И пусть весь мир

Солнце сегодня светило особенно ярко. Должно быть, со стороны это казалось нелепым замечанием — неужели кто-то проводил так много времени за безбожным бездельем, что был в состоянии сказать наверняка, чем сегодняшнее солнце отличается от вчерашнего, или, скажем, от солнца трёхдневной давности? Но что поделать: из песни не выкинешь слов, а у Мидории Эдди не отнимешь его безделье. На самом деле, Мидория Эдди не был таким уж и лентяем: он ходил в школу, посвящал достойную долю времени домашним заданиям и, надо отметить, был далеко не на последнем месте по части успеваемости; по утрам он иногда бегал — чтобы вытащить его из уюта раньше положенного школой обычно требовалось не меньше, чем сила самого сильного героя Японии — и, к его абсолютному, даже яростному восторгу, именно этот самый герой иногда водился у них дома в столь ранний час. В школе на него смотрели, открыв рот. Люди шушукались за его спиной, некоторые весьма беспардонно тыкали пальцем — вот, мол, посмотрите, это он, сын Деку, прямо здесь, в этом самом классе, сидит за этой старой облезлой партой и тренирует свою невероятную… ага, так вы и купились. Итак, Мидория Эдди, как можно было определить, исходя из его: а — фамилии; б — зелёных глаз; и, конечно же, самого главного — полутора веснушек на щеках — несомненно был сыном всеми обожаемого героя Японии, уже который год венчавшего негласный геройский рейтинг — Мидории Изуку. Сыном он был младшим и не единственным — но к этому можно вернуться немного позже, когда представится нужный момент; а пока что Эдди, облюбовавший какое-то славное высокое дерево, лежал в его тени, заложив руки под голову и лениво полуприкрыв глаза. Солнце приятно грело бок, над головой не очень навязчиво кто-то чирикал. Эдди привык к птицам — почти четырнадцать лет он делил крышу как минимум с одной, а чаще всего с двумя из них. Пино в их доме служила негласной нянькой, сколько он себя помнил. Она была далеко не единственным существом с подобной функцией: всё детство их дом только по счастливым обстоятельствам не трещал по швам от изобилия взрослых, которые присматривали за ними. Взять, например, Роро с Лалой — их дядя и тётя, и Инко-обаа-чан, и даже не начинайте про многочисленных друзей-по-совместительству-выдающихся-героев-Японии папы! Если всё же говорить откровенно, с Эдди родители возились чуть больше, чем посторонние — так, по крайней мере, ему рассказывал Харуки. Нет, Харуки — не очередной друг папы, и даже не друг папы, как можно было бы ошибочно подумать. Да, он тоже всю жизнь пробыл в роли няньки — но был никем иным как его собственным братом, старшим и единственным. И, говоря о нём- — Эдди! Эдди, ты опять там уснул? Эй! Эдди незаметно скосил взгляд в сторону звука; было тяжело, но он настолько привык к этой картине, что сумел разглядеть в размытом пятне силуэт — достаточно высокий, учитывая его точку обзора, зачем-то машущий рукой, и- — Ой! — Эдди резко откатился в сторону; неслыханного оттенка белка приземлилась туда, где мгновением ранее был его живот. Эдди в негодовании посмотрел на брата; тот стоял уже совсем близко и невинно улыбался. Белка, лишь благодаря его великолепной реакции не отбившая ему печень, смутила бы кого угодно: она была зелёной, с розовыми кисточками на ушах и бело-розовым хвостом — совершенно не похожей на приличную белку, которые водились в Японии. Неприличная белка, очевидно, исполнив ей предначертанное, в два прыжка оказалась возле Харуки; затем взобралась по его серому костюму и умостилась на плече. Эдди сел; почти одновременно на одном с ним уровне оказался и его брат. — Я пришёл забрать тебя на обед, — сказал он, улыбнувшись; у него на скуле красовалось чёрное пятно, и от мысли, что всю дорогу от ЮЭЙ до его школы он шёл в таком виде, Эдди расплылся в ответной улыбке. Харуки, конечно, истрактовал это по-своему: он вообще иногда был до ужаса наивным (прямо как папа, как говорил папа). — Мы сегодня обедаем втроём! Папа сказал, что место выбираем мы. Брови Эдди против воли приподнялись: — Я думал, ему будет некогда до конца недели. — И я тоже! — голос Харуки даже