И пусть весь мир

Ему было шесть. Он лежал под одеялом и тихо плакал — тихо, потому что не хотел, чтобы кто-то услышал. Папа и Харуки всегда ужасно расстраивались из-за этого: папа даже сам иногда начинал плакать — он думал, что это не заметно, но Эдди ведь был уже большим и всё прекрасно видел, и от этого ему становилось только хуже. Другие дети вечно его задирали, стоило лишь сказать, что у него ещё нет причуды. Он пытался объяснить им, что это нормально — папа ведь говорил именно так, а папа никогда не ошибался — что её время просто ещё не пришло, а даже если оно не придёт, это тоже совершенно нормально — он сможет выбрать любую профессию в мире и стать в ней самым лучшим, и дома им будут гордиться ещё больше, чем уже сейчас, и что без причуды- Но ему было всего шесть, и он ещё не окреп в той замечательной безразличной манере, позволявшей отражать любой выпад в свою сторону, выворачивая его в свою пользу. У папы есть причуда — это Пино, и она такая хорошая и заботливая, и всегда смотрит за ними дома, и Эдди любит Пино; у Харуки тоже есть причуда, и это Коко — и она так похожа на Пино! А недавно Харуки сделал Коко белкой, и теперь у них по дому бегает настоящая зелёная белка — и когда ему грустно, она может сделать так, чтобы он перестал грустить, и это так здорово! И, конечно же папина причуда — такая чудесная причуда! Он спасает людей каждый день, он герой, самый лучший герой Японии — и было бы так здорово иметь что-то похожее, и тогда все были бы так рады, особенно папа — тогда он бы перестал грустить каждый раз, когда видит Эдди, и Эдди тоже был бы- Ему стало так себя жаль, что он, не сдержавшись, громко захлюпал носом, плотнее накрываясь одеялом; Харуки ещё не было в кровати, так что он был предоставлен самому себе. В дверях послышалась возня; Эдди испуганно икнул и замер, задержав дыхание: он так не хотел, чтобы кто-то — особенно папа — видел, как он плачет. Но лежать под душным одеялом, глотая слёзы и вдыхая через раз, было очень непростой задачей, и надолго его не хватило — в какой-то момент он судорожно вздохнул, а затем кровать рядом с ним прогнулась, заставив его скатиться вниз. — Могу я поговорить с Мидорией-саном? — спросил голос сверху, и Эдди облегчённо выдохнул: это был папа. У него был рейс утром, и он успел вернуться домой до того, как они уснули. Он затряс головой, не подумав, что из-за одеяла этого не будет видно. — Понимаю, — задумчиво сказал папа. — А что насчёт Эдди? Один из моих любимых сыновей — я не видел его целый день и очень, очень соскучился. К сожалению, даже у выдержки уважающего себя шестилетнего мальчика был свой предел — поэтому, отбросив сомнения и одеяло, он заполз в объятия папы, зарыдав пуще прежнего. Папа гладил его по спине, ничего не спрашивая, пока он не успокоился достаточно, чтобы услышать его слова. — Опять неприятности? — спокойно спросил он, остановившись; Эдди кивнул, а затем заёрзал; рука без дальнейших указаний возобновила движение. — Опять те же дети? — Эдди ответил жалобным звуком; папа понимающе хмыкнул. — Маленькие завистники. Эдди отчаянно закивал, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слёзы. Папа всегда говорил ему это — что дети просто завидуют его уникальности, потому что они ничем не отличаются от всех других детей, а Эдди — один такой. И Эдди… верил папе. Верил всегда и безоговорочно — потому что папа никогда его не обманывал. Но иногда было так тяжело верить, когда все вокруг… и даже папа- — Эдди. Эдди задрал голову, зажмурившись и вновь открыв глаза. — Как ты думаешь, твоему дяде Роро грустно без причуды? Эдди, никак не ожидавший такого вопроса, призадумался. На самом деле, он ни разу не видел Роро грустным — они всегда так радовались, когда виделись, и ни у кого не было даже мысли начать грустить. — Не знаю, — честно ответил он, вновь опустив глаза. Вдруг Роро просто прятал свою грусть, как это иногда делал Эдди? — Тогда я думаю, тебе обязательно надо будет спросить у него самого. Как считаешь? Эдди вздохнул, утирая лицо. — Не вешай нос, ребёнок. Ты лучше их всех, вместе взятых — а они даже волоска твоего не стоят, и ты это знаешь. Но они такие глупые, что даже не понимают этого — а ты у нас парень хоть куда, разве нет? На это Эдди уже робко улыбнулся, опустив глаза и несмело кивнув. — Ну и всё, — легко сказал он, потрепав его по волосам, — не забывай, чья кровь в тебе течёт. В конце концов, — он заговорщически наклонился к Эдди, — если кто-то начнёт наглеть — им всегда можно напомнить, что придёт герой номер один Деку и посадит их родителей в тюрьму за то, что они воспитали таких гадких детей. Тут Эдди захихикал, и папа широко ему улыбнулся. — Ты особенный, — сказал он поправляя ему одеяло, — ты будешь удивлять людей одним своим существованием — а потом удивлять снова, сражая своим обаянием и невероятным умом — всем, что передал вам с Харуки я, конечно же. Эдди улыбнулся, зарываясь глубже под одеяло, пока папа игриво пытался пощекотать ему пятку. — И мне правда не нужна причуда? — Правда, — заверил папа, — посмотри на Роро — разве ты его любишь меньше оттого, что у него нет причуды? Эдди яростно затряс головой — дядя Роро был самым лучшим дядей: он во многом был похож на папу, но в то же время и нет, и он был таким умным и читал им такие интересные книжки, когда приезжал в гости, и ещё он сам мастерил им с Харуки подарки, и- Воспряв духом, Эдди посмотрел на папу. — И пусть… — неуверенно сказал он. — Весь мир удавится, — кивнул папа, подняв палец верх и подмигнув. — Доброй ночи, малыш. И пусть весь мир удавится. — Так ты беспричудный? — сморщился его новый одноклассник, опершись руками о его парту и недоброжелательно над ним нависнув, — такие разве ещё бывают? — Мне папа говорил, что в нашем поколении их уже не может быть, — поддакнула девчонка с соседнего ряда, явно развернувшаяся, чтобы понаблюдать за развитием событий. Она была не одна: несколько других ребят тоже подтянулись, заинтересованные в происходящем — как стая гиен, почуявших скорый пир. Лицо здоровяка над ним преобразилось: Эдди увидел зарождающиеся отблески подозрения и злости. «Я тебе это припомню», — с досадой подумал он, а затем безмятежно развёл руки в стороны: — Как видите, чудо света прямо в одном с вами классе. Пользуйтесь возможностью, пока она у вас есть — немногим в жизни повезёт встретить такого человека, как я. Весь пыл мальчишки как-то разом поубавился, сменившись сомнением. Он некоторое время просто смотрел — очевидно, мыслительные процессы в его голове протекали с опозданием — но этой паузы оказалось достаточно, чтобы в класс подоспел учитель; возможная опасность миновала, не реализовавшись. После занятий, от греха подальше, Эдди решил выскользнуть из аудитории через окно — он умел дать сдачи, если до этого доходило, спасибо урокам папы, но предпочитал избегать подобных проблем. Казалось, всё прошло успешно — и он уже свернул за угол, скрывавший школу с глаз — но не тут-то было. — Эй, мы не закончили, — громыхнуло у него за спиной, и Эдди неслышно вздохнул. Когда он увидел говорящего, в нём загорелась надежда — он отлично бегал, а стоило только добраться до людного места, и тогда- Но здоровяк, как оказалось, был при компании — такой же здоровой, возникшей прямо у Эдди перед носом, когда он уже собрался сорваться с места. «Удивительно», — подумал Эдди, ища глазами путь к отступлению, — «откуда у людей возникает такая низкая, безмозглая потребность — что им это даст?» Эдди знал, что им это даст при худшем раскладе — притом, что худшим он будет в любом случае: если пострадает Эдди, его родители — напрямую или косвенно — раскатают этих мальчишек так, что мало не покажется ни им, ни их родителям. Неужели это совсем не приходит в их головы? О, он мог в красках представить, как от этих идиотов даже песчинки не останется, если кто-то из его родителей придёт разбираться. Это была на удивление приятная мысль — возможно, не очень достойная сына первого героя страны, но он, по крайней мере, не собирался лезть ни на кого с кулаками на пустом месте. — Вы хотели спросить что-то ещё? — легко сказал он, ощутив, как капля пота скатилась по спине. — Какого чёрта ты учишься