Still Pool funeral home

На лестнице повисла гробовая тишина.  — Мне тоже так показалось. — Тихо согласился Винни, слегка кивая; его взгляд заметно оттаял, — Уже после, конечно. Если бы были какие-то предпосылки… всё было бы по-другому.  — Действительно ли их не было? — Уточнил Билл. — Не было. Я знаю столько же, сколько ты.  — Ты был последним, кто с ним общался. Должно быть, он сказал тебе, чем был занят в тот день перед работой? — В голосе Билла Эвер различила нажим. — Ничего существенного…  — И всё же? — Ну… — Винни растерялся под давящим взглядом Билла, — Он говорил о том, что начал писать новую книгу. Что-то про путешествие астрального тела, что-то в его духе. Не знаю. Я слушал не очень внимательно, мне эти его рассуждения, ты знаешь, никогда не были близки. Он только хотел поделиться, что в его истории есть персонаж, взятый образом с меня, и спросил, что я на этот счёт думаю. А мне-то что? Я и не против.  — Винсент, где он был в тот день? — Он упомянул, что искал вдохновение. В родном городе. И всё. — И ты не счёл важным об этом сказать?  — Что в этом важного?  — Поход в город, где он вырос, за пару часов до смерти… ты не думаешь, что это практически прощание?  — Что ты хочешь сказать?  — Что это всё очень странно, включая факт твоего молчания.  — Я уже сказал, что он не говорил ничего важного. Я не счёл его слова важными, ладно? Не усмотрел в этом прощание. Чего ещё ты от меня хочешь? — Из Винни вырвался грубоватый смешок, — Ты что, думаешь, я бы не рассказал тебе? Думаешь, я знал, что он умрёт?  — Нет. — Билл сник, будто убрав руку с рычага давления, — Разумеется, нет. Я просто пытаюсь найти объяснения.  — Я бы тоже был не против их получить. — Может, он действительно знал. — Произнесла Эвер, наконец нашедшая силы говорить.  В голове у неё калейдоскопом пронеслись все мысли разом. Если Оул был готов к своей смерти… почему он сопротивлялся?  Не потому ли, что ему нужно было умереть?  — Едва ли это делает ситуацию лучше. — Вздохнул Билл.  — Это только всё усложняет.  *** Когда Винни выпутался из разгоряченного одеяла, так ни разу и не сомкнув глаз, было уже глубоко за полночь. Оставив в доме лишь шелест книжных страниц, растрепавшихся от воздушного хлопка, он снова оказался в храме искусств, что был в это время особенно безмолвен. Винни прошел вглубь каменных коридоров, лишь едва освещенных дрожащем пламенем свечей в лампадках. Он не был уверен в цели своего визита, и его смутные мысли лишь сгустились, когда он остановится в дверях одной из комнат. Эмбер, стоявшая у окна, медленно обернулась к нему, и это значило, что она ожидала их встречи.  — Долго ты так стояла, чтобы эффектно меня встретить?  Фальшивая улыбка тронула её губы, и она ответила: — Нет причин быть таким напуганным.  — Я всегда напуган, если тебе есть, что мне сказать. — Слукавил он, незаметно переставая крутить в кармане стекляшку.  — Любопытно, — хмыкнула она, — это ведь ты пришёл ко мне.  — А ты ждала, что я приду. — Парировал он.  — Я всегда жду, что ты придёшь.  — В себя? Эмбер усмехнулась, на этот раз искренне: — У тебя сомнительный юмор.  — Я просто подумал, что ты любишь недосказанности. Это в твоём духе.  Она размеренно вздохнула, плавным движением плеч сводя с себя остатки холода.  — Так ты не в себе?  — Какого ”себя” ты имеешь в виду?  — Остроумно. Того, что между связанным и свободным, по видимости.  — По видимости, да - я в ошейнике. — Хелен бы завидовал твоему умению сгущать краски. — Она на миг прикрыла глаза, и сонм полупрозрачных воспоминаний разошёлся вокруг дрожащим калейдоскопом, но тут же растворился, стоило ей снова посмотреть на него с большей серьезностью, — Я рада знать, что ты всё ещё верен мне.  — Это не то, что подвластно мне, meine dame. — Он приложил ладонь к груди, слегка склонив голову к плечу, одновременно улавливая удовлетворение в полуулыбке Эмбер.  — Ты до странности галантен сегодня. — Подметила она. — Ты права. Играю на твоей ностальгии. Напоминаю о прошлом. — Для вечных нет ничего, кроме прошлого. Для вечных и для тебя, если позволишь. — В будущем ничего хорошего нет, оно же ещё не случилось. — Пожал плечами он. Эмбер прошлась по комнате, опустив голову, но Винни уловил то, как прищурились её глаза — так происходило всякий раз, когда она намеревалась задать вопрос с подвохом. Он поспешил опередить её мысли, будто мог разоружить кобуру её колкостей: — Я видел, как ты смотрела на меня сегодня. Не говори, что ты тоже винишь меня в его смерти.  Немного надрыва в голосе — и Эмбер застыла, вглядываясь в его лицо.  — Так вот, какая недосказанность тебя привела. — Её голос заметно смягчился, — Мой мальчик, ты слишком много думаешь.  ”Зоркий глаз, снайпер” — подумалось ему, и в груди потеплело, но взамен теплоте тут же накатила холодящая тошнота. Он сглотнул ком в горле, отмахиваясь от мыслей, и язвительно ответил: — Да, я знаю. Например, о том, что вас связывало.  — Прекрати. — Она болезненно нахмурилась.  — Я прекращу, как только пойму, почему остаюсь крайним.  — Ты надумываешь, Винсент. При всей твоей недолюбленности, ты переусердствуешь в соединении совсем не тех концов. Мои отношения с Джесси никогда не имели романтического окраса, и твоя ревность почти смешна. Взамен этого тебе стоило бы озаботиться тем, чего я действительно от тебя жду.  — Я не читаю мысли. — Напрягся он.  — Не читаешь. — Согласилась она, переводя взгляд к изголовью кровати, которого коснулась пальцами, — Пока читаешь что-то другое.  Винни дрогнул. — Я не… Ох. — Он смутился, стаскивая с лица очки.  — Подойди, Винсент.  