стал на два тона выше от радости, — но час назад он позвонил и сказал, что давно нам обещал, так что несколько часов у нас точно будет! Серые глаза Харуки блестели от этой перспективы. Он был старше Эдди почти на пять лет — уже совсем взрослый — и всё же радовался как ребёнок, слегка пружиня на ногах. Аналогично взбудоражена была и его белка — она перебегала с одного плеча на другое с громким щебетанием… или что там делают белки? За четырнадцать лет Эдди так и не нашёл описания этому звуку. Эдди был бы рад разделить с ним этот восторг, но, к сожалению, возможность пообедать с собственным отцом не была в его глазах чем-то, от чего хотелось бросаться крутить пируэты. Однако, видеть Харуки счастливым, как всегда, делало счастливым и его. И это вовсе не было связано с причудой его братца, как мог подумать тот, кто про эту причуду знал. И, естественно, именно это было бы первой мыслью человека, узнавшего, что через своё странное зелёное животное Харуки умеет манипулировать чужими эмоциями — и что на самом деле белка далеко не всегда остаётся белкой. (Харуки крайне не одобрял термин манипулировать и предпочитал ему скромное направлять, а Эдди, забавляясь про себя, всегда потакал брату в этой маленькой безвредной условности). Поэтому он снова улыбнулся — на этот раз искренне — затем протянул руку и стёр, насколько получилось, пятно с лица Харуки; оно оказалось маслянистым и довольно противным на ощупь, и он сморщился. Весь комбинезон Харуки был усеян похожими пятнами, и Эдди без зазрения совести вытер об него руку. Харуки засмеялся и в отместку потрепал его по волосам; Эдди подумал было устроить потасовку — всего-то нужно было хорошенько дёрнуть, чтобы свалить присевшего Харуки с ног. Но тот так торопился, что даже не удосужился переодеть свою рабочую одежду — и Эдди не хотел оттягивать их встречу. — Ладно, — сказал он, вставая, — мы давненько не разоряли домашний бюджет. Как насчёт хорошего стейка? Если и были какие-то преимущества быть выходцем из семьи Мидория, то это безграничные возможности. Предположим, вам спонтанно захотелось посетить высококлассное заведение, в котором подают стейк, от которого душа возносится за пределы стратосферы — и вот, один звонок и энное количество времени спустя вы сидите в укромном, закрытом от чужих глаз уголке, где никто, кроме обходительного официанта, не сможет вас потревожить. — Опаздывает, — пробормотал Харуки, в третий раз проверив время; он зашевелил губами, начав беззвучно рассуждать, и уголок рта Эдди дёрнулся вверх: голова Харуки была кладезью невообразимых объёмов мыслей, и частенько им становилось там слишком тесно. Было замечательно, что этот генератор идей нашёл прикладное применение: Харуки мог сутками не вылезать из мастерской, превращая очередную кучу металла и гвоздей в сверхмодифицированный мега-полезный аппарат — но, в то же время, ему было свойственно перерабатывать — как практически, так и в умственной деятельности. Над их головами наворачивала круги зелёная птица — кто-то мог бы заметить, что она до ужаса странно походила на белку, ранее посягнувшую на благополучие Эдди — а затем схватиться за голову от осознания, что увидел что-то схожее в белке и птице, и пойти лишний час поспать. На очередном раунде Эдди выхватил птицу из воздуха и усадил себе на колено; она озабоченно зачирикала, и он стал гладить её по голове. С каждым новым движением её чириканье становилось всё тише и тише, пока, наконец, не сошло на нет. Харуки глубоко вздохнул, послав ему благодарную улыбку. Слева на щеке у него почти неуловимо очертилась ямочка — и Эдди в который раз поразился, как сильно он похож на папу. Только дурак мог сказать обратное — да, может быть его глаза и были серые, а не зелёные, а волосы собраны в хвост, как когда-то у папы — но всё в нём буквально кричало о- Дверь в помещение стремительно распахнулась. — Я уже здесь! Я усп- — без капли грации, споткнувшись о порог, наконец, подоспел герой их дня — да наверняка и не их дня тоже, Эдди сегодня еще не удосужился почитать новости — немного взъерошенный и вспотевший, и- это что, драный рукав? Харуки вскочил из-за