в одном классе с теми, у кого есть причуда? Разве ты не должен быть в классе с отстающими? — Это называется класс для бесполезных, — вставил один из «свиты» здоровяка; Эдди не знал точно, из какого он класса. — А с чего мне там быть, если моя успеваемость гораздо выше среднего? — поинтересовался Эдди, внимательно отслеживая, как меняются окружающие лица. — Я же вам сказал: таких, как я, сейчас очень мало. Мы, беспричудные, в среднем умнее любого человека с причудой, — он пренебрежительно сморщился, — вы что, этого не знаете? На одном из троих это сработало: он сдулся, сконфуженно посмотрев в сторону. Другие, однако, так легко не устранились, начав наступление. — Ты, — презрительно хмыкнул здоровяк, — будешь утверждать, что беспричудные лучше людей с причудой? — он согнул в локте руку; она тут же вся неестественно вздулась и покраснела, очертив туго натянутые мышцы; Эдди поплохело от этого зрелища. — Вы на нашем фоне почти инвалиды. Представь, что я захочу сломать тебе ногу одной этой рукой — и что ты сможешь? — он сделал ещё один шаг в сторону Эдди, и Эдди пришлось призвать всю выдержку, хранившуюся в нём, чтобы не шарахнуться назад. Он позволил себе лишнюю секунду, чтобы ещё раз проанализировать выражение лица здоровяка. Он искал, правда искал — искал, за что зацепиться, хоть крупицу здравого смысла — но пришёл к разочаровывающему заключению, что искать здесь решительно нечего. У здоровяка просто чесались кулаки, и он подумал, что нашёл, о кого их почесать. Как бы не так. — Что ж, ты можешь попробовать сломать мне ногу, — медленно сказал Эдди, вперившись в здоровяка взглядом. — Можешь сломать мне руку, и нос, можешь попробовать меня запинать, чтобы я замолчал — но тогда этим же вечером в дом твоих родителей нагрянет наряд полиции, вести который будет мой отец — Мидория Изуку, может ты слышал про такого, его все Деку зовут, — он шагнул вперёд, встав почти нос к носу с говорившим, чьё лицо за мгновение выцвело на несколько оттенков. — И если ты думаешь, что после нападения на беспричудного инвалида, которым я тебе кажусь, тебя и твоих родителей ждёт что-то, кроме общественного порицания и постановки на учёт, то ты очень, очень ошибаешься, — он угрожающе понизил тон, — мой отец не прощает злодеев, посягнувших на его семью. Так что попробуй ещё раз подумать, что ты хочешь мне сломать. Ещё мгновение они смотрели друг другу в глаза; Эдди, наполненный злобой до краёв, почти дымился, чувствуя, как дрожат собственные руки от желания вцепиться в этого тупого, безмозглого, забитого стереотипами урода, но родители всегда учили его- Что-то громыхнуло за их спинами. Все резко развернулись в сторону звука — на земле валялась опрокинутая мусорка. Они заозирались: Эдди — с надеждой, что маленькое шоу устроил какой-то прохожий, чтобы их припугнуть; остальные — с опаской, боящиеся, что их застали прямо на месте почти-преступления. Очевидно, решив не выяснять достоверно, громила отступил. Вся его напыщенность улетучилась, как дурной запах — он затравленно смотрел на Эдди, и даже мышцы на его руке сдулись, как дырявый воздушный шар. — Придурок, — буркнул здоровяк, — вы, беспричудные, шуток вообще не понимаете. Идиот. Сдался ты мне. — Взаимно, — рявкнул Эдди, — до завтра, — а затем он развернулся и, игнорируя, как стучат его зубы, размашистым шагом двинулся в сторону метро. Эдди с трудом разлепил глаза и тут же заторможенно прищурился — ветер нещадно хлестал его по лицу. С затуманенной головой он попытался проморгаться; прямо под ним стремглав проносились машины, дома, деревья, фонари- Он судорожно дёрнулся, резко осознав, что находится в воздухе; его тащили на себе подобно мешку с вещами, небрежно перекинув через плечо. Воспоминания обрушились подобно удару: обед, звук взрыва, папа без сознания, Харуки- — Х-хару! — вникуда позвал он, настигнутый образом посиневшего от удушья брата. — А ну замолчи, — нёсший Эдди злодей показательно встряхнул его, и Эдди спешно затих. За свою не очень длинную жизнь он прослушал не один инструктаж касательно того, как следует вести себя, оказавшись