И пусть весь мир

Чашка с громким, неприятным звуком стукнулась о стол, и Кацуки сморщился. На часах было около двух ночи — излишне возбуждённый голос Нацуки затих не так давно, погрузив весь дом в долгожданную тишину. После такого стресса полагался добротный отдых — не каждый день спасаешь от крайне нелицеприятной смерти небезразличных тебе детей. «Да, но почему-то чужого ты поймал, а до своего что-то не дотянулся» Он тяжело вздохнул, помассировав переносицу, и раздражённо прижал к животу трясущуюся руку — после битвы против Шигараки много лет назад она так и не восстановилась до конца, и в особо неспокойные дни его донимал небольшой, но стойкий тремор. Сегодняшний день тоже можно было назвать неспокойным. Шваркнуться оземь с пятого этажа уже почти не оставляет шансов — что уж говорить об отметке, перевалившей за сто метров высоты? Сегодня Изуку действительно мог недосчитаться ребёнка — а то и не одного. От одной этой мысли тремор усилился, и Кацуки сжал руку в кулак. Он перемотал шею Хару на ночь — синяки выглядели отвратительно, но не перестали быть просто синяками. Всё было в порядке — никто ещё не умирал от синяков. Он сделал глоток полуостывшего чая и уставился из кухни в зал — пару часов назад здесь стояли шум и гам, от которых не было никакого спасения: Кенджи крутился вокруг Эдди, а Нацу допрашивала Хару — по её особенно безжалостному тону он понял, что она сама глотает волнение и страх за обоих мальчишек, но она не была бы его дочерью, не пусти она пыль в глаза тем, за кого так переживала. Как и Эйджиро, её довольно легко пробивало на скупую «мужскую» слезу — оба их ребёнка умудрились перенять этот индивидуальный взгляд на мужество, справедливость и благородность, и прочие красивые, вымирающие вещи, в которых Кацуки им всем потакал — потому что Кацуки любил свою семью. «Правда? А по-моему чужие тебе ближе, чем собственные, всё никак это не примешь?» Он с силой прочесал волосы, пытаясь избавиться от совершенно ненужных мыслей — голова у него болела и без того. Во рту оставалось сухо, сколько бы он ни пил — это был плохой, плохой знак, и ему самому было так паршиво, будто душу драли когтями не кошки, а медведи — с чувством, проводя по ней коготь за когтем. Сколько раз ещё они, герои войны, спасители миллионов, сильнейшие своего поколения, будут подводить своих детей? Тихонько заскрипела лестница второго этажа — и только поэтому Кацуки понял, что забыл снять на ночь слуховой аппарат. В теории он ожидал кого угодно — пришедшего перекусить ночью Кенджи (он не завязывал с этим делом, сколько бы Кацуки его ни ругал; Эйджиро просто просил его по возможности чистить после этого зубы); взбудораженную новостями Нацу, ошарашенного новыми открытиями Эдди- Конечно это был Хару. Кацуки узнал его шаги — возможно, ему действительно стоило уделять больше внимания собственным детям, но это было размышление для другой бессонной ночи. — Далеко собрался? — спросил он, не отрывая взглядя от кружки; шаги прервались. — Дядя, — сипло выдохнул Хару; Кацуки стало почти телесно больно от этого скрипучего звука. — Тебе не спится? — он послушно сменил направление, тут же забыв про свой предыдущий план — без скандалов, возражений и упрямства. Хару был хорошим, хорошим ребёнком — пусть он давно уже вырос из возраста, когда его можно было сажать на плечи и играть в героев, он всё ещё оставался для Кацуки мальчишкой. Иногда было так тяжело провести эту грань между своими детьми и этим ребёнком — слишком многое Кацуки пережил только благодаря его наивным серым глазам. — Налить тебе чай? — с беззлобной иронией поинтересовался Кацуки, указав подбородком на одежду Хару — уж точно не в этом тот отправился спать раньше всех остальных, объявив, что устал от прошедшего дня. Хару бессознательно отряхнул бесформенную толстовку, явно одолженную у Кенджи, и у него покраснели уши; он качнул головой. — А по-моему ты замёрз, — невозмутимо продолжил Кацуки, отводя руку, — подойди сюда, сейчас я тебе погрею уши. — Дядя, — он почесал висок и, поймав невпечатлённый взгляд, тихо, беспомощно засмеялся. — Ты меня поймал. Это ты меня всю жизнь ловишь, ребёнок. — И все-таки, — повторил Кацуки, — далеко собрался? Хару сухо откашлялся: — Увидеться с Рэй-чан. А. Их бывший староста умудрился обзавестись ребёнком почти