стола; птица с колен Эдди реактивно взметнула вверх и со счастливыми звуками влетела папе в шею. Тот охнул от неожиданности, а затем засмеялся, приглашающе отведя руку в сторону, чем Харуки не преминул воспользоваться. Зрелище было воистину трогательное — до тех пор, пока цепкий взгляд папы не сместился на него, всё еще безмятежно сидящего за столом. Эдди почесал затылок, выдержал мгновение бездействия, а затем поднялся и присоединился к объятию, ощутив, как запылали уши. — Простите, — невнятно сказал папа, — по дороге случились неприятности. — Да мы поняли, — беззлобно сказал Эдди. — Ты в порядке? — сипло спросил Харуки, и папина хватка на них усилилась; Эдди тихо охнул. — В полном, — судя по тону, папа успел рефлекторно расчувствоваться, а Эдди был категорически против коллективного затопления округи: когда папа с Харуки ловили волну, что происходило постоянно, такая угроза действительно возникала. — Так, ну, давайте делать заказ, — сказал он, первым вынырнув из кучи рук, — мы тут сто лет не ели. — Я буду говядину! — раздался за их спинами совершенно нежданный четвёртый голос. Эдди, как единственный не оккупированный более, повернулся на звук с широкой улыбкой. Опережая все события, внутрь влетела розовая молния и счастливо заголосила; опираясь на косяк, в дверях стоял папа, безмятежно улыбаясь. — Папа! — удивлённо окликнул Харуки, прижимая к себе Пино, — ты ведь должен был вернуться только вечером? Папа оттолкнулся от двери и подошёл, потрепав их обоих по волосам. Затем его взгляд соскользнул на папу и неуловимо изменился. Это был особенный взгляд — взгляд, которого удостаивался только папа. Взгляд, от которого они с Харуки заговорщически переглядывались, отводя глаза в сторону. Взгляд, полный тепла и обожания и, конечно же, бескрайней, неприкрытой любви. И Эдди бы может и скривился, как это полагалось всем мальчишкам его возраста, но правда была в том, что он восхищался этим взглядом, не угаснувшим даже столько лет спустя, и был искренне рад видеть, что его родители по сей день оставались связаны такими чувствами. — Я дома, — сказал папа, улыбаясь. — Добро пожаловать! — с сияющей радостью ответил папа, и они обнялись. Эдди и Харуки незаметно стукнулись кулаками.

***

— И всё же, как так получилось? — спросил Харуки, обращаясь к папе; они сделали заказ и теперь ждали, обмениваясь последними новостями. — Легко, — непринуждённо ответил он, — я сообщил начальству, что срочно должен попасть на обед к своим детям, и у них не осталось никакого выбора, кроме как перенести мой рейс. Папе на плечо приземлилась зелёная Коко; стоило её лапкам зацепиться за его рубашку, как она мгновенно осела, и глаза ее закрылись. Папа предусмотрительно убрал с глаз Пино, но, на его несчастье, в их семье она была не единственным индикатором состояния. Он попытался сурово посмотреть на Харуки, но на середине усмехнулся, посмотрев на папу. — У нас получились слишком хитрые дети, — сказал он с нескрываемым удовлетворением и, прикрыв рот рукой, широко зевнул. Под глазами у него темнели круги, и даже без них всем было ясно: такие значительные изменения в графике полётов стоили ему немалого. — Я просто соскучился, — нехотя добавил он, пожав плечами. Коко от этого движения кубарем покатилась вниз, и он ловко поймал её, наученный десятилетиями опыта. Она исчезла с глаз так же, как и Пино — предположительно, к нему в карман. — Так ты только с рейса? — озабоченно спросил Харуки, и, да, вот, вот он, знаменитый взгляд-на-грани-слёз членов семьи Мидория, который невозможно спутать ни с чем иным. — Нет, — спешно ответил папа, — успел заскочить домой. Всё в порядке, Хару — зато сегодня буду спать как убитый. Харуки кивнул, потому что что ещё он мог сделать, и инициативу беспокойства перехватил папа: — В полёте никаких проблем не было? — Парочка дебоширов в салоне, насколько мне известно, — ответил папа, скривившись, — ничего, с чем команда бы не справилась. А что с тобой случилось? — он выразительно кивнул в сторону рукава. Папа стыдливо закрыл его рукой: — Недооценил многофункциональность чужой причуды, — уклончиво ответил он, а затем