И пусть весь мир

Изуку знал тишину. Тишина могла быть разной: иногда она напоминала глоток прохладного воздуха после удушливого дня. Ею следовало наслаждаться, смаковать каждое её мгновение — потому что следом мог наступить новый, палящий день. Да вот проблема — при всех попытках человека взять верх над этим явлением, стихия оставалась непредсказуемой — и, сколько ни барахтайся, никогда нельзя было с полной уверенностью сказать, что принесёт этот день. Тишина была скоротечна — потому что мига было достаточно, чтобы она прервалась. Чтобы долгожданный глоток вновь обернулся раскалённым порывом, который без жалости высушит тебя изнутри, ничего не оставив, кроме жалкого подобия силуэта. Именно так себя чувствовал Изуку, лёжа этой ночью в палате и слушая мерное дыхание Роди. Он не чувствовал себя человеком. Он не чувствовал себя чем-то живым. И уж точно ни единой, даже самой жалкой частью он не чувствовал себя героем. Это снова произошло. Долгие годы он делал всё, чтобы воздух оставался воздухом — чтобы его дети могли наслаждаться им каждый день, не тревожась о том, как переменится ветер в следующий миг. Он обшарил весь мир, отыскал самые полезные причуды, заключил самые надёжные сделки — и всё равно одного его сына забрали прямо у него из-под носа, а второго… И всё лишь потому, что он слишком озаботился спасением оставшихся гражданских. Всё лишь потому, что он вверил самое ценное, что у него есть — тому, кто никогда не должен был за это отвечать: этой самой ценности. Харуки не должен никого спасать — Изуку должен. Харуки не должен получать увечья — Изуку должен. Харуки не должен попадать под угрозу — Изуку, Изуку, Изуку должен. Не Хару. …и никогда не Эдди. Изуку должен был. Он почувствовал невесомое касание к макушке — и только тогда осознал, что закрыл лицо рукой. Знакомые, тёплые пальцы играючи перебрали несколько прядей, а затем принялись выводить утешающие круги по вискам. — Поговорим, мм? — предложил Роди ни к чему не обязывающим тоном. Изуку завертел головой, жадно вжимаясь в приластившую его руку — хотелось раствориться до состояния, когда в мире не осталось бы ничего, кроме этой замечательной руки. Изуку вдруг схватился за неё и прижался к ней губами — сегодня он мог потерять и её тоже. Он поцеловал тыльную сторону, запястье — перевернул и расчертил губами костяшки, а потом с почти болезненным стоном прижался к ней щекой. Потому что, вопреки общепринятому мнению, негласному герою Японии номер один тоже бывало очень, очень больно — и случалось это гораздо чаще, чем мог подумать любой человек. — Я подвёл вас, — побеждённо выдохнул Изуку, — я опять подвёл вас всех. Роди ответил ему задумчивым «Хмм», которое могло значить что угодно, но в исполнении Роди не означало ничего, кроме мягкого нычка к продолжению. Но добавлять было нечего. За их совместную жизнь Изуку перестал считать свои извинения — потому что казалось, что им нет конца. Когда-то Изуку уже сделал выбор — чудовищно неправильный выбор, едва не стоивший ему счастья всей его жизни. Тогда нашёлся человек, поставивший мозги ему на место — пусть и с опозданием. Он попросил прощение и поклялся, что больше никогда не будет выбирать между семьей и геройством — и Роди, бесконечно замечательный и милосердный, простил его. Изуку не мог тогда и помыслить, что двадцать лет спустя вновь окажется в подобной ситуации. Он был уверен в себе и своём слове — он был так уверен, что больше не предаст семью. Внезапно он почувствовал всю свою ничтожность — вина лежала целиком на его плечах, а он ещё и имел наглость искать утешения у человека, пострадавшего из-за него. Изуку осторожно опустил руку Роди и сел на край кровати. Без прижатого к нему тела тут же стало очень холодно — это был особенный холод, который не могло прогнать обычное тепло. …что-то закопошилось в его волосах. Он потянулся