Не сдерживаясь

      Лололошка никогда не убивал.       Так вам могли бы сказать почти что все. За все свои путешествия он не пощадил разве что пару существ, но никто никогда не был против (и Варнер, и Лоренс, и Эдмунд, и Ноктир явно не были любимцами окружения героя).        Лололошка сдерживался.        Лололошка никогда не убивал. И на это были свои причины.        Когда его занесло судьбой в Арнир, он и представить не мог, что кого-либо убьëт. Даже слушая рассказы о преступлениях Варнера, Лололошка не чувствовал ни ненависти, ни желания убить (то была ложь, Лололошка. Почему ты бежишь?). Ему было жаль народ, пострадавший от рук злодея, но, существуй способ остановить Варнера без его смерти, Лололошка бы не раздумывал ни минуты. Сердце радовалось, пусть и не зная, почему, лишь завидев Лигу Святых (быть может, это неясное чувство вины за что-то, что он всë никак не может вспомнить, уйдëт?).        Когда Варнер был повержен у̶б̶и̶й̶с̶т̶в̶о̶м̶ абсолютно безболезненно тремя богами, герой радовался, чувствуя уходящую из груди тяжесть.       Лололошка сдерживался.       Когда судьба столкнула его с предательством Джодаха, Лололошка не совсем понимал, что он должен чувствовать. Он уже начал уставать, пусть и не видя причин для этого, и потому все эмоции пытался «скопировать» с других членов Ордена. Так было легче. Он даже писал записки в своëм дневнике, пытаясь освоиться с такими непривычными чужими эмоциями.        Но чем больше он читал дневник Джодаха, тем меньше понимал мысли остальных. Они правда хотят… А чего они хотят? Убить этого пока ещë недо-бога? Заточить его? Не дать ему отомстить свой мир у жестокого ребëнка, которого кто-то додумался назвать полубогом?       Лололошка не понимал. В его сердце не было желания вредить Джодаху, по крайней мере не до тех пор, пока он действительно не навредил Люциусу или вселенскому порядку. И потому, когда в момент общей атаки он долго колебался, а лишь затем на пробу попробовал задеть мечом Джодаха, в нëм не было желания убить (в этот раз уже точно не было).       Лололошка сдерживался.       Когда Лололошка убил Лоренса в чертогах Возродителя, он был опечален. Лололошка не хотел убивать (может, пора перестать бежать от правды, а, Лололошка?). И в тот же момент, когда он окончательно осознал, что случилось, он внезапно понял, что останавливало его от такой жестокости раньше.        Лололошка сдерживался.        И вот однажды пришло время сразиться с самым главным врагом этого мира — Теннантом. И когда все его друзья отчаянно барахтались наверху в тщетных попытках выбраться из хвата щупалец, Лололошка сражался, не думая о том, как должна именно завершиться эта битва, каков единственный возможный исход.        И потому, когда Эдмунд ослаб и открылся для последнего, завершающего удара, Лололошка не медлил.       Лишь бил.        Один удар — и с мутантом покончено. И герой, абсолютно неожиданно для себя, почувствовал…        Только лишь самую толику жалости да презрение к павшему врагу. Ничего, кроме отвращения, этот монстр не вызывал. Лололошка покинул убежище учëного и вместе с друзьями отправился домой, прочь из мëртвого города. Даже через пару дней осознание убийства ничего не принесло. Разве что раздражение стало чуть больше: и как только кто-то настолько слабый и жалкий посмел называть себя богом? Теннант не сделал ничего, чтобы хотя бы приблизиться к такому званию. И пусть Лололошка и убил Эдмунда, не почувствовав ничего особенного, кое-что оставалось прежним.        Лололошка сдерживался.        Лололошка никогда не убивал. И на это были свои причины. Первая — запрет.        Под чьим запретом были убийства, Лололошка не знал. Не помнил. Он лишь помнил, что на это были причины. Быть может, это он сам боялся начать и уже никогда не остановиться?..        Когда Лололошка оказался в кошмарной, неправильной Проппии, он был растерян. Творящиеся вокруг ужасы словно замечал только он, а мир вокруг тем временем распадался на части.       Заснув однажды вечером на кровати и очнувшись в неизвестной ему пещере, Лололошка снова был потерян. Поэна казалась ему реальной, и совсем не похожей на причудливый кошмар, какой виделась ему Проппия. Должно быть, наличие рядом с невозможным городом самого воплощения кошмара в лице Видомнии и давало ему веру именно в это место, а не в тот яркий, но пугающий его мир с принцессами и драконами. Именно поэтому, оказавшись в темнице и будучи обвинëнным в смерти короля, Лололошка совсем не переживал. Он знал, что никак не мог быть убийцей.       