беспомощно рассмеялся, — надеюсь, это не попадёт в новости… — В мастерской есть ещё один комплект твоего костюма, — вмешался Харуки, — если нужно- — Пустяки, — отмахнулся папа, — это можно зашить. Лучше расскажи, как продвигаются твои успехи. Глаза Харуки заискрились. — Ну, я- помнишь, я рассказывал про новый наплечник — тот, который нагревался через несколько минут- и я уже хотел бросить, но в последний раз, когда я переустанавливал- Хацуме-сан дала мне совет, и я наконец-то- Эдди посмотрел на папу. Папа ответил ему аналогичным взглядом, и они безмятежно улыбнулись друг другу. Когда Харуки начинал свой неудержимый поток речи, мало кто был в состоянии за ним поспеть, но папа был абсолютно неоспоримым чемпионом в этой сфере: он внимательно слушал и периодически кивал, тут и там вставлял собственные советы и решения, на которые Харуки с энтузиазмом отзывался, на лету меняя русло идеи. — Каччан грозится за шкирку вытащить тебя из ЮЭЙ к ним в агентство, — шутливо сказал папа, пока Харуки переводил дыхание. Харуки на это только покраснел. — Я ведь уже говорил, — пробормотал он, принявшись комкать в руке салфетку, — мне надо набраться опыта… я не могу работать в департаменте поддержки их агентства, имея за плечами всего пару лет в академии… — Он ведь подарил тебе форму на выпуск, — вставил Эдди, — значит, они оба ждут тебя там с распростёртыми объятиями. Харуки какое-то время молчал; затем, решив что-то, поднял голову. — Нет, — тихо, но уверенно сказал он, — я ещё не готов. Мне хочется, чтобы мои разработки приносили пользу, а не калечили кого-то. Хацуме-сан разрешила мне продолжить мастерить в ЮЭЙ, и я буду делать это, пока не добьюсь настоящих успехов. — Он оценит твои настрой и честность, — кивнул папа, — но когда настанет тот день — не забудь, чему я вас всегда учил. — Меньше чем за миллион не торговаться, — улыбнулся Харуки. — Евро! — добавил папа многозначительно, — вы все наполовину Соулы, а мы себе цену знаем. — Роди, — с мягким укором сказал папа, — мы ведь это обсуждали. — Изуку, — ответил папа, — этот разговор уже был у нас с Бакуго больше десяти лет назад. То, что он сменил фамилию, не освобождает его от обязательств, — добавил он с ехидством. Это явно была какая-то личная шутка, о которой Эдди совершенно не был осведомлён — таинственный разговор десяти-что-то-там давности, конечно. О том, что каждый миллиметр почвы, на который ступали они с Харуки, стоил не меньше миллиона евро, папа им внушал всю сознательную жизнь. «И ведь выросли совершенно скромными людьми», — подумал Эдди, улыбаясь. — Я бы послушал эту историю, — сообщил он, обрывая беззлобные препирательства. — Как-нибудь потом, — сказал Харуки, опередив всех и почему-то очень этим удивив. — Ты помнишь?.. — папа нахмурился. — Конечно, — ответил Харуки, — а почему нет? — Но ты был… довольно маленьким. Папа хмыкнул. — Достаточно большим, чтобы ковыряться отвёрткой во всяком хламе. — Это была моя перчатка, — возмутился папа, и они все засмеялись. Эдди уже довольно давно не ощущал такого… умиротворения. Папы не было дома больше недели: он летал то туда, то сюда, присылал им фото новых мест, возмущался сервису в отелях и плохим кондиционерам и писал, что скучает по японской еде — и это был его способ выражать, как сильно он тоскует о них, потому что папа ненавидел японскую кухню. Что касается папы… его они с Харуки не видели двое суток — если подумать, не так уж и много; Эдди помнил, что были в их жизни периоды, когда папы не было рядом гораздо дольше — в те дни у них дома не ошивался только ленивый, устраивая посменные дежурства. Достоверно Эдди до сих пор не знал, с чем это было связано — Харуки, если и знал, молчал, а родители, казалось, игнорировали существование такого опыта. Довольно долго — года два, не меньше — всё было относительно стабильно: папа уходил утром, приходил вечером; иногда встречал Эдди после школы, провожая до дома, затем снова убегал на помощь миру. Эдди знал, что иногда он заносил Харуки обед, а в редкие моменты даже обедал вместе с ним — прямо там, в ЮЭЙ. В общем, циркуляция родительского присутствия дома