в заложниках. Но сейчас в висках у него бешено стучала кровь, а сам он никак не мог избавиться от осколка воспоминания задыхающегося Харуки, отчаянно пытающегося отодрать от своей шеи чужие пальцы. — Где мой брат?! — сквозь зубы процедил он, снова неистово задёргавшись; Казалось, силы наконец-то стали к нему возвращаться. — Дёрнись ещё раз и отправишься к нему. Эдди застыл. — Что… — слабо пробормотал он в ответ; злодей, державший их обоих в воздухе какими-то не поддающимся пониманию способом, даже плечом не повёл. — Его трахея лопнула с воистину ужасающим звуком, — говоривший улыбался; Эдди не видел, а слышал в его голосе насмешливый изгиб губ. Тело свело крупной, внезапной судорогой; живот провалился вниз, а в горле вдруг встал ком, который никак не получалось сглотнуть: — Н…н-е… — зубы попадали друг на друга и не давали сказать ему ни слова. Хару… Хару пытался спасти его — у Хару бы получилось, если бы не… — Х-ха-а, — перед глазами всё снова поплыло, будто его с размаху приложили о стену; слёзы страха и боли вмиг собрались и крупными гроздями сорвались вниз. Эдди попытался утереть щёки и осознал, что ему связали руки — он был совершенно беспомощным, и даже будь у него причуда- Будь у него причуда… дошло ли бы до такого, будь у него эта проклятая причуда? — Жаль, — равнодушно пробормотал злодей, удобнее перехватив обмякшего Эдди; он ощущал тупую боль там, где тазовая кость упиралась в плечо злодею, но боль эта казалась призрачной и далёкой, — отпрыск с причудой был бы явно ценнее, но слишком уж много неприятностей он чуть нам не устроил — радуйся, что это не ты попал под горячую руку Наковальне. Каждое новое слово беспощадно прокручивало всаженный в живот невидимый нож; Эдди захотелось подтянуть ноги к груди и спрятаться под одеялом — чтобы даже носа не торчало, как он любил делать в детстве. Но всегда находился тот, кто вытягивал его из этого тёмного удушья — кто гладил по голове, когда родителей не было рядом, кто защищал от нападок и заклеивал коленки- — Хару, — задушено всхлипнул он, задрожав всем телом; всегда спокойный в любой ситуации, почти равнодушно смотрящий на всё происходящее с ним, Эдди ощущал, как где-то в животе с рёвом пробуждается что-то. Что-то распахнуло свою громадную пасть, и Эдди почувствовал, как раскалённый жар хлынул вверх, заполнив грудь. И тогда Эдди, всю свою недолгую жизнь учившийся отражать всё плохое без вреда себе; Эдди, с блеском освоивший навык забывать обиды, Эдди, способный найти умиротворение и вернуть над собой контроль даже в самой безвыходной ситуации… Эдди, горячо любивший своего единственного, самого лучшего брата, закричал так, что его крик, отразившись от стен высоких зданий, подобно кругам на воде разнёсся на многие десятки метров. — Почему?! — заорал он, — почему вы просто не можете оставить нас в покое?! Сдохни! Сдохните все! — он сорвал голос и попытался пнуть того, кто его держал, рассуждая о смерти Хару так, будто это было не стоящей внимания обыденностью. Злодей вслепую завёл руку через голову и схватил Эдди за волосы, вырвав вместе с рывком ощутимый клок, но и эта боль была для Эдди ничем. Никогда ещё он не ощущал такой голой, безумной, всепоглощающей ярости. — Сдохни, — прохрипел он, ни о чём больше не думая; не жаждя ничего сильнее, чем воплощение этого короткого, безжалостного слова — потому что сейчас в Эдди не было жалости. Потому что чудовище, сломавшее шею его брату, ни на миг не обременило себя даже намёком на это чувство. И Эдди, напуганный и одинокий, полубезумный от горя, всей душой захотел, чтобы это случилось. Что-то действительно случилось. Раздался взрыв — такой, от которого зазвенело в ушах; что-то горячее залило лицо, а в следующее мгновение Эдди оказался в полёте. Один. И, падая вниз на оживлённую улицу, он не смог даже закричать — потому что разодранные связки сжало спазмом, а в голове забилась только одна, чудовищная мысль: Я сейчас умру. Хару, Хару, как так — я сейчас тоже, я ТОЖЕ СЕЙЧАС- Сквозь свист в ушах он не сразу понял, что снова слышит взрыв — и не один, а множество