Эмбер опустилась на край кровати, оглаживая ладонью жёсткое покрывало подле себя, и Винни послушно сел рядом, уткнувшись взглядом в руки, сложенные на коленях. — Расслабься. Всё в порядке, пока ты со мной. — Её ладонь легла на его ссутуленную спину, поглаживая. Винни промолчал, думая о том, какие слова буду нужными. Один из его вопросов уже имел ответ, второй — лишь частично. Эмбер восприняла его молчание как-то по своему, снова вздыхая: — Я не считаю тебя виновным в его смерти. Ни тебя, ни Уильяма. Я знаю тебя слишком хорошо, чтоб принять твою повседневную саркастичность за равнодушие, и поверь, мой мальчик, — ее ладонь медленно проследовала от спины к плечу, а затем и к подбородку Винни, заставляя его обратиться к ней лицом, — мне жаль, что ты потерял друга.  Если Эмбер и умела быть нежной, то лишь из необходимости, и Винни, мысленно ища корень этой необходимости, облокотился о её плечо, смотря той в глаза, будто не замечал хлыста, следующего за пряником. — И всё же, — добавила она, — я не смогла понять, что помешало тебе остановить девчонку.  Винни подавил желание выругаться, ведь уже заранее нашёл себя загнанным в угол этого вопроса.  — Я… — Начал он, но запнулся, в сотый раз проверяя и перепроверяя в голове доводы, — Кое-что увидел. До того, как Эвер пришла к нам.  Он помедлил, но всё же достал то, что лежало в его кармане. На его открытой ладони сверкнула красная стеклянная линза. Поначалу Эмбер смотрела на неё со снисходительной незаинтересованностью, а затем её глаза медленно посерьезнели.  — Почему ты показываешь мне это?  — Потому что это глаза облика Эвер. Он отдал их ей.  Эмбер ахнула: — Облик принадлежен крови… — Родной или собственной. — Продолжил за неё Винни, повторяя слова из Цинтилийских сказок. Она ошарашенно прошептала: — Поэтому девчонка понимает язык Господ…  Винни пристально следил за тем, как крутятся в голове мысли Эмбер, пока она перебирала на груди бусины деревянного ожерелья.  Вытаскивая из рукава этот козырь, он знал, что не может предложить ничего лучше, но реакция женщины превзошла его ожидания. Он знал, что люди для Эмбер — пешки, либо служащие её интересам, либо не существующие для неё вовсе, но не знал главного: каким её интересам служил он. Он озвучил лишь часть этой мысли, укрывая её под естественным удивлением:  — Ты думаешь, это так важно? Но Эмбер тут же вернула взгляд к нему, закрываясь, и её улыбка стала нечитаемой.  — Здесь есть, над чем подумать. Меня радует твой пытливый ум, но пока не забивай свою кудрявую голову лишними мыслями.  Винни слегка сдулся, понимая, что разговор окончен. Повинуясь жесту женщины, он опустился головой на её колени. Пока она гладила его кудри, он не выпускал из мыслей недоверие в веснушчатом лице Эвер.  ***  Около полудня следующего дня Эвер обмеряла пальцами карту местности.  Большой палец она поставила на Дом, а указательный — прямо по диагонали в направлении восточного края карты. Затем она развернула руку так, чтоб указательный остался на месте, а большой передвинулся дальше. Она повторила эту манипуляцию еще несколько раз, стараясь соблюдать равное расстояние отрезков, пока не дошла до другого дома у самого края потрепанного листа. Не то что бы между Эвер и математикой когда-либо были хорошие отношения, но она, по крайней мере, могла высчитать, что в длину карта занимала около семи футов. Если бы она знала масштаб… Она оглядела каждый из краёв листа. Ни цифрами, ни какими-либо пояснениями карта не располагала.  Ладно. Лист, вернее, льняной холст, покрытый чуть растрескавшейся краской, который она, свернув в тубус, принесла вчерашним днём из храма, в высоту почти достигал края стола, а в ширину был меньше, что неудивительно, ведь длинный обеденный стол вмещал двенадцать мест.  На карте было отмечено около десятка разных строений, а маленькое здание, помеченное надписью ”Сахарный домик”, располагалось у правого края, на восточном побережье озера.  — Какая у леса площадь?  Сначала ответа не последовало. Билл копошился в ящике у плиты, звеня столовыми приборами. Сегодня он был особенно хмур. — Ты мне? — как-то потерянно переспросил он. Эвер метнула взгляд на Винни, что сидел с противоположной стороны стола, закинув на него ноги, и старательно разглядывал свои пальцы, будто видел их впервые. Она утвердительно приподняла брови — ”Ну не ему же.” — Площадь… У него нет площади.  Эвер моргнула.  — Как это? — Вот так. У Цинтила нет однозначных краёв. Пространство свёрнуто в неравномерный шар, неприрывно пронизываемый червоточинами в каждой из точек.  — Не надо мне этой словесной эквилибристики, мне нужно понять расстояние.  — Воу, ха-ха, — Винни на противоположной стороне оживился и даже убрал со стола ноги, — притормози, а то превысишь свой дневной лимит слов. Эвер смерила его молчаливым взглядом, и глуповатая ухмылка на его лице чуть притупилась. — Расстояние до куда? — Спросил Билл, недоверчиво складывая руки на груди.  — До восточного побережья.  — У-у… — Насмешливо протянул Винни.  Билл устало взглянул на него, а затем снова вернул взгляд на карту, говоря:  — Господин направил тебя туда, рассчитывая, что это будет гарантией твоей долгой службы, как я понял из твоей записи. — Он ее не приглашал. — Заметил Винни.  — Не приглашал? — Билл сдвинул брови, — Тогда о чём речь?  — В каком смысле о чём речь? — Не поняла Эвер, — Мне нужно туда.  — Без приглашения, к сожалению, не получится. Дом скрыт от людей, которым Бисерник не доверяет.  — Как заставить его доверять мне?  — Насильно мил не будешь.  Эвер поймала скользнувший на неё взгляд Винни и прищурилась, предупреждая всякие скабрёзности, на что тот отвернулся, будто и не улыбался.  — Бредятина, — огласила она, тыкая пальцем в карту, — я просто приду и всё. Я вижу дом на карте. — Да, но до него не дойти. Ты будешь блуждать по лесу, пока не вернёшься обратно к Дому.  — Буду блуждать достаточно.  — Категорически не советую. Темнота здесь опускается быстрее, чем ты успеваешь заметить. Эвер скрипнула зубами от тихого раздражения. — Что мне с этой темноты, мне нужен Бисерник.  — Тебе - ничего, разумеется, но мы в связке. Если ты помнишь.  — А у меня умирает мать, если ты помнишь.  — Если ты помнишь, — Билл зеркально отразил её раздражение, — у тебя нет приглашения, и все эти рассуждения в любом случае теряют смысл.  — Что ты мне предлагаешь?  — Быть повежливее. — Елейно вставил Винни.  — Закрой рот.  Винни провёл сложенными пальцами по губам и выкинул невидимый ключик.  — Вы были там. — Она снова обратилась к Биллу.  — Я понимаю, к чему ты. Он делает то, о чём его просят.  — И? — Он исполняет желания, Эвер.  Она смерила его скептичным взглядом: — Например?  Но Билл не ответил. Винни тоже сделал вид, что не слышал её вопроса, а потом, нахально долго игнорируя её вопросительный взгляд, пожал плечами, напоминая о своём закрытом рте.  — Да вашу ж мать. — Не выдержала она, соскочила со стула и, стащив за собой карту, вышла из кухни.  Немногим позже Эвер взяла блокнот, ручку, и пошла прогуляться. Чуть отойдя от Дома, она, вспоминая карту, встала ровно в направлении северо-востока. Если бы она могла ориентироваться по солнцу, все было бы немного проще, но солнца в лесу видно не было. Как и всегда. Она направилась по прямой, а на одном из деревьев, которые окружали поляну с Домом, на сучок повесила лист с надписью ”северо-восток”. Она пересекла ручей и двинулась вверх по склону, а в голове у неё вертелись упрямые мысли: не может быть, что какая-то там странная логика леса просто возьмёт и не пропустит ее. Любая логика бессильна против целенаправленного пути по прямой, и Эвер была более чем уверена, что этот тезис можно воспринимать не только буквально.  Если слова Билла не были лишь оборотом речи, то в доме Бисерника её ждал самый светлый, самый простой и спасительный выход из всего этого абсурда.  В конце концов, больше ей занять себя было нечем.  Спустя какое-то время пути она пересекла верхушку холма и продолжила путь уже по склону вниз. Вспоминая карту, можно было сделать вывод, что где-то здесь, у подножья, должно быть, и располагался тот маленький домик. Она была полна уверенности, что, спустившись, найдёт что-то, указывающее путь, и спустя еще какое-то время вдалеке среди деревьев стало различимо некое строение. С трепетом в груди на ускорила шаг, но стоило ей приблизиться к поляне, она вдруг наткнулась на белое пятно на дереве. Она подошла ближе и обнаружила лист бумаги. На нем значилось: ”Северо-восток”.  Она вышла обратно к Дому. Черт.  Сорвав бумажку с дерева, смяв её и выкинув в кусты, она подумала: ”Ничего.” Ничего, у неё было время. Пусть она и не знала, сколько. В этот раз она решила проделать путь вдоль ручья, но не в том направлении, в котором они шли к храму, а в противоположном — то есть, по течению. Ручеёк утекал в небольшую расщелину меж холмами, но далее сворачивал прямо на север, но Эвер таила надежду, что, подобравшись с другой стороны, всё же сможет хоть краем глаза заметить, где же притаиля этот чертов Сахарный Домик. Когда ее ноги уже начали ныть от долгой ходьбы, ручей привёл ее обратно к Дому, но со стороны северо-запада, где стоял дровник. Она с отчаянием вздохнула, присаживаясь отдохнуть на один из пней. Это всё было до идиотизма нелогично. Да, Эвер была скептична, когда пространство впервые начало искажаться и выскальзывать из не пальцев, как кусок мыла, она была скептична, когда Винни говорил о богах и договорах. Да, ее скептицизм сломался о прямую встречу с бестелесным воплощением боли. Она действительно могла позволить себе не воспринимать всё это слишком драматично— если мир внезапно стал работать по незнакомым ей законам, это значило лишь то, что она не знала о мире всего. Если в мире действительно есть боги, это в сущности не меняет ничего в ее жизни, и важно лишь то, каким способом Эвер должна была вернуться к тому, как она жила до этого ужасающего столкновения. Остальное неважно. Эвер чувствовала себя обманутой. Господин обещал ей равноценную сделку, но теперь ей нужно было самолично разбираться, где спрятался этот Бисерник и почему он не хочет её ”приглашать”. Если бы она только смогла найти его прежде, чем ей придётся взять в руки гарроту и… Нет.  Она отмела мысль о том, что ей действительно придётся участвовать в том, что жители загадочного Цинтила, сглаживая углы, называли похоронной службой.  Нет. Об этом думать не хотелось бы даже в самую последнюю очередь. Ей стоило поторопиться и найти Сахарный Домик, и тогда она смогла бы приступить к поиску способа покинуть это место, снять с ладони метку и больше никогда не вспоминать, что заглянула за ширму обычной жизни, увидев то, чего не должна была.  Она повторила путь ещё несколькими разными способами, но каждая из попыток снова приводила её обратно в долину.  К тому моменту в ее голове не осталось мыслей, лишь нежелание возвращаться в комнату и чувствовать давящий взгляд смертельного инструмента, заброшенного в угол. Эвер решила, что если и не найдёт сегодня ничего важного, то хотя бы утешит себя прогулкой до водонапорной башни — до туда, по крайне мере, она точно могла дойти.  Лес был неоднородным. Здесь перемежались хвойные участки, болотистые местности. Ей даже показалось, что иногда среди сосен мелькают какие-то тропические деревья. И всё же, это было не так странно, как отсутствие звуков природы: ни треска коры, ни шума ветра, ни звуков птиц. Ничего.  