выжжена. Выжжен. Выжжен.       В этом доме они все друг друга ненавидели.       Беллатриса смотрела на него с древа глазами Вальбурги и усмехалась ему губами Ориона. У них у всех, наверное, были одинаковые глаза и рты, но Сириус не мог сравнить.       Потому что, кроме кузины и матери, остальные почти все были выжжены.       На следующий день Сириус привёл по адресу проверенных ребят из отдела наркопреступности. Он дышал морозным воздухом, выпуская клубы пара на манер сигаретного дыма, и смотрел, как коллеги-ярдовцы опечатывали дом. Как безжалостно его, уже давно дохлый, потрошили.       Стоял, заглядывал в тусклые окна и представлял, как там они тяжело топчутся по материнской некогда святыне — распарывают отсыревшие перины, срывают со стен гардины и ковры, вскрывают шкафы с трёхсотлетним финнеасовским хрусталём.       Рука Питера на плече напомнила Сириусу Рождество после побега. Холодный балкон и весёлого Джеймса. Никотиновую вонь.       Они с Хвостом молчали. Из дома выносили пачками кокаин, похожий издалека на упаковки сахара. Брикеты сахарной пудры.       Может, он там всегда и стоял — где сахар. Где пудра. Между мукой и специями.       Помимо него — каннабис, МДМА, кетамины… Понемногу всего, кроме красного льда, которого на момент обыска еще не существовало — Камски тогда едва изобрел первого андроида.       — Крёстный, ты уже это рассказывал. Про дом.       Маленький, шестилетний Гарри смешно дрыгал ножками, вертелся, но слушал.       Взрослый, одиннадцатилетний Гарри тёр свежий шрам на лбу и хмурился:       — И мне больше не пять лет для таких сказок.       — Да, извини, Со… Гарри. Ты прав.       Был Сочельник. В том году никаких украшений у них не было, и когда Сириус вернулся из супермаркета с готовой едой на вынос, то не стал даже разжигать камин.       Гарри лежал в гостиной на диване в полной темноте и смотрел телевизор. Сириус, — уставший, даже не сменивший рабочую одежду, — молча сел рядом и замер.       Он не знал, что делать. Не умел воспитывать детей. Лили и Джеймс умели.       Лили и Джеймса больше не было.       — Ого, вау, — Блэк моргнул, обращая внимание на крестника. — Сири, смотри!       Гарри прилип к экрану, увлеченно рассматривая андроида по ту сторону. Видя такого впервые.       Никто не знал еще, что об этой трансляции напишут потом в учебниках.       — Прям как в «Терминаторе».       Светловолосая девчонка на экране, в которую крестник вжал палец до цветных пиксельных разводов, меньше всего напоминала Шварцнеггера. Ладная, стройная, она медленно открыла глаза и улыбнулась.       — Привет! — первая андроидша запомнилась Сириусу очень нежным, располагающим лицом и приятным голосом. — Меня зовут Хлоя!       За Хлоей через свои пиксельные мониторы наблюдало в тот день полмира.       Через год появится первый «тириумный» наркотик. Еще через три он доберется до Британии. Еще через много лет андроиды будут объявлены новой разумной расой.       Никто этого еще не знал.       Хлоя махала всему человечеству рукой и улыбалась.       — Она как настоящая! — Гарри в изображение едва ли не носом уткнулся. — Совсем как человек. Я не вижу разницы. Здорово.       Блэк медленно покачал головой:       — Живое всегда узнает живое. По глазам и по жестам.       Разговор забылся.       Когда, спустя долгие годы, к детективам Блэку и Поттеру на рабочий терминал поступил файл с фотороботом Беллатрисы Лестрейндж, Сириус не смог сходу понять, видит ли в ней живое.       Его кузина выросла и даже уже постарела. Поблекли мягкие Орионовские гены, заострились хищнические Вальбургиевы черты.       Он все равно сразу узнал ее. Вместе они с Беллой провели всего семнадцать лет, а порознь — в полтора раза дольше. И все-таки он узнал…       И все-таки что-то почувствовал.       «Кровь не вода, — приговаривала мать, перевязывая их с братом после особенно жестоких порок, так называемых «уроков». В отчем доме им все должно было служить уроком: даже кровь, проступающая на свежих бинтах. — Ее надо беречь. Toujours Pur, мои мальчики. Toujours Pur. Повторяй, Сириус. Toujours Pur».       Товар у Блэков тоже был toujours pur.       С семнадцати Сириус ни слова не сказал по-французски. Всегда во всех резюме и анкетах указывал, что владеет только родным языком — английским.       — Кто это? Ты ее знаешь? — Гарри с любопытством осматривал фотографию, перегнувшись крестному через плечо. — О, это то новое дело. Что-то с наркотиками, кажется?       Это был их первый день затяжного, почти двухлетнего расследования.       А вот Питер Беллатрису, как и Сириус, узнал сразу. Подошел и замер с ними плечом к плечу, изучая новое, ожесточившееся лицо бывшей Блэк и скупую информационную сводку.       Предположительно замужем. Предположительно проживает в Лондоне. Предположительно состоит в верхушке крупнейшего наркокартеля города.       Питер долго — даже дольше Сириуса — разглядывал фото.       Еще во времена полицейской академии, когда они, Мародеры, напились как свиньи и вынудили каждого рассказать о своей самой стыдной любви, Петтигрю неохотно признался, икая:       — Кузина Сириуса, — ик, — Беллатриса. Она мне в и-интернате понравилась, когда, — ик. — Когда вы там учились. Ничего такая была. Классная. Умная. К-красивая.       В тот единственный год, когда они учились не на дому, Беллатрисе исполнялось шестнадцать. Тогда она казалась заносчивой, но веселой. Острой на язык. Даже интересовалась чем-то. Кем-то. Нашла друзей и себе, и кузену, и сестрам.       У неё были выразительные глаза Регулуса. И смех развязный, почти как у Сириуса.       Блэк набил тогда Хвосту морду. В сущности ни за что — просто тоже был пьян. Питер и все остальные на утро забыли.       Сириус тоже прикинулся, что забыл. Он бы и хотел, но грязные тайны — свои и посторонних — Вальбурга учила беречь едва ли не сильнее крови.       — Сириус, нет, — они сидели на крыше, и Гарри настойчиво шептал напарнику: — Их там куча, я прикрою тебя…       — Гарри! Гарри, послушай, нет времени, они считают меня своим, ты понимаешь? Я свой.       Для Сириуса это был последний день их затяжного, почти двухлетнего расследования.       За месяцы он узнал, что у Беллатрисы с годами смех изменился до неузнаваемости и глаза действительно стали непроницаемые и пустые, в точности как с того фоторобота. Он наблюдал за ней, незнакомой, андроидоподобной, издалека и не спешил подбираться ближе.       Пока однажды не поймал наконец взгляд, полный узнавания.       — Мне ничего не сделают, — перебил Гарри Сириус и — одними губами — добавил: — Не ходи за мной.       Беллатриса знала, что он был своим. Чистокровным выродком из их общего черного-черного дома. Должна была знать.       Только вот они все — чистокровные выродки — друг друга ненавидели.       — Знаешь, — тихо заговорил Поттер, — Мне Сириус в детстве одну сказку рассказывал…       С того момента прошло уже долгое время. Приближалось очередное Рождество. Заканчивался 2037 год.       Они с Гермионой сидели на скамейке неподалеку от Ярда после первого слушания по делу Блэка. Грейнджер шмыгала от холода носом и прижималась к Гарри плечом. Вокруг шумели машины и ярко горели украшенные к празднику рекламные щиты. Падал снег.       — …Когда мне лет десять еще, наверное, было, — пауза. Автомобильные гудки. Крики прохожих подростков. — Недавно вот ее вспомнил и только теперь понял. Хочешь послушать?       Гермиона перепроверила телефон — они с Гарри ждали звонка от Рона — и кивнула покладисто:       — Давай. О чем она?       Холодный ветер задувал под куртку. Щёки и лоб пощипывало.       Они смотрели себе под ноги. Оба выводили носками ботинок узоры на снегу. Совсем как дети.       — Ну, в общем, однажды на черной-черной улице, — начал неловко Поттер, — в черном-черном доме…       Жил добрый мальчик по имени Сириус.