взрывов, таких, какие слышал уже бессчетное количество раз- Когда его поймали, он, всё ещё связанный, только и смог, что горько завыть, спрятав лицо в чужом плече. — Тише, тише, — раздался над ухом хриплый, знакомый голос; рука в толстой перчатке успокаивающе похлопала его по спине, — всё уже закончилось. — Дядя, — всхлипнул он, — Хару, они- О-они, Х-х… — он не мог дышать — слёзы душили любой глоток воздуха, пытавшийся прорваться в лёгкие. — Что с ним? — голос неумолимо изменился; вмиг он словно приобрёл железный отблеск и угрожающе задребезжал. — Эдди, что с Харуки? — Он сказал… он сказал, что Хару- — связанный по рукам, Эдди вдруг ощутил себя… таким ничтожным. — Дядя Каччан, — выдавил он, — пожалуйста, пожалуйста!.. Хватка на нём стала почти болезненной; Эдди, зажмуривший глаза от слёз и ветра, ощутил, как они развернулись в полёте. — Динамит на связи, — сказал дядя Каччан, ни к кому не обращаясь, — один без сознания на крыше торгового центра, передаю координаты… нет, я направляюсь в другое место. Это не обсуждается. Приземление было жёстким. Всю короткую дорогу они больше не проронили ни слова — только рука дяди Кацуки на его спине продолжила утешающе мельтешить, будто он сам не особо отдавал отчёт этому движению. Вокруг было не продохнуть: полиция, скорая, служба спасения, другие герои — все активно занимались работой и даже не обратили на прибывших внимание. Дядя поставил его на землю и тут же придержал — ноги подкосились мгновенно. Эдди усилием воли заставил себя стоять на месте, пока ему освобождали руки — а затем к ним подошёл кто-то из санитаров. — Динамит-сан, мальчику нужно оказать помощь. — Всё со мной в порядке! — сипло огрызнулся он, сделав нетвёрдый шаг назад. — У вас всё лицо в крови! — Это не моя! — Это не его, — одновременно с ним сказал дядя Каччан, и Эдди благодарно посмотрел на него. — Дядя Кацуки, где папа, что с папой, где… где- — Подожди немного, — ответил Кацуки подчёркнуто спокойным тоном; взгляд его при этом был пугающе отдалённым и совершенно незнакомым. — Я пытаюсь с кем-нибудь связаться. Посиди пока здесь, — он кивнул в сторону одной из машин, — и вытри лицо. Изуку с ума сойдёт, когда тебя таким увидит. Папа сойдёт с ума вовсе не от этого. Слёзы снова без спроса обожгли скулы, и Эдди вцепился дяде Каччану в майку: — Пожалуйста, — дрожащим голосом взмолился он, — п-пожалуйста- — Эдди? — позвал его кто-то за спиной; голос был сиплым и совершенно неузнаваемым, но Эдди всё равно крутанулся так резко, что споткнулся на месте и упал, хорошенько приложившись коленями об асфальт. Он уставился на рванувшего к нему Харуки так, будто видел перед собой новую планету — или брата, о чьей смерти его совсем недавно без доли сочувствия оповестил злодей. Эдди остался на коленях — а потом пополз вперёд, даже не почувствовав впившуюся в ладони и колени крошку. Харуки свалился рядом с ним и обнял его яростно, почти до хруста — а Эдди только и смог, что неистово захлюпать носом, вцепившись в него в ответ. — Шшш, — Хару погладил его по голове, но от этого стало ещё хуже; Эдди подавился вставшей комом слюной, что-то неразборчиво забормотав; облегчение ледяной волной окатило его от макушки до самых пят. — Соврал, — дрожа, выдавил он, — урод, зачем он сказал… он сказал- — Забудь, — мягко пресёк Харуки, — неважно, что он тебе сказал. — Он сказал, что ты-! — Эдди отодвинулся и схватил Харуки за плечи; только сейчас он смог воочию разглядеть весь масштаб вреда, который причинили брату. Горло Харуки покрывали налившиеся краснотой отпечатки пальцев — по опыту Эдди знал, что это только самое начало. Когда они наберут цвет- — Не смотри, — Хару стряхнул его руки и повторил жест, взяв Эдди за плечи. — С тобой всё в порядке? Твой лоб- — Это не моё! — выпалил он, — это дядя Каччан меня отбивал и- Хару перевёл взгляд на мужчину, зловещей скалой отгораживавшего их обоих от окружающей обстановки. Кацуки медленно присел перед Хару. Затем протянул руку в перчатке и почти невесомо взял его за подбородок; покрутил в обе стороны, думая о чём-то своём, а затем молча привлёк к себе одной