варьировала, но усреднённо оставалась вполне приемлемой — до недавнего времени. Что-то произошло. В городе стало тревожнее — все усиленно делали вид, что это не так, но Эдди не был ни дураком, ни слепым: если кто-то думал, что ошивающиеся около его школы герои остались незамеченными, это было большим заблуждением. Участились и случаи разбоев и преступлений; папа предпочитал не включать телевизор в их присутствии, будто это как-то могло повлиять на их осведомлённость — интернет давно стал куда информативнее в этом плане — а за столом они избегали связанных с этим тем. «Будьте детьми, а мы будем делать свою работу», — так папа отшутился на однажды заданный Эдди вопрос, и Эдди не стал настаивать. В конце концов, это было правдой — тем более, Эдди всё равно никак не смог бы повлиять на ситуацию, так что он просто отпустил её, предоставив делать папе то, что он так хорошо умел — спасать весь чёртов мир. Эдди… не злился. У папы была невероятная причуда — насколько Эдди было известно, а он искал — единственная такая в мире; ни у кого ни в одном уголке не то, что Японии — Вселенной — не было чего-то, хотя бы отдалённо похожего на неё. И, конечно, невозможно было представить, что, имея на руках оружие такой силы, он не будет его применять… во имя безграничного добра, конечно же. Иногда Эдди, посмеиваясь, думал, что при очень большом желании папа мог бы захватить всю страну, не особо вспотев, и кто знает, какие масштабы это могло бы принять при должном развитии: у Эдди не хватало фантазии дальше, чем на несколько соседних стран. Возможно, стоило спросить, что на этот счёт думает Харуки — у него всегда идей было хоть отбавляй. Отбросив шутки, Эдди знал, что папа нужен миру — да, не одна Япония прибегала к его дару, чтобы решить свои проблемы — но это не умаляло того, что иногда бывало… тоскливо. Харуки. Естественно, он имел в виду брата — тому как будто частенько недоставало внимания: он всегда так радовался, когда все они были вместе, всегда старался, чтобы родители заметили его старания — было не так много людей, чья похвала что-то для него значила, но отцовская в этом списке стояла на первом месте — когда-то уж точно, Эдди не знал, как дела обстояли сейчас. Харуки был чистой душой, понятие зла было настолько к нему неприменимо, насколько слово «сухой» к описанию воды, или слово «эгоист» — к папе; казалось, Харуки не был способен на подобные эмоции. Он никогда не ставил родителям что-то в упрёк; всегда относился к их отсутствию с безграничным пониманием и терпением, и так было, сколько Эдди себя помнил. Казалось, с самого детства в Харуки жил мудрец, постигнувший суть всех вещей. И всё же… И всё же, много лет назад, несколько брошенных слов по сей день заставляли Эдди сомневаться в этой непоколебимости. — Хару, почему папы опять нет? — капризно спросил Эдди; дядя Эй только уложил их на сон, и он недовольно ворочался с одного бока на другой, из упрямства не закрывая глаза. Харуки лежал к нему лицом и, очевидно, подобных порывов не испытывал. — Радуйся, Эдди, — пробормотал он, уже засыпая, — сейчас папа дома почти каждый день. Когда я был маленьким, я совсем его не видел. Эдди не помнил, сколько им было, но эти слова отложились в нём как никогда отчётливо — как и вид глубочайшей тоски в глазах несуразной зелёной белки, примостившейся у него под боком, чтобы его успокоить. По сей день Эдди не знал наверняка, жили ли отголоски тех слов в сердце его брата, или же они были продиктованы моментом и существовали только тогда, в их общей детской спальне, за мгновенье до безмятежного забытья. Факт оставался фактом: Харуки был глубоко привязан к родителям и скучал без них. Конечно… конечно Эдди тоже скучал. Просто он ощущал себя вполне самодостаточным — у него были друзья, было, чем заняться в свободное время, и он редко оставался один — всё детство он провёл в различных геройских агентствах друзей папы, и, к тому же, ему вполне хватало компании старшего брата. Сам он себе объяснял это так: ему в детстве внимания дали с лихвой, так что сейчас незакрытые гештальты у него отсутствовали, и он гораздо спокойнее переносил