и выпутал из них Пино, усадив себе на ладонь. В отличие от Роди, она так и не выросла и выглядела ровно так, как и в первую их встречу — только смотрела на него теперь совсем по-другому. Её взгляд был печальным — но светился преданностью, которую он просто не заслуживал. Она издала тихое чириканье и плотнее прижалась к его ладони, распушив перья. — Кажется, она на тебя не злится, — заметил Роди всё тем же мягким тоном, почти не нарушавшим ночную идиллию. Закрыв глаза, Изуку мог представить, что ничего из сегодняшнего дня и не случилось вовсе — а они лежали в своей спальне у себя дома и обсуждали какие-то сущие глупости, потеряв сон. — Она слишком добрая, — слова вышли сдавленно и грубо разрезали воздух; Изуку вздрогнул. — Она имеет полное право злиться и кричать и- — Она знает, что ты сам уже наказал себя так, как не смог бы никто другой, — кровать заскрипела, а после этого стало тепло — его любимые руки обняли его со спины, а на плече устроился острый подбородок. Изуку и вправду не заслужил этого благословения в своей жизни — но когда-то ему сказали, что иногда нужно быть эгоистом и уметь изо всех сил за что-то держаться — даже если тебе кажется, что ты этого не достоин. Изуку повернул голову и поцеловал замотанный висок — а потом прикрыл глаза, потому что в конечном счёте слёзы всегда его находили, сколько бы лет ему ни было. Если бы события сложились хоть немного иначе… Он мог вернуться домой один — вдовцом и бездетным. Эта мысль едва не свела его с ума прямо на месте; он содрогнулся в накрывшем его обнажённом ужасе, повернулся и обнял Роди, не отдавая себе отчета в том, что может делать ему больно, что Роди должен лежать, потому что сегодня получил сотрясение из-за его ошибки- — Шш, — Роди гладил его по спине, а Изуку никак не мог вдохнуть. День рождения Хару был одним из самых счастливых дней в его жизни — таким же счастливым, как день рождения Эдди. Как можно было оставаться спокойным от мысли, что их жизни могли оборваться сегодня? Он каждый день побеждал злодеев — слабых, сильных, чрезвычайно сильных, неправильно сильных. Но как бы он ни старался, как бы ни процветала профессия героев, на каждого нового из них находилось несколько иных — тех, кто по какой-то причине свернул не туда. И все они могли катиться в бездну и гнить заживо — снаружи или изнутри, ему было плевать, все они могли гореть синим пламенем этой гнили — но не трогать то единственное дорогое, что было в его жизни. Зачем он получил, освоил и взрастил свою причуду, если не мог защитить собственную семью? С тем же успехом он мог остаться беспричудным. Мир никогда не узнал был героя Деку. Обычный Деку тоже остался бы неприметным пятном на страницах истории — и его бы это устроило. Роди взял его лицо в свои руки и заглянул ему в глаза — и Изуку сквозь мутную пелену разглядел, что его серые глаза тоже блестели. — Всё хорошо, — сказал Роди; всё не было хорошо, всё было чудовищно нехорошо — просто в их жизни, в какой-то момент, это сумело стать почти обыденностью. Может, только поэтому Роди всё ещё терпел это- Роди поцеловал его. Изуку оторопело отстранился, но Роди схватил его за ворот и поцеловал опять — он держал его так долго, пока Изуку с судорожным выдохом не сдался, осев, а потом поцеловал ещё раз — мягко, едва коснувшись губ. — Ты закончил с такими мыслями? — спросил он, и Изуку замер, пристыжено опустив глаза. Роди слишком хорошо его знал, чтобы не понять, куда провалятся его размышления. Изуку кивнул, отстраненно облизнув губы. Совсем иная мысль, которая половину ночи варилась в его полупустой от горя голове, снова защёлкала зубами, подначивая к действию — потому что за минувший день Изуку успел пройти через двадцать кругов преисподней, и потому что в какой-то момент он осознал, что сокровище, вверенное ему когда-то наставником, уже давно утратило первое