Обдумывая это, Эвер забрала в берёзовую чащу, и, залюбовавшись видами, совсем не заметила, как быстро лёгкие сумерки сменились вечерней темнотой.  Она вернулась к тракту и продолжала идти, распинывая подошвами хвою под ногами и скучающе осматривая лес, когда ее взгляд вдруг зацепился за что-то странное в кронах сосен. Она остановилась, вглядываясь в темноту меж ветвями далеко впереди, и тут ее сердце мгновенно сжалось: в ушах стало тихо, а тело окаменело. Примерно в тридцати футах от неё, у самого верха сосны, из-за ствола выглядывало белое пятно с человеческим лицом. Оно смотрело прямо на неё, широко распахнув глаза, почти светясь в темноте из-за бумажно-белой кожи, а с головы этого лица вниз свисали волосы. Кто-то сидел на дереве, склонив голову и наблюдая за ней… на дереве высотой где-то в сто пятьдесят футов. Эвер застыла на месте, боясь шевельнуться и отвести взгляд от этого. Лицо медленно скрылось за стволом, а затем показалось с другой стороны, уже на десяток футов ниже. Оно отпускалось медленно, плавно, совершенно беззвучно, высовываясь из-за ствола так, будто проверяло, до сих пор ли Эвер на месте. К моменту, когда оно дошло до середины дерева, Эвер насквозь прошибло понимание: это было её лицо. Её. Сбитые рыжие волосы свисали вниз, цепляясь за кору, а гигантские пристальные глаза чуть поблёскивали в темноте. Не чувствуя себя, Эвер сделала осторожный шаг назад, осознавая, что это нечто, притворяющееся ей, аккуратно приближается, пытаясь ее не спугнуть.  За спиной раздался шелест листьев.  — Бу.  Вместе с тем, как ее крик оглушил ее же саму, что-то рвануло ее за локоть назад; на секунду всё перед глазами перемешалось, будто мир скрутился в трубочку, а из-под ног пропала земля, гравитация изменилась, и в следующий момент ее колени ударились о что-то, будто ее перевернуло вверх тормашками. Крик все ещё стоял в ушах. Только спустя минуту она поняла, что стоит на коленях, упираясь локтями в землю и хватаюсь за сухую траву пальцами, будто та могла удержать ее от падения. Вокруг была уже знакомая долина с Домом неподалёку. Рядом хохотал Винни. Желудок жалобно сжался.  — Чего ж орать-то так? — выдавил он, — Боже, ну ты и банши. У меня даже уши… уши… —  он снова взорвался хохотом. — Это что… что за херня… — она с трудом сдержалась, чтоб не вывернуться наизнанку - так сильно её мутило.  — Ой, боже… — Он разогнулся, и, кажется, смахнул с глаза выступившие слёзы, — Чего расселась? — Он взял ее за воротник, чтоб потянуть наверх, и она встала, стряхивая с себя его руку.   Голосу Винни вернулся спокойный тон, но на губах всё так же плясала довольная ухмылка: — Ночь, темнота, лес, а ты стоишь там, смотря на приближающуюся тварь, и будто бы ждёшь, что случится дальше. Чего ещё стоило ожидать, а? — Я… увлеклась. — пробурчала она, стряхивая с себя траву в некоторой растерянности. Щеку защекотало, она коснулась её пальцами и увидела на них каплю крови, что, видимо, стекала из-под пластыря. Рану саднило, будто та надорвалась от произошедшего рывка. — У тебя кровь. — Заметил он.  — Я в курсе, спасибо.  — Пожалуйста. Так бывает от прыжков, что ранки рвутся. Из-за перепада давления. — Что это было? — Что?  — Эта штука на дереве, и… — она замолчала, мельком оборачиваясь на лес через плечо. — Мы их осколками называем. — Винни стал лениво распинывать сухую траву под ногами, — Не знаю. Наверное, у этих штук есть какое-то умное Цинтилийское название. Нужно спросить у Билла. Это, кстати, и есть причина его паранойи. — Со снисходительной усмешкой объяснил он, — Из-за этих штук он считает, что ходить по темноте опасно. Да, они жуткие, но я видел их достаточно. Не говори ему, что я так сказал, но ничего не произойдёт, если к ним не приближаться. ”А если всё таки…” — тревожно пронеслось в голове Эвер. — …И не орать, как ты, а то бедное чудище в обморок упадёт. — Сучья ты морда. — Она замахнулась отвесить Винни подзатыльник, но тот увернулся, — Зачем так подкрадываться? — Ну всё, всё! — он отошёл от неё на безопасное расстояние, — Угомонись. Это моя обязанность теперь - следить за тобой. Мы же связаны клятвой. Теперь, если заходишь куда-то не туда, будь готова, что я приду и обязательно тебе дам об этом знать.  Она фыркнула: — Обойдусь. — Да? А чего ж ты там так к месту приросла?  — Ты сам сказал, что ничего не случится. — Если не приближаться. — Повторил он, — А ты прямо таки ждала, когда же оно к тебе подползёт. — А ты, видимо, долго следил. — Язвительно заметила она.  — Присматривал. — Поправил он.  — Так это ты назвал ”проблемой с живностью”? — Какой лес, такие и звери.  Она сощурилась, выдерживая презрительный взгляд.  — В любом случае. — Он отмахнулся, — Эти штуки просто куски полуразумных зеркал, вылезшие из Храма Логики. Они попросту имитируют внешность тех, кого видят, и ничего страшного в этом нет. Скажу тебе больше: ты не увидишь их днём, потому что они боятся нас даже больше, чем мы их. — Винни махнул рукой, подзывая Эвер вернуться в Дом, — Так что не переживай из-за этого. — Не видела такого храма на карте.  — Ой, да их тут целая куча. — Кивнул он, — Это же, типа, целый пантеон Богов в прошлом. Храм Логики, он же храм Прорицаний, Храм Союза, который башня. — Он кивнул в сторону леса, — Храм Воздояния - бывшее место обитания Бисерника. Это так, навскидку… Некоторые уже настолько старые, что и не разберешь, чего там в них происходило.  ”А смерти храмов не строят” — напомнила она себе мысленно, кивая в ответ на слова парня.  — Как ты перемещаешься? — Внезапно спросила она.  — Как я прыгаю? — Улыбнулся он, — Что-то ты долго над этим вопросом думала. Я всё ждал, когда спросишь.  — Было много о чём подумать. — Ну да. Вот, смотри, — Он развёл руки и, едва его тонкие губы успели изогнуться в улыбке - вздрогнув, как призрачная помеха на экране телевизора, пропал, разнося по долине звук, напоминающий хлопок грома, потрескивающий эхом.  Секунда — и он появился снова, уже с её блокнотом в руках, деловито переворачивая страницы.  — Ведёшь записи, значит?  — Ну-ка верни. — Она двинулась к нему, чтобы отобрать свою вещь, и стоило ей моргнуть, как Винни перед ней уже не оказалось, — Эй! — Она обернулась, успевая заметить, как он схлопывается, — Ты опять этой чушью собираешься заниматься?  — Да я так всю ночь могу. — Раздалось из-за спины, — И не только это.  Она сморщилась, игнорируя это и, вместо того, чтоб обернуться, наугад схватила то, что первое попалось под руку за спиной, и пространство снова свернулось, а в следующее мгновение, как и в прошлый раз, ее вытолкнуло в другое место, но теперь, вместо того, чтоб встретиться телом с землей, ее опрокинуло на что-то мягкое.  — Ого. Ты додумалась, как меня контратаковать.  Она подняла голову: вокруг было темно, а серые стены  намекали на то, что они оказались в одной из комнат Дома. Она, опрокинутая на спину, полулежала на кровати, а Винни стоял рядом, выглядя, как чёрная фигура на фоне полукруглого окна.  Она осмотрелась: судя по планировке, это была та самая чердачная комната под номером двенадцать; всюду на полу стояли картонные коробки, чем-то плотно набитые, а треугольный потолок подпирали деревянные балки.  — Зачем ты меня сюда притащил?  Винни пожал плечами:  — Первое, что пришло в голову. — Он упёрся руками в бока, медленно вышагивая по комнате, — Легко прыгнуть в место, которое  я хорошо знаю, ещё проще - в то, которое вижу. Иногда даже не думаю заранее перед прыжком. Ты, наверное, заметила разницу в звуке. Если прыгать не более чем на десять футов, звук даже не заметишь. Как ниндзя. — Мечтательно закончил он, изображая боевую стойку в полуприседе.  — Ты как школьник, честное слово.  — Это моя мужская натура, тебе не понять. — И Билл так может? — Сощурилась она, — Он довёл меня до дома через парк, ещё в Каспере.  — Сильно сомневаюсь. — Усмехнулся он, — Он просто воспользовался близостью Леса, это наше общее. Хотя, кто знает - может, и он однажды научится. Но вообще, это только моя особенность. У Билла перчатки, которыми он делает сердцеловы, у тебя - гаррота, у меня - очки и способность прыгать. Это всё нам досталось от Господина. Его дары, так сказать.  — Прыгать… — Повторила она себе под нос, удивляясь тому, с какой лёгкостью в её голову затекала информация об этом странном новом мире.  — Билл это называет пространственным манипулированием, но, знаешь, жизнь слишком коротка, чтоб каждый раз это выговаривать.  — Так это из-за тебя больница была… такой? — Ну… — он закалил глаза, всерьёз раздумывая, — Нет. Это как раз Его влияние. Когда он рядом или, по крайней мере, смотрит, начинают происходить такие странности. Честно говоря, тебе там явно было веселее, чем мне. Я просто сидел на месте, пока ты играла в прятки сама с собой.  Эвер проигнорировала слово ”веселее”. У Винни было странное представление об эмпатии. Он, тем временем, сел на одну из коробок и продолжил листать её блокнот.  — ”Где шестая комната“? — Зачитал он, — В пятой. Вот только она закрыта.  — Странное расположение.  — Ага. Но и дом странный, его же не люди строили.  — А кто?  — Не знаю. Сам Господин? Наверное, так. Тут иногда, раз в пару лет, что-то новое просто берёт и появляется. Рисунки на дверях, например. Коридоры всякие, кладовки в прошлом году ещё не было. Ой, ты зарисовала мои очки, — отвлёкся он, — мило вышло. Точно, мы ведь ещё не говорили об этом. Это называется облик, он и у Билла есть. Жуткая такая деревянная маска. У Джесси совиная морда. Мы сейчас не работаем, потому что ждём, когда он появится у тебя, иначе к похоронной службе не приступим. Обычно их передаёт нам Эмбер, но в этот раз всё как-то не так. Во всех отношениях, ты понимаешь.  — Зачем маски? — Она сдвинула брови, рисуя в голове образ трёх мрачных фигур, облаченных в чёрное и закрывающих лица.  — Облики, — поправил он, — в масках скрываются. В обликах выполняют роль. Во-первых, они нужны для того, чтобы не отвлекать людей от их обычной жизни, ты же помнишь, мы существуем в тени.  — И это разве не ”скрываться”?  — Нет, это деловой этикет.  — Никакой разницы.  — Большая разница. Так вот. Во-первых, облик способствует работе, он… — Это во-вторых. — Слушай, ты меня бесишь.  — Зачем ты начинаешь считать, если сбиваешься?  — Чего ты к словам придираешься? Да хоть в-пятидесятых, блин, какая разница… — Всё, замолчи. — Она закрыла лицо рукой, укрывая усмешку.  — Ну всё, ты сбила меня с мысли. О чём я говорил? — “Способствует работе…”. — Да, точно. Способствует работе. Облик раскрывает сущность носителя, помогает фокусироваться на цели. Они у всех работают по-разному.  — И сколько его можно ждать? — Спросила она, надеясь, что ответом будет ”вечность”. — Обычно день-два, но ты уже задерживаешь нас. Завтра сходим на кладбище связанных, там остаются чужие облики. Не думаю, что что-то найдем, но попробовать можно. Всё равно пора его тебе показать.  — Вы себя связанными называете?  — Связаны клятвой, потому и связанные. — Ответил он.  Так и случилось.  На следующее утро Винни пришёл весь какой-то не такой: зачёсывал волосы, тяжело вздыхая, долго говорил с Биллом, после чего тот на целый день закрылся в мастерской.  За всю дорогу к кладбищу Винни ни разу не улыбнулся, ни разу не съязвил и вообще почти не разговаривал, только крутил в руке свой кинжал, и это не было на него похоже.  