кратковременное одиночество. В конце концов, никто не бросал их на месяц или годы — а Эдди знал, что кое-какие профессии так работали — да и, если задуматься, нельзя же было вечно держаться за родителей. Все эти размышления в его голове ложились стройными, логичными рядами — большую часть времени. Моменты, когда он обедал один в пустой квартире и тоскливо представлял, как за столом появится ещё трое, на этом фоне казались почти несущественными. А ещё он всегда мог прийти в соседний квартал и постонать о своём несчастье Нац- — А у тебя как дела? — он вздрогнул от этих слов, вырванный из размышлений; кусок стейка, не доведённый до рта, плюхнулся обратно на тарелку, подняв во все стороны брызги. Эдди скривился, утирая лицо. — Ничего, что бы стоило даже минуты моего внимания, — безмятежно ответил он, неприметно поправив волосы. К сожалению, недостаточно неприметно. Рука папы оказалась около его лица раньше, чем он успел отпрянуть; папа убрал чёлку с его лица, обнажив довольно некрасивый синяк. — Эдди… что это? Эдди знал, что любое сказанное им в дальнейшем слово всё равно не принесёт никакого результата. А ведь всё шло так замечательно. Он отодвинулся, и волосы снова рассыпались по лбу. — Просто упал на физкультуре. Как в замедленном движении он увидел, как изменилось папино лицо; как появился этот взгляд, стоило только произнести эти слова. Неправильные слова. Рот папы несколько раз беззвучно открылся и закрылся. — Эдди, — глухо начал он, — ты же знаешь, что… что если кто-то- — Пап, — прервал он, — я упал на физкультуре. — Если тебя обижают, то- — Изуку, — вмешался папа, и Эдди почти выдохнул, — всё нормально, он просто споткнулся. Эдди показалось, что папино лицо даже побледнело. — Да, Роди, я тоже часто падал в школе, — сказал он, и его голос вдруг наполнился какой-то необъяснимой злостью. Эдди растерянно посмотрел на брата; тот болезненно покачал головой. — Изуку, — повторил папа немного твёрже, — такое случается. Папа опустил взгляд в тарелку и медленно кивнул: — Да, — он безрадостно усмехнулся, растирая руку, — и обычно гораздо чаще, чем кажется окружающим. — Пап, правда, — попытался вставить Эдди, но папа его как будто не слышал; пока он смотрел в тарелку, на его лицо набежала тень. Когда он поднял глаза, его взгляд опасно блестел. — Эдди, — сказал он, сглотнув, — ты ведь знаешь, что всегда можешь прийти и рассказать, если у тебя есть проблемы? А если кто-то пытается сделать что-то просто… просто потому что у тебя не пробудилась- — Папа, хватит, — Эдди отодвинул тарелку в сторону. — Изуку- — Что Изуку? — вскинулся он, — я ведь прекрасно знаю, как это происходит, Роди, я был там, я проходил это от и до, и я тоже молчал! — его дыхание почти неуловимо участилось, и Эдди забеспокоился по-настоящему. — Тогда скажи спасибо, что наши дети умнее, чем когда-то был ты, — осадил его папа. Обстановка стремительно накалялась. Папа беспомощно смотрел то на Эдди, то на папу, и, отвлечённый, не заметил, как со спины к нему подлетела Коко, примостившись на голове. Он вздрогнул, машинально вскинув подбородок, а затем перевёл внимание на Харуки. Его напряжённый, блестящий взгляд стал постепенно смягчаться; выравнивалось и дыхание. Успокоившись окончательно, он откинулся назад, пересадил Коко с макушки на край стола и, не отрывая от неё глаз, тяжело вздохнул. — Простите, — пробормотал он, поднимая взгляд, — вы же знаете, я просто переживаю. Особенно за тебя, Эдди. Дети… бывают очень жестокими. Особенно к- к тем, кто… отличается. — Завидуют, — пожал плечами Эдди, нисколько не задетый — так, как с раннего детства учил папа. Папа на это попытался улыбнуться — но вместо этого вышел такой несчастный вид, что Эдди захотелось встать и обрушить на папу всю существующую любовь этого мира. По неизвестной причине, корнями лежавшей где-то в глубоком прошлом, отсутствие причуды у Эдди ломало папу гораздо сильнее, чем его самого. Да, Эдди называл вещи своими именами — ему было уже почти четырнадцать, а на причуду не было даже легчайшего намёка — просто сустав у него на мизинце всё-таки был один, что давало папе возможность держаться за