одновременно с Мидориями — и, естественно, эти двое росли вместе с самых пелёнок. Не помогло и то, что девчонка была таким же фанатиком собирать шестерёнки, как и её мамаша — а Хару прекрасно вписался в эту команду безумцев. Роди когда-то жаловался ему, что не может спокойно спать, когда отпускает Хару под присмотр Хацумэ — и Кацуки, что случалось крайне редко, полностью его в этом поддерживал: Хацумэ, безусловно одарённая, по его мнению тоже не годилась для присмотра за детьми — пусть их опасения в дальнейшем и не оправдались. Самые страшные, по крайней мере. Он вновь вскинул брови, и уголок его губ невольно дрогнул — на что Харуки покраснел сильнее; из капюшона, прежде спрятанная, показалась всполошенная белка, которая все это время не показывалась на глаза. — Она просто переживает, — оправдался Хару, — мне нужно показаться. Просто переживает! — настойчиво повторил он, весь взъерошенный. — Дядя, не надо додумывать!.. — Ладно, ладно, — согласился Кацуки, — но мне кажется, что твой отец и Ииды имеют на этот счет свои мысли. — Дядя, мы же с ней друзья. Что ты подумаешь, если я начну говорить так про Нацу? Это же глупости, — улыбнулся он, — они мне как сёстры. «Кажется, у Нацуки на этот счет свои мысли», — подумал он, мудро промолчав. Нацуки вот-вот должно было стукнуть четырнадцать — возраст непонятный и труднопредсказуемый. Кажется, никто в мире не знал, что творится в её голове — кроме Эйджиро, у которого временами получалось расшифровать её «эмоциональные всплески», как он их ласково называл. Для Кацуки это были обычные подростковые психи — и когда Эйджиро тактично напоминал ему о собственных юношеских годах, Кацуки пихал его куда придётся и уходил от разговора. Потому что Нацуки не была такой, каким был он в её возрасте. Потому что он положил добрую часть своей жизни на то, чтобы всеми силами этого избежать. Потому что воспитывать детей такими, каким рос Кацуки, было преступлением — против окружающих и против самих детей, которых жизнь в дальнейшем так или иначе поставит на место. Именно поэтому Кацуки раз за разом брал на себя роль жестокого и неумолимого родителя — потому что лишь ему было под силу обрубить на корню любые поползновения в ту сторону. И именно поэтому он не мог утверждать, что в полной мере понимает характер чувств Нацу к Хару — потому что то, что он когда-то снисходительно принимал за детскую ревность, в последнее время будто бы принимало иные оттенки. Всё это было достаточно сложно — внутри семьи. Но в одном он мог быть уверен всегда: Его дети росли людьми — он об этом позаботился. И они могли обижаться, могли кричать и обвинять его во всех грехах, могли верить любым мыслям в своих неокрепших умах — но зато они оба были человечными, справедливыми и защищали тех, кто слабее. Естественно, это не было заслугой одного Кацуки — тяжело представить иных детей у благородного героя Красного Бунтаря. В случае с Кенджи, гены Эйджиро перебили вообще всё — не считая некоторых деталей, конечно- — Дядя, — позвал Харуки, и Кацуки качнул головой, с трудом возвращаясь в реальность. — Можно я… — многозначительная фраза не нуждалась в продолжении. Кацуки поднялся, бесшумно отодвинув стул: — Подожди меня здесь. Без меня не уходить, — пригрозил он и ловко выхватил с плеча Хару зелёную белку, — беру в качестве залога. — Ты хотел сказать заложника? — невинно улыбнулся Хару, и Кацуки, усмехнувшись, скользнул в сторону спальни. Стоило ему приоткрыть шкаф, как крепко спавший Эйджиро тут же зашевелился. — Останься, любовь моя, — пробормотал он, перевернувшись на спину; Кацуки беззвучно фыркнул и подошёл к кровати. В темноте комнаты лица было почти не разглядеть — но Кацуки мог ослепнуть целиком, потому что для этого глаза ему уже давно не были нужны. Он отвёл прилипшую к губе красную прядь и костяшкой пальца очертил контур лица — Эйджиро не брился уже несколько дней, и кожу знакомо кололо. — Мм, — с довольным вздохом протянул Эйджиро, — ‘ди ко мне… — Ребёнка провожу, — тихо ответил Кацуки, не желая полностью выдёргивать супруга из сна. — Мм… ребёнка?.. Можно… Кацуки пристально вгляделся в это бессовестное лицо — а затем, не выдержав, прыснул уже вслух, вернувшись к шкафу: — Только в твоих сладких снах, — ответил он в темноту, и в ответ ему темнота безмятежно засопела.