место в его приоритетах. На самом деле, это случилось не сегодня и не вчера — минули долгие, счастливые годы, подарившие Изуку настоящий смысл — полностью изменившие его взгляд на вещи. Именно поэтому мысль о том, чтобы расстаться с Одним-за-Всех, не сумела пробудить в нём ни капли сожаления — или, может быть, самую его малость, но лишь по той причине, что идея эта не проявила силу раньше — до того, как всё случилось. Эдди был замечательным ребёнком — а ещё, несмотря на то, что говорили снимки и врачи, он по сей день оставался беспричудным. При этом его физическая форма была несопоставима с той, в какой был Изуку в его возрасте — потому что, памятуя о своих прошлых проблемах, Изуку с раннего возраста обоих детей об этом позаботился. Конечно, для осуществления этой затеи Эдди пришлось бы очень, очень постараться — за годы владения Одним-за-Всех Изуку раскачал его потенциал до почти недостижимых высот, но… Если когда-то щуплый четырнадцатилетний мальчишка, никогда не слышавший и одного слова в свою поддержку, получил этот шанс и сумел, почему сейчас что-то должно было быть иначе? — Я хочу кое-что с тобой обсудить, — сказал Изуку, решительно посмотрев на мужа.

***

— А повтори ещё раз, вот ты значит очнулся, а он- Эдди возвёл глаза к потолку, беззвучно вздохнув. На часах давно перевалило за полночь, а в спальне Нацу всё ещё горел свет — потому что она всё ещё не могла переварить, что она сегодня пропустила, и потому конца потрошению Эдди пока не предвиделось. Харуки, этот чёртов гений, ретировался на сон в спальню к Кенджи — и, в отличие от своей сестры, Кенджи, хоть и немногим младше, имел такта гораздо больше. Чем-то они с Хару, наверное, даже были схожи — по крайней мере, что касалось отношений с дядей Каччаном. Нацу тоже была хорошей. Просто… когда она за кого-то переживала, это было агрессивное волнение, которое позже перетекало в ещё более агрессивную заботу — яблочко от яблони, что тут говорить. Когда Нацу наконец-то насытила своё любопытство, откостерила устроивших всё это злодеев на чем свет стоит, ещё раз обсмотрела Эдди со всех сторон и удостоверилась, что его руки и ноги действительно на месте, она свалилась рядом с ним на пол, задев плечом: — Слабак, — авторитетно заявила она, — вот я бы ему ещё под дых дала напоследок!.. Эдди вспомнил, в каком состоянии и на какой высоте пришел себя и толкнул её в ответ: — Сама бы расплакалась так высоко, — без капли жалости ответил он, проигнорировав, как остро она дёрнулась. — Тебя-то поймали, — ядовито сказала она, отвернувшись. Минул уже не один год с той злополучной истории — но не для Нацуки. Эдди мог бы ткнуть её в это лицом, припомнить в отместку — но он никогда не стал бы так поступать. — Тебя в итоге тоже, так что мы с тобой теперь в справедливом расчёте. Мм? — предложил он, не желая её расстраивать. Нацуки промолчала — она молчала так долго, что Эдди было понадеялся, что вечер на сегодня окончен. — Как… Как то-сан тебя забрал у него? — наконец спросила она, не поворачиваясь. Эдди пожал плечом; в тот момент он мало что соображал, слишком злой и напуганный, чтобы адекватно воспринимать происходящее. — Взорвал ему лицо, как-то так. — И ты просто… выпал? — Да, — буркнул он, — просто выпал. — Это на него похоже, — произнесла она с такой глубокой обидой и тоской, что Эдди, не выдержав, наклонился и подёргал её за растрепавшийся хвост; она тут же развернулась и стукнула его по руке: — Ну, ты!.. — Расчесалась бы на ночь, — протянул он, потирая руку, — а то завтра утром Хару тебя увидит и опять начнётся: Дандэ-сан это, Дандэ-сан то… Это сработало мгновенно — Нацуки вспыхнула как лучина и швырнула в него ближайшую подушку; одним глазом он все-таки успел заметить трещину, расчертившую её лицо от виска до подбородка. Всё же странно распределились в ней родительские причуды — она