рукой. Отстранённый холод в его взгляде наконец-то рассеялся — Эдди застал, как почти незаметно опустились его плечи. — Ты в порядке, ребёнок, — хрипло сказал Кацуки; напускная бравада Харуки наконец-то затрещала по швам. Эдди больше услышал, чем увидел, как у брата задрожала губа — это был верный предвестник слёз. Хару продержался дольше, чем можно было ожидать — учитывая его характер. — Я в порядке, дядя, — влажно просипел он в чужое плечо; дядя Кацуки не торопился его отпускать — вместо этого он устроил подбородок у него на макушке и шумно вздохнул. Эдди не осмелился бы сказать, что дядя относился к нему хуже — просто с Хару у него были какие-то… совершенно особенные отношения. Кажется, папа когда-то вскользь обмолвился, что в детстве Хару с чем-то ему помог — да и в целом дядя Каччан весьма прилично провозился с маленьким Хару, на порядок больше, чем с Эдди, который, однако, никогда не страдал от недостатка внимания со стороны других друзей папы, а потому нисколько не обижался. — Эдди! — Чёрт, — пробормотал Эдди, приготовившись к следующему столкновению; когда папа приземлился около их компании, земля вздрогнула; Эдди вскользь глянул на брата, обнаружив, что дядя Каччан уже стоит в стороне. Папа загрёб их обоих в объятие, чуть не стукнув лбами, и Эдди охнул от неожиданности; папа был грязный, ободранный и залит чьей-то кровью, но Эдди только обнял его в ответ, совсем обмякнув. — Простите меня, — папа говорил так, будто сейчас тоже расплачется вместе с ними, а допустить этого было никак нельзя; Эдди не был уверен, что снова не разрыдается в ответ как девчонка. А вот Хару опять едва заметно затрясло — и папа сжал их обоих ещё крепче. — Простите, — снова прошептал он, — я должен был- — Ты поймал их? — прервал Эдди, нашарив руку Хару и незаметно сжав. — Да, но вы оба чуть- — Всё хорошо, — прохрипел Харуки, — мы все в порядке. — Папа, — в ужасе выдохнул Эдди, когда пульсировавшая на задворках мысль наконец-то пробилась наружу, — что с папой? — Сотрясение, — ответил ему Хару, — его увезли в больницу. Я хотел поехать с ним, но… — Поехали к нему, — пробормотал Эдди, — давайте уйдём отсюда. — Харуки, — подал голос молчавший до этого дядя Каччан; Хару неохотно вылез из их большого объятия и поднялся. Дядя что-то ему бросил — по звону Эдди понял, что это ключи. — Машина вниз по улице и прямо за углом. Хару чуть растерянно кивнул, бессознательно покрутив ключ в руке: — Спасибо, дядя Кацуки. — Каччан! — позвал папа, когда дядя уже развернулся. Дядя глянул на него через плечо и отмахнулся: — Без тебя разберусь. — Спасибо, — сказал он дрогнувшим голосом, сжав при этом оставшегося в его руках Эдди. Дядя Каччан повёл плечом: — С тебя месяц патрулей. — К-конечно- — С Нацу. — А-а, — пискнул папа, и дядя Каччан, усмехнувшись, ушел в сторону полицейских машин. По просьбе дяди Каччана папа несколько раз брал Нацуки с собой на патруль — вообще-то это было немного незаконно, но папа потакал её рвению поскорее уже стать настоящим героем, и пожалуйста, дядя Деку, я буду тебя во всём слушаться! Папа её даже хвалил — только с патрулей этих он обычно возвращался малость посеревшим. Эдди знал, что дядя Каччан не постесняется оторвать кому-нибудь голову, случись что с его драгоценным детищем — но детище это было большим любителем нарваться на неприятности в попытках проверить себя на силу. Месяц патрулей с Нацуки звучал почти справедливым обменом на спасение жизни Эдди — почти. — Поехали, пока папа там с ума не сошел, — пробормотал Хару, и втроём они побрели туда, где предположительно стояла машина дяди Каччана. Дорога до больницы была короткой, но неуловимо напряжённой; все трое молчали, каждый погруженный в свои безрадостные мысли. Эдди то и дело ловил в лобовом стекле взгляд папы — это снова был тот самый взгляд, как до этого в ресторане — и ещё бессчетное множество раз до этого. Да знаю я, — с горечью отвечал его собственный взгляд, — будь у меня причуда, этого бы не случилось. Ему не нужно было напоминание. В какой-то момент ему на коленку запрыгнула зелёная белка — в суете и