***

— Тихо так… — Ночь. — И впрямь, а я что-то проглядел. Кацуки недоверчиво вскинул брови; они с Хару неспешно брели в направлении района, где проживала семейка Ингениума, и время от времени перекидывались парой фраз. Обычно Хару был ребёнком Изуку — но иногда, какой-нибудь ремаркой, он резко превращался в ребёнка Роди. Хару, посмеиваясь, изящно увернулся от ладони, метившей в его волосы — Кацуки такой расклад не устроил, и он притянул его за плечо, добившись своего. Харуки застонал, попытавшись прикрыть голову, но зелёный хвостик оказался безнадёжно растрёпан. — Дядя, — буркнул Хару, стянув резинку и зажав зубами. — Нечего старшим дерзить. — Я и сам уже немаленький, — напомнил он, зачесав назад волосы. Кацуки скосил взгляд. Ростом Харуки почти добрался него — смотреть сверху вниз на эту макушку уже практически не получалось. Много чего в этот момент завертелось в голове — хорошего, плохого. Кацуки было, что вспомнить — и с каждым новым днём воспоминаний становилось только больше — хороших, плохих. Вчера был хороший день. Вчера он забрал Нацу со школы — и она была в таком прекрасном настроении, что сумела выторговать у него поход за мороженым. Они пошли домой длинной дорогой, в обход — а, поспорив о чём-то глупом, устроили потасовку — такую, какую могли только они двое. А вернулись домой, оба уделанные мороженым и пятнами от травы — Кацуки даже не стал считать, сколько времени они провозились на земле. А потом они снова чуть не подрались — когда разом ломанулись в сторону ванной, чтобы отмыть с себя всё налипшее, потому что они вдвоем были чёртовыми чистоплюями. Нацуки смеялась, и для Кацуки это был хороший день. Сегодня… сегодня был плохой, ужасный, отвратительный день — день, когда герои подвели тех, кого должны были защищать. Очередной день, когда они, родители, подвели своих детей. — Да, — отстранённо подтвердил Кацуки, — ты уже немаленький. Они дошли в молчании меланхоличном, но не чуждом — на втором этаже горел свет, и Кацуки смутно подозревал, что за шторой кто-то внимательно следит из окна. И всё же он мешкал отпускать Харуки окончательно — даже несмотря на то, что это был дом другого про-героя. В конце концов, он нёс за него ответственность, и- — Дядя, — улыбнулся Харуки, пересадив ему на плечо свою зелёную белку; Коко однако выбрала местечко повыше — запрыгнула ему на голову и стала царапать коготками скальп. Меланхоличная печаль потихоньку сошла на нет; Кацуки почувствовал себя так, будто с груди подняли что-то тяжёлое, и шумно вздохнул. — Не переживай, — сипло заверил Харуки, забрав белку обратно. — Всё хорошо. Кацуки задумчиво посмотрел в его круглые, всегда искренние, серые глаза. — Не грусти, Каччан, всё будет очень замечательно! Хару обещает! — Хару обещает? — спросил он с ностальгической улыбкой, вскользь задержав ладонь где-то под рёбрами и сразу опустив вдоль тела. Харуки просиял. Он улыбнулся так широко, что слева у него на щеке очертилась ямочка — Кацуки лишь в зрелом возрасте узнал, что у Изуку появлялась такая же. Просто у Изуку… у молодого Изуку было мало поводов так широко улыбаться. Тем ценнее была для Кацуки улыбка Хару — и тем легче ему становилось все эти годы от одного её появления. — Хару обещает! — заверил Харуки; уже давно не маленький, но всё такой же невообразимо добрый. — Береги себя, — сказал Кацуки, прочистив горло. — Скоро увидимся, — пообещал Харуки, и Кацуки, кивнув, повернул в обратном направлении — туда, где он тоже был нужен. Кацуки больше не обернулся — и, возможно, зря; в какой-то момент он всё-таки это сделал — и осоловело уставился на Харуки, карабкающегося на сраный второй этаж. Он застал только мелькнувшие в окне пятки — а потом в комнате зажёгся слабый свет, и в его отражении на шторах Кацуки смутно разглядел два обнявшихся силуэта. Он насильно успокоил собственное сердце и, покачав головой, размашистым шагом двинулся дальше.