казалась литой копией дяди Каччана, но иногда, в какие-то особо эмоциональные моменты, в ней внезапно проявлялись отголоски дяди Эя — довольно смехотворные, надо признать, которых она здорово стеснялась — втайне, естественно. Конечно она любила строить из себя взрослую и крутую, но стоило Хару назвать её этим дурацким прозвищем- — Слабачка, — победно выдал он, устраивая голову на полученной подушке — чёрт с два он её вернёт. — Иди ты, — отмахнулись она, но лежать при этом осталась на полу, хотя рядом стояла её безупречно заправленная кровать. — Как вообще получилось, что тебя не задело этим взрывом? Если задуматься, это действительно было странно — пострадавшее лицо злодея находилось в опасной близости от лица Эдди, и тот факт, что взрыв дяди Каччана совершенно его не затронул, вызвал бы вопросы у любого, кто хорошо его причуду знал — кроме, конечно, человека, который всеми силами старался забыть о произошедшем. — Причудный апгрейд, — сонно буркнул Эдди, вытянув руку до подлой судороги и выключив наконец свет. — Твой? — фыркнула Нацу, и Эдди, заложив две руки под голову, с довольным вздохом закрыл глаза. — Сегодня обновил, — согласился он, проваливаясь в долгожданный, сладкий сон. Следующим утром он проснулся в пустой комнате — и даже почти этому обрадовался, если бы не был так раздражён тем, что ему снилось почти всю ночь. Шаркая ногами, он заглянул в соседнюю спальню — и обнаружил, что его эмоциональная поддержка в виде старшего брата уже тоже успела куда-то запропаститься. Хозяин комнаты также отсутствовал. — Есть хоть кто-то в этом доме? — спросил он, затопав вниз по лестнице на первый этаж. В воздухе витали слабые отголоски прошедшего завтрака, и живот громко заурчал от обиды. — Спасли, чтобы уморить, значит, — буркнул он и побрёл на кухню. — Доброе утро. Эдди не подпрыгнул, а взлетел к потолку, издав чудовищно позорный звук: — Дядя! — Сам виноват, — любезно ответил дядя Каччан из-за стола, отставив в сторону чашку. — Доброе, — проворчал он, сев напротив. — Куда все подевались так рано? — Пробежка, — Кацуки поднялся, снял очки и убрал в чехол — редкое зрелище, Эдди заставал его в очках всего несколько раз, и каждый — только у них дома. — Скажи спасибо, что тебя не взяли с собой — Кенджи отговорил Нацу тебя будить. — А почему не Хару? — тут же спросил он, а затем чуть сконфужено кашлянул, — то есть, спасибо ему, естественно. А где Хару? Кацуки завозился со сковородкой и невнятно ответил: — У него были какие-то дела в ЮЭЙ. — И вы его отпустили?! — взвился он, тут же пригнувшись под взглядом, которым одарил его дядя через плечо. Но когда дело касалось членов семьи, мужества Эдди было не занимать — так что он храбро выпрямился и встретил этот взгляд грудью. — Опасно же! Дядя Каччан отвернулся, послышался звук взбиваемых яиц: — Неужели ты думаешь, что я… что кто-то из нас не проявил всю должную осторожность в этом вопросе? Это не было сказано ни громко, ни даже с укором — но Эдди всё равно стало неловко. Они вчетвером часто шутили, что живут на две семьи — потому что сколько Эдди себя помнил, им с братом всегда были рады в этом доме, равно как и наоборот. — Нет, — пробормотал он, положив голову на руки, — не думаю. Я просто… Просто всю ночь ему снилось такое, от чего волосы вставали дыбом — но он упрямо не хотел в этом сознаваться. И поэтому увидеть лицо брата стало почти жизненной необходимостью — но и в этом он бы сознался только под угрозой смерти. Он болезненно покраснел от стыда, спрятав лицо — дядя ему жизнь спас, а он тут!.. Его вдруг чуть грубовато потрепали по волосам: — Ладно, не перегрейся — а то дом взлетит. Наверное, у них дома это была привычная шутка — учитывая набор причуд, которые тут водились. — Смешно, — с трудом ответил Эдди; дядя Каччан к этому моменту уже вернулся к плите: — Не представляешь, насколько, — ровным