надежду, что однажды что-то в нём всё же проявится. Эдди знал, что у Харуки причуда проявилась в шесть — на три года позже, чем было принято у нынешних детей, но папа объяснял это наследственностью: у него самого причуда пробудилась ещё позже, что в принципе было свойственно отеонцам. Когда Эдди исполнилось четыре, а потом шесть, а потом перевалило за восемь без каких-либо изменений, папа объявил, что он будет расти как самый приличный житель Отеона — и что он один будет разбавлять эту излишне пестрящую массу причуд в любой компании. Всю свою жизнь Эдди рос со знанием, что жизнь без причуды может быть такой же, если не лучше, чем с ней. Он никогда не давал никому убедить себя в обратном и был совершенно счастлив. Единственным, кто почему-то никак не мог с этим смириться, оставался папа. «Посмотри на меня», — думал Эдди, глядя на него, — «увидь меня — не того, кого ты видишь каждый раз, когда смотришь этим разрывающим мне душу взглядом. И почему я вечно вижу в нём вину? Винишь себя за то, что не смог принять своего ребёнка таким, какой он есть?» Эдди знал, что никогда не осмелится сказать эти слова вслух. Эдди был сильным. Он знал, что папа тоже сильный — чертовски сильный, но- снаружи. А внутри он… мягкий. Ранимый. Эдди знал, что папа его любит — и он так же сильно любил его в ответ. Он не хотел причинять папе боль. Но иногда ему так хотелось, чтобы папа просто… понял. Эдди Мидория был одним из сыновей сильнейшего героя Японии Мидории Изуку и, с вероятностью, стремящейся к абсолютной, был совершенно беспричудным. — Когда ты уже поймёшь, — устало сказал он, посмотрев на папу, — я совсем от этого не- — Вниз! — крикнул папа, вскочив из-за стола; Харуки схватил Эдди за шиворот и утянул под стол ровно в ту секунду, когда из огромного панорамного окна с оглушающим дребезгом выбило стёкла. Под столом их было двое. Всего лишь двое, а не- Харуки выглянул из-под длинной скатерти и издал болезненный, сдавленный звук, зажав рот рукой. Эдди ощутил, как вся кровь в нём охладела, и с небьющимся сердцем выглянул следом. Папа лежал на полу боком к ним; он был без сознания, а с пореза на голове густо сочилась кровь. Эдди вцепился в руку Харуки, побоявшись, что сам сейчас свалится следом; папы нигде не было видно — лишь прислушавшись, он услышал звуки борьбы из выбитого окна и осознал, что всё происходит в воздухе. — Х-Харуки, надо помочь папе, — сказал он онемевшими губами, — с-салфетки- точно, надо- — а затем что-то схватило его за ногу, и он закричал. — Эдди! — Что тут у нас интересного, — раздался новый голос; рука, Эдди держала рука; он принялся выкручиваться из хватки, помогая второй ногой, но державший его даже не вздрогнул. — Какой мерзкий… червяк… а ну успокойся, — его тряхнули так, что в голове зазвенело; он на мгновение потерял ориентацию. — А ну отпусти его, ублюдок! — заорал Харуки; Эдди увидел, как он выхватил что-то из кармана и направил в лицо тому, кто держал Эдди. — Хару, сзади, — просипел он, но этого оказалось недостаточно, чтобы Харуки услышал: прежде, чем Харуки успел завершить начатое, второй возникший из ниоткуда схватил его за горло, заставив выронить устройство. — Х-Хару!.. Харуки вцепился в державшие его руки и заметался, принявшись изо всех сил лягать напавшего; Эдди с надеждой посмотрел на его ботинки, чтобы с упавшим сердцем убедиться, что это были его обычные кроссовки, а не обшитые ударопрочным металлом сапоги, которые он придумал несколько лет назад. Хватка на его горле, тем временем, только усиливалась. Придя в себя, Эдди снова попытался что-то сделать с державшим его — но тот только посмеялся над его усилиями, поудобнее перехватив. Извернувшись, Эдди зарядил ему сапогом куда-то под рёбра — и тут же получил удар в живот, задохнувшись от приступа острой боли. — Маленький ублюдок, — развеселённо сказал злодей, — как жаль, что больше ты ничего не умеешь. Эдди услышал хрип Харуки. — Пустите его, — выдавил Эдди, — отпустите, — Харуки уже начал синеть, — отпус- — его приложили всем телом об стену, и он обмяк. Последним, что он увидел, прежде чем провалиться в темноту, была зелёная молния.