И на то было ещë одно объяснение.        Лололошка сдерживался.        Лололошка никогда не убивал. И на это были свои причины. Первая — запрет. Вторая — границы.       Эти границы существовали всегда, с самого первого дня его пребывания в Пропии, и, как он догадывался, всю его целиком и полностью забытую жизнь.        Убивать нельзя.        Это он знал точно.        (Эй, Лололошка. Сколько ещë ты будешь бегать от себя самого?)        Когда Ноктир пришëл в мир Тринадцать и попытался забрать солнца, Лололошка даже не раздумывал. На самом деле, его тело среагировало резко, нанося неожиданный, и оттого неизбежно смертельный удар Ноктиру.        Когда тот падал, в ужасе раскрыв глаза и не веря, что его спаситель оборвал ему жизнь не раздумывая, он лишь пожелал, чтобы Эбардо открыл спасителю глаза.        Лололошка же…        Лололошка же ничего не чувствовал, словно отнятая у Ноктира жизнь ничего и не значила. Никакой ужас и неверие в глазах напротив не заставили его сердце дрогнуть. Он был спокоен. И, неся труп Ноктира в своих руках, герой так ничего и не ощутил. Будто это не он только что лишил своими же руками жизни существо, которое совсем недавно спас, вырвав из кошмара, порождëнного самым большим страхом Ноктира.        Страхом быть преданым.       Лололошка не чувствовал в тот момент ничего, как и когда немного ранее его жестокие слова довели несчастного даска до самоубийства. Не чувствовал, будто чужая жизнь резко потеряла в цене. Но что стало тому причиной? Была ли этому вина города, созданного преступниками, Поэны, в которой, кажется, Лололошка пробыл слишком долго? Или же?..        Впрочем, это было неважно. Всë же, главная аксиома существования Лололошки всë ещë была неизменна.        (Лололошка. Неужели так сложно принять правду?)       Лололошка сдерживался.        Лололошка никогда не убивал. И на это были свои причины. Первая — запрет. Вторая — границы.       И ничто не могло это изменить. Верно?..        (Неужели она настолько страшна?)        Миср встретил Лололошку абсолютно неприветливо.       Жаркое место (правда вот, это суждение родилось из одежды прохожих, ведь ощутить он это сам никак не мог. Для него всегда и везде было просто тепло). И, как он выяснил через всего пару минут своего пребывания там, жаркое не только из-за температуры.       Сразу же два обманщика-бандита, обокравшие и оставившие после себя разбитую голову да засыхающую кровь. Неприветливые стражники, не пускающие обратно в город — Нарфанис — без документов, Бурис, не особо внушающий чувство доверия, но хотя бы оказавший неоценимую в положении Лололошки помощь. Абди, Скульптор, Зариф, Синдбад, Сдерик, чьë имя откликается где-то в затылке тянущей болью и размытым запахом сендвича с курицей. Лололошка думает, что стоило бы попробовать приготовить Сдерику один такой, главное, найти где-нибудь охотника, чтобы не убивать куриц самому (он не ошибается. Чтобы это понять, достаточно лишь посмотреть на счастливую улыбку его нового друга при виде свежего сендвича).        Предсказание гадалки с резко почерневшими глазами. Поцелуй в лоб от неизвестного, так похожего на бога-фараона, смутный, словно воспоминание, которым он — поцелуй, да и сам человек (а человек ли?) — и является.        Неизвестное измерение, приезд незнакомца, говорящего что-то об Огнях (Синдбад, кажется, тоже их ищет. Но правда ли они есть?), амар и его солдаты, устроившие показательную казнь незнакомца из некого списка, и постепенно растущее напряжение. Запрет на проживание на Зелëном континенте, успевшем за это время стать для Лололошки своеобразным домом, и последующее становление всей компании абдами леди Окетры.        А потом…        А потом всë словно становится водоворотом, не желающим отпускать Лололошку на волю.        Гнев двух богов и их кара, обрушившаяся на Лололошку и Зарифа следом, смерть и еë богиня, воскрешение — сначала своë, а потом, ценой своих сил и энергии, и Зарифа, сломанная рука, отягчающая своим безжизненным весом жизнь и мешающая еë нормальному течению (а мешающая ли?), Окетра, зовущая в Сладкого утëнка, чтобы найти там того, кто согласится отправиться на Шахтëрские острова…        А затем что-то идëт не по плану.        Лололошка не сдерживался.        Лололошка убивал. И на это были свои причины. Первая — усталость. Вторая — злоба.        