тоном сказал он; зашипело и затрескало масло. Кажется, конфликт был исчерпан — если это можно было назвать конфликтом. Напряженная спина Эдди расслабилась, и сам он тихонько вздохнул. — Здорово он всё-таки тебя разозлил, — между делом заметил дядя Каччан, не поворачиваясь; Эдди не сразу догадался, о речь, а, сообразив, чуть сконфужено посмотрел дяде в спину: — Он… он сказал, что… что Хару… Дядя Каччан понимающе хмыкнул. — И что… что я… «Отпрыск с причудой был бы явно ценнее» — Всё эта тупая причуда! — он стукнул рукой по столу, заведясь мгновенно; никогда прежде злость так быстро не овладевала им. — Как затянул, к-козёл паршивый! Что ребёнок с причудой бы был полезнее! — А разве это не так? Эдди похолодел. Дядя Каччан повернулся и спокойно посмотрел на него: — Разве, будь у тебя причуда, кто-то смог бы так застать тебя врасплох? Разве не смог бы ты сделать хоть что-то, чтобы твой папаша успел вмешаться? Эдди пытался ответить хоть что-нибудь, да слова все позастревали в горле — получалось только глухо хватать воздух ртом. Как… Как мог дядя говорить ему такое? Дядя, который всегда и во всём был на их с Хару стороне? Дядя, который при первой возможности шугал тех, кто его задирал за беспричудность? Дядя, которого он любил, и который… который всё это время только притворялся? — Ты был так бесполезен, что Харуки чуть не придушили, как собаку — пока он пытался спасти тебя. Эти слова будто с размаху ударили его по лицу; мысль, которую он старательно пытался задавить, чтобы в который раз не разреветься от сжирающего чувства вины перед братом, оказалась озвучена последним человеком, от которого Эдди был готов её услышать, да ещё и в таком тоне. Глубоко шокированный, Эдди, тем не менее, страшно разозлился: оказывается, почти четырнадцать лет дядя просто притворялся? Притворялся, что любит их с Хару, что ему безразлично, какие у них причуды, что… Но у Хару причуда была. И Хару дядя обожал — может он никогда и не говорил этого словами, но про себя Эдди всегда шутил, что именно Хару был первым ребёнком дяди Каччана — потому что много от кого Эдди слышал, что Хару рос с двумя родителями на руках у третьего. …предатель. Предатель! Предатель, предатель, предатель! Столько лет притворства, чтобы сейчас, когда Эдди больше всего нужна была поддержка, показать своё истинное лицо? Как же несправедливо по отношению ко всей их семье! А дядя Эй думает так же? Он покраснел от макушки до пят, почти трясясь от негодования; запоздалые ответные слова наконец-то забурлили во рту и на кончике языка, сорвавшись, как с крутого обрыва: — Я не бесполезный! — рявкнул он, вскочив, — это вы все со своими причудами головы потеряли! Гадкие, высокомерные пустобрёхи, ничего больше в вас нет кроме этих причуд! — Ты такой же бесполезный, как и твой папаша, — осадил Кацуки, — скажи, неужели ты никогда не спрашивал у него, откуда взялось его геройское имя? Деку? Я тебе расскажу: это я его когда-то так назвал. Потому что в твоем возрасте он таким и был: жалким, никчёмным и совершенно- Что-то произошло. Эдди только успел почувствовать, как резко запекло в груди; ощутить, как чувство унижения и горячая ненависть будто хлынули откуда-то из середины живота. Он мог перетерпеть, если бы эти злые слова затронули только его, но наговорить столько грязи про папу- Дядя Каччан пошатнулся, как от оплеухи, и едва слышно охнул, схватившись за лицо. — Кажется, дядя Эй тебя плохо научил, куда бьют мужчины, — выдал он с досадой в голосе, выглядя при этом чудовищно довольным. Эдди, у которого слёзы выступили от обиды и боли предательства последнего человека, от которого он ждал подобное, только и мог, что с разинутым ртом таращиться на наливающееся красным пятно у дяди Каччана на скуле; злость на него вмиг сменилась страхом. — Что, — выдавил он, сделав несколько шагов назад, — что это