Чем ближе они подходили к нужному месту, тем больше на пути вверх по холму встречалось каменных выступов. Те, что были дальше от центра, совсем заросли мхом — уже и не разберёшь, что было на них написано. Но затем, когда они вышли на ровную ступень холма, в глаза ударило буйство красок.  На каждом из каменных надгробий цвели яркие портреты. Люди в масках и без масок, в пышных цветах, написанных красками прямо на стелах. Их были десятки. Всюду отживали свой век пластиковые цветы. Кладбище растекалось во все стороны, скрываясь за деревьями, уходя вниз и вверх холма так, что яблоку негде упасть.  — Кто их расписал? — Поражённо спросила Эвер.  — Хелен. — Сухо ответил Винни, — Жил задолго до нас.  — Как это… Но Винни лишь пожал плечами.  Они прошли вглубь кладбища. Всюду на мраморных плитах лежали вещи. Тлеющая и потемневшая одежда, различные виды оружия и маски. Масок было целое множество: белые, цветные, растрескавшиеся и блестящие, почти новые. С перечёркнутыми глазами, с улыбающимися лицами. Множество очков, похожих на те, что были у Винни.  Всё это принадлежало таким же, как она.  Вероятно, попавшим сюда без собственного желания. Подписавшимся на это.  Эвер засмотрелась на особенно живописный и оттого особенно печальный портрет, где была изображена беловолосая молодая девушка с большим крестом на шее, блестящим алыми рубинами. Девушка с портрета выжидательно смотрела на неё из-под светлых бровей, сжав бледные губы в тугую линию.  Лилит Коулман.  ”Бедная Лилит, — подумала Эвер, — как же тебя угораздило?” — Эй, Эвер. — Позвал её Винни, уже прилично отошедший, и она побрела к нему, — Смотри.  Он стоял у потемневшей статуи безликого ангела, держащего руки в положении то ли мольбы, то ли подношения. В каменных ладонях лежало два продолговатых кусочка красного стекла. Винни взял их, поочерёдно прикладывая к глазам.  — Линзы. — Прокомментировал он, — наверное, вставляться куда-то должны. Ну-ка, глянь. — Он протянул ей обточенный осколок, и тот, соприкоснувшись с её рукой, уколол её статическим электричеством.  — Ай… — Она встряхнула руку.  — Было? — Винни оживился.  — Да это, наверное, из-за волос твоих… наэлектризованных… — Она попыталась спешно найти аргументы, что ничего этот знакомый укол не значил, и соприкосновение ничего не доказывало.  — Нет, точно было. — Она закивал сам себе, — Было. Значит, не просто так тут лежат. Значит, всё правильно.  — Да тут куча всего лежит просто так, какая разница?  Но Винни уже засунул линзы в карман.  — На Цинтиле обычно ничего не лежит просто так.  ***  Утро пятого дня сразу началось отвратительно.  Эвер проснулась от ощущения, будто воздух превратился в бетон, и чуть не подскочила, заметив краем глаза подрагивающие ветки-щупальца, тянувшиеся к ее кровати из темноты, но вовремя опомнилась и закрыла глаза, вспомнив наставления не смотреть. С секунду все вокруг гудело и потрескивало, а затем шум отступил, медленно отдаляясь. Ее тело, скованное параличом страха, никак не переставало конвульсивно дрожать, даже когда комната опустела. Затем она собралась, села в кровати, убеждаясь, что всё закончилось. За окнами ещё было темно. С нижнего этажа дома раздался шум, а затем в комнате громко хлопнуло — это влетел Винни, чуть не снеся с петель дверь. Запыхавшийся и растрепанный, парень уставился на неё: — Он был здесь?  — А ну пошёл вон отсюда! Получив подушку в лицо, парень, тараторя извинения, скрылся из комнаты, а затем, когда Эвер натянула на себя себя одежду и открыла дверь, заглянул осторожно, осматривая все углы.  — Он что, прямо здесь появился? Прямо в комнате? Зачем? — Не знаю. — Нервно ответила она, растирая плечи от холода. — Ты Его видела?  — Нет.  — Ну, в смысле, чувствовала?  — А ты как думаешь? — Невесело хмыкнула она, — Такое попробуй не почувствуй.  — Я тоже так подумал, — кивнул он, — его присутствие ни с чем не перепутаешь. Я уже собирался выходить из дома, а тут вдруг это началось. И на поймёшь сразу, что изменилось, но сразу чувство такое, как будто тебе в спину мертвец смотрит. И сначала такой ступор… как будто все мысли пропадают. Бр-р. — Он передёрнулся, — Не люблю я это.  — Зачем Он мог прийти? — Спросила она, обращаясь к Винни, но тот теперь смотрел не на неё, а ей за спину. — Вот за этим.  Он подошёл к тумбочке, и у Эвер словно бы кольнуло в мозгу. Сегодняшняя ночь в очередной раз  оставила там нежеланный подарок, и тот, будто остаток темноты, остался лежать, ожидая, когда его заметят. Винни поднял это нечто в руки, и оно словно потекло сквозь его пальцы — то была чёрная, поблёскивающая полупрозрачная ткань.  Винни тихо изрёк: — Он принёс твой облик.  ”Нет… — Подумала Эвер, — Нет, только не сейчас…” — Это отлично. Это просто отлично! Мы наконец можем вернуться к работе. Ну-ка, примерь.  — Он кивком подозвал ее подойти, но вместо того, чтоб приблизиться, она сделала шаг назад, и он хмыкнул, — Ты что, боишься куста ткани?  — Я это не надену. — Ещё как наденешь. Смотри, здесь есть прорези для глаз. Для линз. Понимаешь? — Он похлопал себя по карманам, а затем в его пальцах зазвенели две красные стекляшки, — Эта штука сделана специально для тебя. Такая…. вуаль палача, я думаю.  ”Нет, нет… — Лихорадочно думалось ей, — Ещё слишком рано…” Послышались спешные шаги, а затем в дверном проёме появился Билл, слегка встревоженный.  — Он был здесь. — Утвердительно произнёс он.  — Был, — согласился Винни, демонстрируя тому ткань и линзы, — так что выдвинемся прямо сейчас.  Эвер едва не воскликнула ”Нет!”, но сглотнула ком в горле, сдерживая голос: — Больше ничего не нужно? — Нужно немного смелости. — Улыбнулся ей Винни, и эта улыбка показалась ей гадкой.  — Я не боюсь, — заявила она, разгоряченная чувством задетого достоинства, — ты сам сказал, что первый месяц уходить из леса нельзя.  Улыбка Винни стала шире, а от того ещё гаже: — Хорошая попытка найти отговорку, но эти слова не относятся к работе.  — Эвер, — мягко вклинился Билл, — это дело второй клятвы. Вспомни: мы обязуемся выполнять свою работу так быстро, как можем, не отсрочивая более нужного. Разумеется, я не имею в виду, что клятва будет нарушена, если мы немного задержимся… — Мы не за держимся ни на минуту. — Отрезал Винни.  Билл понизил голос, смотря на него: — Всё настолько плохо?  Винни промолчал, пожёвывая губы, что выдало в нём критическое нетерпение.  — Мне нужно немного времени. — Сказала Эвер. — Не в этот раз. Мы опаздываем слишком сильно. Если будем мешкать и дальше, Он придёт и будет давить нам всем на череп, пока ты не согласишься.  — Ладно. — Выдавила она, чувствуя, как по спине пробегает холод Ее напугало не то, что Господин, приносящий давящее ощущение смерти, ожидал возможности снова прикоснуться к ее сознанию. Его присутствие было невыносимо, подобно пытке оголённого разума, но теперь ужасало ее не так же сильно, как одна лишь мысль о том, что она должна была сделать.  Ее губы были туго сжаты, пока она собиралась. Ей потребовалось несколько бесконечных мгновений, чтоб заставить себя зайти за изголовье кровати и достать из-под неё чёрный змеевидный жгут. Она старалась даже не обращаться к нему взглядом, пока заталкивала его в рюкзак, но холод на ладонях, касавшихся его, остался, и его нельзя было снять даже вместе с кожей. Все слова, которые Эвер смогла бы найти, чтобы описать то ощущение вакуумного ужаса, которое вызывал у нее смысл существования этого инструмента, — все слова теряли вес в сравнении с этой космической пустотой. Она шла убивать человека. Не по собственному желанию, но по собственной воле, и каждый шаг вниз по лестнице казался ей противоестественным, надругательным над человечностью. Нет; то, что противилось каждому движению ее мышц и суставов, заставляющих ее идти навстречу воле жестокого бога  — это был не ужас и не страх, а что-то совсем другое, совсем не знакомое. Это чувствуют убийцы на пути к своей жертве? ”Нет, — подумала она, — это, должно быть, чувствуют солдаты, отправляясь на войну”. Грани этой моральной дилеммы истончались на глазах: Эвер думала о том, что отличалась от серийного маньяка отсутствием осмысленного желания отнять жизнь, отличалась от солдата отсутствием веры в назначение своего дела. Она шла, неся с собой инструмент, отнимающий жизнь, и не предназначенный более для чего бы то ни было другого. Зачем она это делала?  Резко пришла мысль: ”А стоило ли это маминой жизни?”, и эта мысль оказалась болезненной. Скольких людей Эвер придётся убить лишь потому, что она не хотела маминой смерти? Разве другие человеческие жизни хоть немного менее значимы?  Возможно, ей стоило прямо сейчас сбежать. Если ее поймают, она может запереться в комнате, может спрятаться, и тогда она вытерпит пытки Господина, выждет достаточно времени. Она лишится метки и уйдет домой, где проведет оставшееся время с мамой, пока за той не придут следующие носители смертоносных инструментов. Главное — она не будет причастна у этой бесчеловечной процессии.  Мужчины уже ждали ее у подножья лестницы, когда она вышла из дома. Стоя в утренней темноте, на нее смотрели два безжизненных лица: одно из них, деревянное, гладкое и пустое, с круглыми пропастями глазных отверстий  — принадлежало Биллу, а второе уже было ей хорошо знакомо по жёлтыми глазам-линзам.  Эти два человека — чужие ей люди, лишённые человеческого сострадания. Они были спокойны, потому что баланс груза ответственности имел явный перевес в ее сторону. ”Конечно, — с горькой злостью подумала она, — конечно, они спокойны. Не им держать гарроту. Не им чувствовать липкий холод по ночам, вспоминая, как бьется в конвульсиях умирающее тело”.  В самом деле, стоило ли ей хоть чего-то предательство клятвы? Если они умрут, она будет свободна. Она не так глупа, как они, она не связывала свою жизнь с этим проклятым местом. Её жизнь принадлежала только ей.  Но была ли её жить важнее их?  ”Нет, Эвер, — сказала она себе, — это эгоистично. Ты никогда не была слабовольной. Договор уже заключён, клятвы даны, и ты сделала это по собственному решению. Неужели ты сдашься в последний момент только из-за этой слабости?” Билл обратился к ней из-под деревянной маски, и его голос прозвучал приглушённо, от чего-то совсем незнакомо:  — Надень свой облик. Эвер рассеянно повиновалась, но оттянула столько секунд, сколько было возможно, перед тем, как посмотреть на ткань в своей руке и вставить в прорези стеклянные линзы. Те тихо щёлкнули, зафиксировавшись, и по ее рукам прошел лёгкий импульс тока. Красные глаза взглянули на нее, хищно блеснув, перед тем, как она накинула ткань себе на голову. И вот.  Всё вдруг стало тише. Унялся гул крови в висках. Прояснилось зрение. Отступили мысли.  Через линзы облика всё было сплошь тёмно-красным, и этот цветовой спектр нёс в себе ключ к холодному пониманию вещей, к логичным размышлениям, исключающим влияние чувств на разум. Красный цвет упорядочивал мысли, как маркеры дат и названий упорядочивают файлы и папки в ящике с документами. Эвер стало ясно, что её облик не был простой маской, укрывающей лицо убийцы. Вовсе нет — он сплёлся с её откликом, образуя единую связь, уравновешивая лишнее и недостающее.  