Двое уродов, докопавшихся до леди Окетры, неожиданно разозлили Лололошку. Он мог бы сказать, что не хотел, чтобы всë так вышло, но это будет абсолютная ложь.        Он хотел.        Он хотел убить этих двоих, а потому не колебался, когда замахивался, когда наносил им последний удар.        Его страх убить исчез ещë вместе с блеском ярких зелëных глаз, иногда видящихся ему в смутных обрывках снов, и бежать от этой правды Лололошка больше не может.        Он признаëтся в этом сам себе, и ему резко становится легко-легко, словно давняя ложь внезапно спала с плеч, сделав его свободным.        И ему хорошо.        И всë, что он чувствует — это переполняющее его тело умиротворение.        (А ещë он узнал о тайном обществе).        То’Ифэтун.        А потому, когда по приезде на Шахтëрские их встретили два враждебных члена тайного общества, Лололошка не раздумывал дважды.        Каменный топор неожиданно легко лëг в руку, не отягчая еë своим весом и приятно ощущаясь в ладони. Всë было правильно. Не было ничего, что шло бы не так. Всë было таким, каким и должно было быть.        Первый взмах тяжëлым топором словно проложил дорогу следующим. Удар за ударом, Лололошка не сдерживался и рубил, рубил, рубил. Он размахивал топором до тех пор, пока двое перед ним не упали замертво, орошая песчаную землю кровью. Лололошка словно метался между полностью трезвым сознанием и неясным трансом, окончательно очнувшись только тогда, когда предложение забрать маски То’ифэтунцев разбилось об одну-единственную фразу.        Маски было бесполезно брать. На их белоснежной поверхности было слишком уж много несмываемой крови.        Бурис и Сдерик выкинули два трупа в песчаное море, а Лололошка проводил их взглядом. На его уме была только одна мысль: «Интересно, а много ли там, под толщей зыбучих песков, трупов?»        Почему-то эта мысль не вызвала у него ни единой отрицательной эмоции.        И вновь водоворот событий утянул его с головой.       Захват в плен, подрыв шахты, теория о внутреннем устройстве То’Ифэтуна, Молот Монту — живое доказательство реальности Огней, чьë извлечение из законного места обрушило и потопило в зыбучих песках целый остров, маска огромного существа, назвавшего его мироходцем, некий Джодах, которого ему надо найти…        Но это было не так уж и важно. Гораздо больше Лололошку тревожил один конкретный вопрос:        А сколько он вообще убил за последние дня три? Два десятка? Больше? А если считать ещë и тех троих в баре?..       Но это скоро забылось. Куда важнее была случившаяся незадолго до поездки смерть Скульптора и оставленное им послание (неужели и он знал про огни? И достаточно для того, чтобы быть убитым? Но почему он тогда доверился именно Лололошке?)        Лололошка не сдерживался.       Лололошка убивал. И на это были свои причины. Первая — боль. Вторая — ненависть.        Проходит ещë время. И приходит час отправления на Гезиру.        Клык Ронаса.        Это — клинок самого бога войны, его Огонь, обладающим страшным по силе ядом, способным отравлять весь остров. Клык — своенравное, своевольное оружие, но в руках Лололошки оно словно оживает и подчиняется, действуя без единой осечки. Клык чувствует своего нового, предначертанного владельца, и он хочет крови. Клык просит еë у своего хозяина, и тот даëт еë ему. И Клык звенит весело, танцуя в руках хозяина и сражая его врагов. Он ведëт своего владельца в кровавое танго, проливая кровь на землю и ставя точки в чужих жизнях. Чувствовать ужас в душах врагов — его высшая радость и награда за труды, и он поëт и танцует, ощущая, как что-то древнее и неведомое в его хозяине рвëтся вместе с ним в бой, заставляя нового бога для этого клинка никого не щадить, никого не жалеть.        И Клык, чувствуя накопившуюся с годами ненависть, боль и злобу отказался расцепляться с владельцем.        И он молил своего владельца не останавливаться, молил навсегда остаться с ним, танцуя кровавый вальс с собственной тенью на горах трупов и отсечëнных головах.        И Лололошка отвечал на мольбы, орошая земли Мисра кровью врагов, уничтожая каждого, кто бросал ему вызов. Он танцевал, и каждый элемент его танца был предвестником чьей-то смерти, тенью, нависшей над головами тех, кто осмелился встать у него на пути.        И клинок плясал вместе с владельцем, и кровь лилась сплошным потоком, и никаких запретов, никаких границ больше не было.        И Он танцевал, не сдерживаясь.