было? Что это было?! — Ты ведь ребёнок Изуку, — ответил Кацуки, и теперь его голос наконец-то стал прежним. — Ну же, малец. — …Его морда этот взрыв надолго запомнит!.. — Не мой. — Потом поймёшь. — Ладно, не перегрейся — а то дом взлетит. Эдди врезался спиной в кухонный стол, даже не заметив боли; он вцепился в свою футболку на груди и натянул так, что затрещали швы. — Н…н… — в груди снова стало горячо, и Эдди вдруг резко присел, мутным от слёз взглядом уставившись вниз. Почему-то стало очень больно — больно и горько и одиноко, и Эдди захотелось, чтобы здесь сейчас оказался Харуки. — Я н-не… — конечно он уже понял, что происходит. — Я же… — Нет, малец, — Эдди услышал шаги в свою сторону; дядя навис над ним, и Эдди вскинул руки — а потом резко прижал их к себе, вновь уставившись на кровоподтёк: — Нет! — в панике выдал он, бездумно попытавшись отползти куда-то в сторону; вместо этого он только свалился с корточек назад. Слёзы подло закапали с щёк. — Нет, э-это всё неправда, это б-был ты!.. Кацуки присел перед ним и протянул руку — а затем крепко прижал плачущего Эдди к себе. — Нет, парень, — вздохнул он, когда Эдди опять вцепился в его одежду, — это был ты. Прости, что пришлось доказать это так. — Я не бесполезный, — выдавил он, неспособный примириться с новой мыслью: Эдди не был беспричудным. Кацуки покачал головой, невольно потёршись подбородком о его макушку: — Не бесполезный, — ответил он, — с причудой или без — это никогда не имело значения. Неужели ты так легко усомнился в этом? Я передам Роди, что воспитывать он не умеет. Эдди слабо стукнул дядю куда придётся — а потом болезненно икнул и зажмурился, обхватив его, как смог. От мысли, что дядя Каччан мог так ужасно про него думать, и что всё это конечно же оказалось неправдой, у него подкосились ноги — если бы он сейчас на них стоял. И как он мог так легко в это поверить?! Конечно мог, шепнула какая-то мрачная, уродливая его часть, ведь на самом деле, как бы ты ни отстранялся, эти мысли всегда ошивались неподалёку. — Яйца сгорели, — шмыгнул Эдди какое-то время спустя, вытерев плечом остатки слёз. Дядя Каччан похлопал его по спине, поднимаясь на ноги: — Ничего. Я тебе новые сделаю — праздничные, с жидкими желтками. Эдди скорчился, пихнув его куда придется: — Д-дядя, я же не Хару есть их сырыми! — Да? — почти правдоподобно удивился Кацуки, — а я, кажется, перепутал. Эдди возмущённо заголосил с пола, почти не услышав глухой ответный смех. — Дядя Каччан, — сказал он, чуть позже ковыряя вилкой идеально приготовленные желтки. — А правда… ты папу так назвал? — Правда, — без заминки ответил Кацуки. — Я в твоем возрасте… был тем ещё паршивцем. Эдди, не особо внимательно слушая, что происходит за столом, усиленно размазывал по тарелке свой кусок торта; на семилетие Нацуки дядя Каччан и дядя Эй устроили огромный праздник, и Нацуки сидела во главе стола, получая со всех сторон похвалы и поздравления. Эдди её уже поздравил, когда пришёл — а потому не считал нужным как-то ещё участвовать и с нетерпением ждал, когда их отпустят, чтобы пойти к ней в комнату и изучить всё то, что ей надарили. — Нацу-чан, — сказал папа, — я слышал, ты продвинулась ещё дальше со своей причудой! Нацуки аж засветилась от удовольствия и усиленно закивала: — Скоро я тоже смогу драться со злодеями! — заявила она, и взрослые за столом засмеялись; Нацу это не особо устроило, и она обижено дёрнула дядю Каччана за рукав: — папа, ты же мне сам обещал! — Я говорил, когда ты подрастёшь. Какой от тебя будет прок, пока ты такая маленькая? — он взъерошил ей волосы, на что она отмахнулась. — Но я уже очень полезная! — возразила она, — у меня же такая же причуда, как у тебя, значит, я тоже смогу так, как ты! И я уже столькому у тебя научилась, и- — Вот когда выучишь столько же, помноженное на десять, тогда и поговорим, — сказал дядя