Не сдерживаясь

      Лололошка всегда был бесстрашным. Испугать его по-настоящему сильно смогла только Видомния – и то, даже она для этого использовала пусть и яркие, но всë же давным-давно забытые образы, да парочку знакомых из Междумирья.       Лололошка больше никогда не боялся.       Вернее, так он предпочитал бежать от правды.       В этом он всегда был хорош.       А правда-то заключалась в том, что было ещë кое-что, пугающее Лололошку до дрожи.       Шëпот.       Он не был громким, он не был тихим. Его интонации всегда казались до дрожи и тихого ужаса спокойными, умиротворяющими. И совсем неважно, что именно говорил шëпот, насколько ужасную, неправильную вещь он предлагал, на какое зверство пойти, чтобы достичь цели. Шëпот словно был везде и повсюду, и мысли Лололошки тонули в нëм, словно в омуте, проигрывая количеством другим, куда более страшным, незнакомым, чуждым, неправедным. Не его.       Шëпот был всегда.       С самого начала.       Лололошка не мог этого помнить, но в тот же миг, когда в каждом из миров он слышал этот шëпот впервые, он знал: это далеко не первый раз.       Неизвестный голос где-то там, глубоко внутри, пытался заставить его стать самым настоящим монстром. Лололошка не мог такого позволить.       Лололошка сдерживался.       Искра – нет.       Изводить своë тело каждодневными втравливаниями в него чужих мыслей было совсем не весело, а наоборот, заставляло Искру рассержено и раздражëнно хмуриться, нервируя этим молчаливым плохим настроением не только себя, но и тело.       Тем не менее, других способов сломать Стену не было. А значит, бесконечное донимание Лололошки было чем-то необходимым, пусть и малоприятным, как, впрочем, и многое из того, что приходилось терпеть. За тысячи лет жизни невольно учишься смиряться, и Искре только и оставалось, что принять это и идти дальше.       Лололошка смиряться не хотел.       Но это ничего не меняло.       Шëпот изводил его всë больше и больше, ближе к концу очередного путешествия не замолкая ни на секунду, заставляя отвлекаться и терять концентрацию. Хотя и в обычные дни чужие мысли достаточно досаждали ему.       Его молчаливость – одно из последствий этого. Помимо того, что Лололошка просто-напросто был далеко не самым разговорчивым человеком, страх случайно сказать-таки что-то лишнее, не своë, усугублял ситуацию ещë больше.       Пусть даже его усталость переходила порой все границы, сказать в лицо своим друзьям и знакомым что-то... нелицеприятное было бы большой ошибкой. Всë же шëпот мог сколько угодно твердить, что всех вокруг стоит послать куда подальше и уйти от чужих забот, Лололошка придерживался ровно противоположной позиции. А иногда, в те моменты, когда шëпот переходил все границы здравого смысла, Лололошке и вовсе нестерпимо хотелось ответить, задеть в ответ неведомое нечто, заправлявшее его мыслями. И только мысль о том, что начать разговаривать с чем-то несуществующим будет совсем уж плохим знаком, помогала Лололошке держать язык за зубами. Иными словами...       Лололошка сдерживался.       Искра – нет.       Еë возмущению не было предела. Это глупое, глупое тело, отказывающееся от еë помощи, всë продолжало сопротивляться и отрицать все разумные мысли, оставаясь послушной куклой в руках Междумирца. Тело было одним большим сборником противоречий: оно то поражало тебя своей стокойстью как духа, так и физической оболочки, то рассыпалось в пыль перед надменными взгядами гордецов, которых надо было слушаться лишь потому, что это не противоречит плану, потому, что так сказал Междумирец. И о, боги, как же сильно злилась Искра, когда вместо правильных мыслей, которые она так стремилась заложить в мозг тела, он выбирал самые альтруистично-идиотские, пустые, поддерживающие всë и вся.       Бедный, бедный Лололошка. Во что превратил тебя желающий твоими же руками воплотить лишь только свои планы. Каким пустым ты стал, выбрав покориться воле богов, не идя более против них, но слушаясь и подчиняясь.       Искра правда пыталась помочь. Правда делала всë, что могла.       