тревоге произошедшего он только тогда осознал, что та всё это время не показывала носа. Ситуация действительно была серьёзной — если даже вечно готовый утешить Харуки до последнего прятал её у себя. Когда сердце брата было не на месте, от Коко тоже не было никакого проку — а исходя из того, как нервно белка на коленях потряхивала хвостом, спокойным Хару оставался только для виду. Эдди сделал несколько глубоких вдохов, стараясь взять себя в руки хотя бы ради брата. Подёргивания хвостом постепенно стали реже — а к моменту, как они втроем запарковались около больницы, совсем сошли на нет. — Ну, ну, — теперь настал черёд папы; Эдди с Хару пластом развалились на его больничной кровати, с трудом втиснувшись по обе стороны. Папа лежал с замотанной головой и с приподнятым изголовьем, выглядя бледноватым, но в остальном нетронутым — и камень на душе Эдди наконец-то раскололся, с глухим звуком рухнув вниз. — Всё уже прошло, не так ли? — при этом он гладил их обоих по волосам чуть сильнее, чем следовало бы, но они оба даже не пискнули в возражении. Пино, даже не пытаясь скрыться или кого-то обмануть, металась от одной макушки к другой, не зная, куда пристроиться первее. — Слава богу вы в порядке, — папин голос дрогнул, и Эдди упрямо вытер лицо об одеяло, не желая становиться спусковым крючком для очередной катастрофы. Папа стоял в стороне и только бросал в их направлении подавленные взгляды — сам он всё ещё выглядел немногим лучше, не позволив медсестре даже обработать мелкие ссадины на своём лице. — Изуку, — позвал папа; папа дёрнулся в их сторону. — Ну, чего ты встал? Харуки чуть сдвинулся, и папа приглашающие похлопал по освободившемуся месту. Папа осторожно присел, даже не попытавшись спрятать слёзы, наполнившие его потемневшие глаза; папа молча взял с прикроватного столика пропитанные антисептиком салфетки, которыми так упорно хотела воспользоваться медсестра, и принялся самостоятельно, хоть и очень медленно, утирать папино лицо. — Надеюсь, обойдется без шрамов, — проворчал папа, и Пино встревоженно чирикнула: сам папа, будто онемевший, послушно подставлял лицо, глядя одновременно вперёд и вникуда. Эдди напугало это выражение, но ещё хуже от него стало его брату — Хару вцепился в папин рукав и крепко обнял его со спины, заставив Коко опуститься ему на плечо. Зелёную птицу мелко затрясло — а значит, то же самое творилось и у папы в душе. — Простите меня, — изможденно пробормотал папа, уложив голову папе на плечо; свободной рукой он накрыл обхватившую его руку Хару. — Простите. — Ты не виноват, пап, — ответил Хару, и Эдди знал, что он, конечно же, совершенно прав. Да только сам папа ещё нескоро перестанет убивать себя из-за случившегося. — Может, все-таки останетесь? Я уверен, если мы попросим- — Конечно нам наверняка принесут ещё пару раскладушек, — согласился Хару, похлопав папу по спине, — но, мне кажется, глупо переводить больничные ресурсы на здоровых людей. Мы с Эдди можем переночевать дома, а вот вы двое- — В полном порядке! — хором ответили их родители, и Эдди с Хару обменялись понимающими взглядами. — Никто и не спорит, — немного сухо заметил Эдди, ткнув в свежеприлепленный пластырь у папы на щеке. — Но мы считаем, что вам обоим будет лучше- — Я не пущу вас одних! — всполошился папа, и Эдди знал, что в это мгновение переспорить его не могла ни одна душа — живая или мёртвая. — Мы будем не одни! — чирикнул Хару, помахав телефоном. — Дядя Кацуки— — И дядя Эй тоже, — поддакнул Эдди; отделаться от родителей сейчас было задачей крайне непростой, но очень нужной — иначе папа бы опять получил возможность закопать себя в своих уничижительных мыслях, наглядно рассматривая, какой ущерб был нанесён им с братом. Время наедине обычно действовало на их родителей чуть более благоприятно — они оба были людьми глубоко заботливыми и нуждались в объекте своей заботы так, как сердце — в крови — и поэтому самым мудрым и безопасным решением было оставить их наедине, чтобы они без лишнего вреда погасили накопившуюся тревогу друг о друга. — И вообще, нам давно уже была обещана