Каччан, налив себе что-то в стакан. Эдди увидел, как у Нацу покраснели глаза — атмосфера за столом из праздничной резко ухнула куда-то вниз. — От Эдди вот толку вообще никакого, но его уже несколько раз брали на патруль! Кусочек торта, хитростью загнанный шестилетним Эдди на вилку, плюхнулся в тарелку; Эдди поднял на Нацуки недоуменный взгляд. Он действительно не так давно рассказал ей, как несколько недель назад папа прокатил его по небу — но патруль у него тогда уже закончился, ни с какими злодеями они не дрались, и уж точно никто не ждал от Эдди, что он принесёт какую-то там пользу. Эдди про себя пожал плечами и с вожделением уставился на упавший кусочек; шоколадный крем размазался по тарелке, и это даже немного его расстроило. Он задрал голову в поисках своего брата, желая получить от него понимание и поддержку — а потом проследил взглядом за тем, куда тот смотрел, и растерянно уставился на дядю Каччана. У дяди Каччана было очень странное выражение лица — какое-то застывшее и отстранённое, но Эдди от него вдруг самому стало так холодно, будто в помещение проник зимний ветер. Это тоже было очень странно — ведь сейчас было очень тёплое лето. Эдди поёжился и снова посмотрел по сторонам — папа с тревогой смотрел на дядю Каччана, а Хару- Коко попыталась приземлиться дяде на плечо, но он не позволил ей этого, а затем встал из-за стола и присел на один уровень с Нацуки. — Ты считаешь, что Эдди бесполезный? — мягким тоном, от которого мурашки побежали у Эдди по коже, спросил дядя у Нацу. — Каччан, не- Дядя Кацуки поднял руку, и папа перестал говорить. Нацуки стояла перед дядей Каччаном и сжимала кулаки, глядя на него исподлобья. — Ну… у него же нет причуды, и… значит, он… — пробормотала она, быстро посмотрев на Эдди; Эдди почувствовал, что желание есть торт у него как будто бы пропадает, как и желание идти к Нацу в комнату и смотреть на подарки. — Кацуки, — дядя Эй тоже поднялся, но одного взгляда дяди Каччана хватило, чтобы он сел обратно на стул. — Нацуки, — сказал дядя Каччан, не повышая голоса, — ты ведь знаешь, что я очень сильный и знаменитый герой? Нацуки закивала; рассказывать о подвигах своих родителей было одним из её любимых занятий. Какая-то слабая надежда зародилась в её блестящих глазах. — Послушай меня очень внимательно, — вкрадчиво сказал он, и Нацу с готовностью выпрямилась. — Если я ещё раз… — Каччан, — с отчаянием позвал дядю Каччана папа, но дядя Каччан был непреклонен: — Один ребёнок уже вырос, считая себя бесполезным, Изуку, — сказал он, не поворачиваясь, — я скорее оторву себе голову, чем позволю этому случиться опять. Все присутствующие за столом как-то посуровели, улыбаться перестали; Эдди встретился взглядом с непривычно серьезным Харуки, который сидел напротив него. Коко, оставив попытки приземлиться на дядю Каччана, опустилась на стол и запрыгала по скатерти к Эдди прямо в руку; Эдди, всё ещё в недоумении, стал гладить птицу второй рукой, позабыв о своём торте. Дядя Каччан, с тяжело сведёнными бровями, снова обратился к дочери: — Если я ещё раз услышу от тебя слово «бесполезный» в сторону Эдди — или любого другого ребёнка, которого ты посчитаешь слабее себя — я сделаю так, чтобы ты никогда не стала героем. И я даю тебе своё геройское слово. Ты меня услышала? Эти слова прозвучали очень грозно и страшно — особенно для девочки, у которой не было мечты заветнее стать таким же великим героем, как её папа. И поэтому Нацу, выглядевшая так, будто её только что непростительно предали, залилась слезами, бросившись к дяде Эю и обхватив его своими тонкими ручонками за ноги. Дядя Эй выглядел так, будто его сейчас разорвёт на части; он виновато посмотрел на Нацу и дядю Каччана, потом — ещё более виновато — на папу; Нацу зарыдала ещё пуще прежнего, и дядя Эй усадил её на коленки лицом к себе, зашептав что-то на ухо. Дядя