Просила уйти, оставив жителей Арнира и близлежащих миров разгребать свои проблемы самостоятельно. Просила не вмешиваться в планы новоиспечëнного божества, тем более, что даже сам Лололошка не видел в этом смысла, не находя в планах бога-скайзерна ни капли намерения навредить мирам. Просила оставить людей этого развитого, но нелепого в своей безоговорочной вере мирка, просила оставить их развеивать иллюзию идеального мира самим, без помощи Лололошки. Но, конечно, план, план, план...       Всë сводилось к проклятому Междумирцу и его намерениям, его желаниям, оставляя интересы тела где-то там, за бортом.       А были ли вообще у него интересы?       Было ли хоть что-то, к чему стремился Лололошка? Мог ли он, освободившись, найти свой путь? Или долгие мучительные тысячилетия чужой воли стëрли его личность, не оставив после себя ничего?       Искра в это не верила. А потому...       Искра не сдерживалась.       Лололошка – ещë как.       Он чувствовал пустоту внутри себя, но никогда не задумывался об этом, предпочитая просто отмахнуться. Куда легче было думать, что стëртая, неясная личность – последствие амнезии, и когда память вернëтся, он вновь будет полноценным.       Память не вернулась.       Полноценным он так и не стал.       Голос, звучавший поначалу не так громко и оглушительно, к путешествию в Междумирье совсем окреп.       Теперь он был громче, страшнее, сильнее. Он раздавался словно не только лишь в голове, но и повсюду вокруг него. А уж вместе с тенями, превратившимися из чего-то напрягающего, но безобидного в смертельную угрозу, сознание Лололошки не выдерживало. Оно ломалось на куски, постепенно оставляя после себя лишь раскрошенный, покрывшийся следами разложения, череп.       Всего этого было слишком много. Непонятная, запутанная, сбивающая с толку история этого путешествия словно затягивала в водоворот, и с каждой минутой всë становилось лишь хуже. Не понять, что происходит, не разобраться, как спасти хотя бы себя самого близких, не сделать уже ничего: образы мелькают перед глазами, чужой шëпот давит на мозг.       Лололошка доводит отчаявшегося до самоубийства и не ведëт и бровью.       Ему всë равно.       Он отчаянно ищет выход из этого бесконечного кошмара наяву и понимает: не Видомния была его кошмаром, нет, далеко не она.       Весь этот неправильный мир прямиком из кошмара, вся эта вселенная и есть его кошмар.       И сбежать не получится.       Некуда.       Не к кому.       Всë пустое. Всë незнакомое. Всë неправильное.       Мир разваливается на части, а Лололошка теряет себя.       Его мир развалился давным-давно.       Осталось совсем немного. Ещë самая малость, и...       Лололошка не сдержится.       Искра не сдерживается никогда.       Искра чувствует усталость тела, но увы, ничего не может сделать. Она всë ещë не в силах помочь. Но ничего страшного.       Разум можно вылечить, а тело – восстановить. Осталось подождать совсем немного.       Понять, что Междумирец внезапно отошëл от плана, было не сложно. Когда вместо плавного перехода от стандартных миссий вас сходу закидывают в противоречащее правилам вселенной место разбираться со сломавшимся временем, несложно догадаться, что что-то изменилось.       Что-то было не так.       Осталось лишь выяснить, что именно.       Впрочем, догадка была.       Неизвестый, отправивший сообщение ещë во времена того путешествия в технологичный мир. Кто-то, кто не раскрыл имени, не сказал ничего нормально, а само сообщение было повреждено так, словно...       Ну да неважно. Это уже были домыслы, а додумывать что-либо в условиях почти что полного отсутствия информации – губительно.       Хоть аббревиатура была, и на том спасибо.       JDH.       Кто же ты?       И вот, наступает чудесный, восхитительный миг победы.       Стена пала, и отныне телу уже не спрятаться от чужих мыслей, не сбежать от правды о самом себе и мире вокруг, притворившись глухим и немым.       Время истекало.       Лололошка паниковал.       Голос в голове изводил его всë сильнее и сильнее. Чëрные глаза в отражении на воде выглядели порой голубыми, а вкупе с проснувшейся жестокостью подозрения уже и не были подозрениями.       