ночёвка! — Как будто своего дома нет, — пробормотал папа, поправив на себе одеяло. — Вместе веселее! — безотказно отразил Хару, и папа побеждённо пожал плечами. — Если не успокоить Нацу сейчас, она штурмом возьмет нашу квартиру, — выдал Эдди заранее подготовленный аргумент, — а потом всё равно выест нам всю душу. Уж лучше отстреляться раньше! — Ладно, ладно, — папа слабо отмахнулся, — может, я поверю вам на этот раз, чтобы вас потешить. Отпустим их, Изуку? Папа мешкал. С чистым лицом он выглядел чуть лучше, чем ранее — но ни мятый костюм, ни залёгшие под глазами тени, ни скрытая в глазах тревожность не имели ни малейшего шанса кого-то обмануть. Дверь в палату бесцеремонно распахнулась; раньше, чем кто-то зашел, в комнату влетел мешок с чем-то, подозрительно напоминающим вещи, и приземлился оторопевшему папе в руки. — Надеюсь, все готовы, иначе пойдут пешком. — Вы в порядке, дети? — Готовы! — отозвался Хару, передав ключи дяде Каччану. — В порядке, — улыбнулся Эдди, и широкая рука дяди Эя накрыла его макушку. — В машине расскажешь, воин. — Мы пошли, — Эдди быстро обнял обоих родителей и, не давая никому шанса возразить или передумать, выскочил за дверь. — Завтра созвонимся! — услышал он Хару; его голос под конец вновь сорвался на хрип, и Эдди беспокойно развернулся, но тычок в спину вынудил его пойти в обратном направлении. — Двигай давай, пока там опять никто не разревелся. — Дядя! — просипел Хару, которого дядя Каччан тащил за руку; дядя скосил на него глаза: — И ты в том числе. — Ладно тебе, Кацуки, — сказал подошедший дядя Эй, закинув руку Эдди на плечо и мягко направив в том же направлении, — после такого дня… — Побыстрее пережить и жить дальше, — так же резко ответил дядя Каччан, сильнее сжав руку Хару, — поехали уже. Хару протестовать не стал — только ускорил шаг, чтобы поспеть, а Эдди, в последний раз обернувшись, предоставил родителям собирать себя вместе самостоятельно. Когда они подъехали к дому Киришим, Хару выпорхнул наружу почти с ангельским сиянием — только бинт, намотанный на его шею заботливой медсестрой, смазывал картину. Эдди знал, что при всём старании брата шторма не миновать — а потому дождался, когда дверь дома распахнётся и оттуда вылетит маленькая фурия, уже выпустившая когти. Вообще-то Нацуки по возрасту была даже старше, чем Эдди — всего на пару месяцев, но она не уставала припоминать ему это при любом удобном случае. Просто сама она всегда была маленькая и тощая, сколько Эдди её помнил — а помнил он хорошо, в конце концов, они росли вместе. Последние несколько лет Нацу усиленно тренировалась с родителями — своими, чужими, с чужими друзьями и другими героями, наглости ей, в общем-то, было не занимать, и она свои шансы старалась не упускать, даже если её родителям потом приходилось за это краснеть. Она малость вытянулась и набрала вес — но всё равно оставалась коротышкой даже по меркам не особо высокого Эдди, что уж говорить о Хару, который был считай на добрую голову выше. — Ну всё, понеслась, — усмехнулся дядя Эй и поспешил на помощь Хару, взятому в заложники кольцом цепких рук. Они с дядей Каччаном остались в машине одни — никто не торопился слезать с насиженного. Наконец Эдди вздохнул и поймал в зеркале красные глаза — весьма тщательно его изучавшие. Он проглотил опостылевшее за день «я в порядке» и почесал шею. — Спасибо, дядя Каччан. Дядя Каччан промолчал, продолжая думать о чём-то своём. — Я ведь и правда чуть не… — воздух в лёгких резко закончился, и Эдди в срочном порядке сменил русло мысли, — спасибо, что отбил меня! Его морда этот взрыв надолго запомнит!.. — Не мой, — лаконично и как-то не к месту выдал дядя Каччан и усмехнулся. — А?.. Дядя Каччан опять оскалился в улыбке — Нацуки тоже так улыбалась перед тем, как сделать какую-то гадость, и Эдди инстинктивно подобрался. — Попозже дойдет, — всего-то ответил он, поворачивая ключ, — давай на выход, я хочу успеть в душ раньше всей вашей оравы. Сбитый с толку, Эдди тоже решил больше не заморачиваться и вылез с пассажирского сиденья, приготовившись получить свою долю криков и нагоняев.