Каччан, сохраняя это странное выражение лица и игнорируя слёзы Нацу, вдруг повернулся в сторону сидевших рядом Эдди и папы — а затем — ещё больше странно — склонился перед ними в извинении. Кусок торта, с таким трудом вновь посаженный на вилку, опять упал, окончательно потеряв форму. Эдди обиженно посмотрел на него. — Я прошу прощения перед вами обоими за то, что сказала моя дочь, — сказал он тяжелым голосом, глядя в пол. — Это моё упущение — впредь их больше не будет. Дядя Каччан выглядел так, будто недобрые слова сказали ему, а не Эдди — у него, как и у Нацу, продолжавшей всхлипывать дяде Эю в рубашку, до побеления сжались кулаки, а спина сгорбилась так сильно, что он стал похож на уличную кошку — Эдди любил смотреть, как они потягиваются и выгибаются во все стороны. С папой тоже что-то происходило — у него блестели глаза, и он вдруг крепко обнял Эдди одной рукой, а потом ещё и поцеловал куда-то в макушку. Не то чтобы Эдди был против, но… Он скосил глаза на свою тарелку, а потом поднял их к собравшимся, подозрительно затихшим, и робко спросил: — Можно ещё торт? — Понятно, в кого Нацу иногда такая, — пробормотал он с набитым ртом, почему-то смутно вспомнив тот день. — А, уже наелся? — Кацуки с мнимой заботой потянул на себя его тарелку. — Эй, о-отдай! — Жуй, воин, — Кацуки оставил тарелку и вдруг посерьёзнел, о чём-то задумавшись. Эдди тоже посерьезнел — ровно до момента, пока не настала пора пихать целый, красивый, оранжевый желток себе в рот. — Твой папаша пир на всю Японию закатит от радости. Эдди подавился и замахал руками, вцепившись в стакан с водой и сделав несколько жадных глотков; вода потекла у него по подбородку, и он брезгливо её вытер. Ну вот, почему надо было вгонять его в тревожность уже сейчас?! Он ещё даже не успел примириться с мыслью, что все эти утешительные «снимки говорят, что у тебя есть причуда» были не просто какой-то мировой выдумкой, на которую пошёл его папа, чтобы он не расстраивался, а самой настоящей правдой! И вообще, это ставило крест на всех его дальнейших жизненных планах!.. не то чтобы он уже распланировал всю свою жизнь, но… «Как здорово, Эдди, теперь ты сможешь поступить в ЮЭЙ на геройский факультет!» «Как здорово, Эдди, теперь ты сможешь продолжить моё дело!» «Как здорово, Эдди, теперь я могу вздохнуть спокойно, зная, что у меня нет беспричудных детей!» Эдди чуть болезненно усмехнулся, зная, что папа ни за что на свете такого не скажет, но иногда создавалось впечатление- — Может, не надо? — без особой надежды спросил он, посмотрев исподлобья на дядю Каччана; тот, однако, всего лишь пожал плечами: — Выбор за тобой, парень. Я не собираюсь никому об этом трезвонить. — Хоть ты и первый, кто это обнаружил, — пробормотал он в ответ. — Неужели ты… неужели уже в воздухе? Дядя Каччан вдруг посмотрел на него очень, очень сурово — Эдди не понравилось это выражение: — Я понял, что что-то произошло, когда прямо на моих глазах что-то рвануло между вами, а потом ты стал падать. Это означало, что дядя действительно не имел к произошедшему никакого отношения, а ещё… Эдди посерел, потеряв аппетит. Это означало, что, не подоспей к нему дядя Каччан, от Эдди бы осталось в лучшем случае пятно на дороге — и то, при большом везении. — Ох, — прошептал он, обхватив себя руками, — это очень, очень нехорошо… — Это просто стечение обстоятельств, — утешил Кацуки, — забудь. Ты жив и здоров, да ещё и с таким открытием — радуйся. — Было бы чему, — ответил Эдди. Дядя Каччан не улыбнулся — но уголки его губ все-таки дёрнулись то ли вниз, то ли вверх. — Когда-то один ребёнок был готов отдать всё не свете ради причуды — пусть даже так поздно. Впрочем, — как-то отстранённо добавил он, — можно сказать, что… — дальнейшие его слова потерялись в кружке с кофе, а Эдди не стал настаивать — отныне ему хватало и собственных хлопот.