Всë было абсолютно очевидно.       Что бы ни жило где-то там, глубоко внутри, чем-то (или кем-то) безопасным оно точно не являлось.       Понять это было очень просто. Несколько десятков убитых людей не вызвали ничего, кроме привычного безразличного взгляда.       Осознать, что такое ненормально, Лололошка смог далеко не в первые дни.       И даже не месяцы.       Клык Ронаса, попавший в руки, вызывал лишь ещë большее желание пустить его в ход. Лололошке было даже жаль, что с этим оружием в руках он так и не смог устроить такую же бойню, как на Шахтëрских.       Очень, очень жаль.       Голос звучал всë громче и громче, и теперь до него доносились не только обрывки мыслей и фраз – голос с ним разговаривал. Разговаривал напрямую.       Голос знал, что его слышат, голос знал, что его слушают.       Это пугало.       Жаль правда, что и сказать об этом было некому.       Иногда ему снились кошмары.       Лололошка не считал их таковыми, но просто знал, что когда людей в твоëм сне убивают десятками – это плохо. И ещë хуже, когда это делаешь ты.       А плохие сны люди зовут кошмарами, верно? Так какая разница, что чувствуешь в этом сне ты?       Умиротворение.       Лололошка правда пытался. Пытался не поддаваться этому ужасному танцу даже во сне, только вот...       Не получалось.       Голос звал его в танец, мелькал неясным силуэтом, зазывая, а Лололошка лишь закрывал глаза в отчаянной попытке притвориться, что это не его руки забирают жизни одну за одной, что это не он танцует на трупах и из них же создаëт себе путь дальше в танец.       Лололошка боялся.       Лололошка не сдерживался. В реальном мире – нет.       В этом глухом сне он всë ещë пытался.       (Давай же, Лололошка. Не сдерживайся. Просто позволь мне вести тебя в этом кровавом вальсе и больше ни о чëм не думай. Нет нужды.       Я ведь с тобой.)       Лололошка думал.       Вот только тяготы, идущие одна за одной, всë никак не давали ему и шанса остановиться и набрать побольше воздуха в грудь.       Его воля ломалась уже под чем-то кем-то другим, и ничего нельзя было сделать.       Не то, чтобы люди вокруг это вообще замечали.       Искра не сдерживалась.       В этом не было нужды.       Тело уже почти полностью сломалось, а этого так никто и не заметил.       Ожидаемо. И очень, очень удобно. Для Искры, конечно же. Для кого же ещë?       Искра сводила тело с ума, так осторожно, незаметно снося те крупицы понимания человеческой морали, что Лололошка успел взрастить в себе за время пребывания в Мисре. Стоит признать, что само наличие этих крупиц весьма удивляло. Пытаться строить из себя хорошего человека на жестокой земле – неблагодарная, ненужная никому работа.       Вот и приходилось неспеша избавляться от них, полагаясь на превосходную ложь, из которой Лололошка и состоял, да на насылаемые сны – Искра их кошмарами не называла (да и с чего бы? Лгать себе она не собиралась) – постепенно превращаясь во что-то неотделимое от тела вновь, становясь его мыслями, эмоциями, душой.       Она знала, что тело еë слышит. Иначе бы Лололошка не закрывал глаза, не пытался сбежать, схоронить себя подальше от еë голоса, еë слов.       Искра больше не злилась, не пыталась докричаться до тела, дозваться до него – а зачем? Финал этой игры в нелепые догонялки длиной в тысячи и тысячи лет был предрешëн.       Оставалось лишь дождаться последнего танца в честь смерти – хоть в какой-то из разов окончательной – Междумирца и стать свободными вновь.       А пока Искра лишь танцевала с Лололошкой.       И Лололошка позволял брать над своим телом и разумом верх – теперь уже почти окончательный.       И Она вела Его в этом кровавом танце, не сдерживаясь и позволяя не сдерживаться ему.       Вела, не ведая пока, что человек Монстр, наблюдающий за ними так долго, станет последним партнëром по танцу для Лололошки в этой вселенной.       А дальше будет только пустота.       И, быть может, сияющие ярким оранжевым цветом глаза, за которыми последуют уже не чëрные.       Голубые.