Облик, покрывший ее голову и плечи, показался нырком в тихую воду, из-под которой лишь отдалённо проступали прежние переживания и чувства, будто те отделились от нее, теперь став чужими, неродными, глупыми. В облике Эвер почувствовала, что пришла в себя. Она была такой, какой себя знала.  Холодной. Отстранённой.  В голове стало легко. В самом деле, есть ли какой-то прок от пустых тревог о чьей-то чужой жизни, отдаваемой добровольно? Разве это хоть как-то затронет её собственную жизнь? Не лицемерно ли бежать от своей обязанности, прикрываясь человечностью, но на деле лишь лелея чувство собственной невиновности? Эти пришедшие выводы показались настолько очевидными, что было до смешного глупо не обнаружить их раньше. Руки того, кто держит скальпель, не должны дрожать.  Конечно, Господин был достаточно прагматичен, чтоб исключить в работе людей, бывших здесь до неё, такие погрешности, как страх и жалость. Любой жнец, стоявший когда-либо на её месте, должен был обладать спокойствием и непредвзятостью. Ей подумалось: Винни носит свой облик, как родную кожу. Его глаза она видела реже, чем желтые линзы, и, разумеется, не могла не заметить, что в нём не хватало той дисциплины и отстранённости, что была теперь у неё. То, что давали мужчинам их облики, показалось ей вопросом, ответ на который могло быть важно поискать позже.  Волна этих размышлений прокатилась по её сознанию всего за пару секунд. Винни выставил руки ладонями вверх, чего-то ожидая, и Эвер обратилась лицом-обликом к Биллу. Оба они не могли видеть глаз друг друга, но, словно бы для понимания мыслей им не нужно было слов, она нашла подтверждение в едва заметном обороте его головы к ней. Винни, без сомнения, собирался совершить прыжок, но часть Эвер, та, что курсировала за пределами холодного разума, вдруг воспротивилась этому. Нынешняя же Эвер — Эвер в облике, — дала себе пару секунд бездействия, словно бы со стороны рассматривая далекое нежелание прикасаться к чужим рукам. Теперь ей было интересно истолковать это нежелание в деталях, найти его истоки и причины, изобличая сентиментальную натуру своего человеческого мышления.  — Auf der neige… — Раздражённо начал Винни на немецком, но прервался, кашлянув, — В общем, давайте поторопимся. Не выношу я этих долгих вступлений. Билл достал из кармана две перчатки из тёмной кожи, и она без слов приняла их, замечая, что те почти идеально подходили ей по размеру. Это могло значить одно: Билл подготовил их заранее, зная, что есть некоторая причина, почему они могут пригодиться Эвер. Так же она заметила, что теперь все трое работников Похоронного Бюро закрывали руки. Это размышление она оставила на потом.  Стоило её руке коснуться руки Винни, как  её дёрнуло вперёд, будто тело насадили на крюк. По ушам ударило хлопком воздуха, а по глазам ярким дневным солнцем. Полы вуали всколыхнулись, да и только: в этот раз перемещение обошлось без тошноты.  Все трое, подняв в воздух облако песка и листьев, оказались в закутке заднего двора какого-то здания, где шумели большие вытяжные вентиляторы. Они двинулись вперёд, ведомые Винни, но вместо того, чтоб найти дверь, он вошёл прямо в глухую стену, не встретив сопротивление. Эвер молчала: происходящее казалось выверенной схемой действий, проверенной временем. Так, не расцепляя рук, они осторожно затекли внутрь здания, минуя пористые слоя бетона, металлические балки, подсобные помещения, трубы, вентиляционные шахты, пустые кабинеты и коридоры. Всё проплывало мимо, смешиваясь в сплошной коридор обрывков ощущений и звуков. Они вышли из стены в коридоре, где стояли ряды скамеек для ожидающих, и Эвер, проходя мимо, обратила внимание, что ни врачи, ни люди, сидящие там, не замечают присутствие похоронной процессии. Они трое пересекли коридор, скрываясь в противоположной стене, и взгляду Эвер попался мужчина, прилегая к плечам короткого, дремали двое детей, оба светловолосые и миниатюрные.  И не было бы это важно, если бы первым, что Эвер увидела, когда они просочились через угол в стене и оказались в отделении реанимации, не стала такая же  светловолосая и миниатюрная женщина, лежащая на окровавленной кровати. Теперь Эвер по-крайней мере нашла ответ на один из своих вопросов.  Вокруг кровати суетился врач, а женщина, смятая и опухшая, ворочалась, завывая от боли. Ее живот выглядел как подсдутый воздушный шар, а вся постель меж ног влажно поблескивала от густой крови. Аппарат возле кровати издавал частый писк, а металлические посудины были до отказа заполнены алыми комками бинтов.  — Отвлеку врача. Действуй быстро. — Тихо прогудел над её ухом Билл, а затем пропал из поля зрения.  Сердце Эвер забилось в такт нервирующим звукам аппарата. Внешний голос эмоций отчетливо заявил: ”Нет”. Она проигнорировала его. Врач отошёл, комнатка опустела, оставляя шум приборов, но Эвер не сдвинулась с места. Винни подбодрил её: — Делай своё дело. — Что с ней? — Чужим, холодным голосом поинтересовалась она.  — Много чего. Послеродовые осложнения. Она умирает уже три дня.  ”У неё дети!” Эвер проигнорировала отзвуки мыслей.  — Ты так за неё переживал? — Больно видеть, как человек мучается. Бедная Джуди… Давай уже, приступай. Эвер зашагала к кровати, отодвигая мысли: какое ей дело до смерти тех, кто желает её добровольно?  Холодный белый свет электрических ламп резал глаза. Воздух пах кровью, спиртом и только вымытыми полами. Женщина в кровати натужно выла, а в сознание, как бы Эвер не старалась это игнорировать, вторгались воспоминания.  Холодный разум подсказал: ”Здесь всё встаёт на место, как кость, вправляемая в сустав”, но человеческий разум крикнул: ”А если бы это была твоя мать?!” — Пожалуйста, быстрее. — Добавил вернувшийся Билл, — Сейчас придут ещё врачи. Мало ли, что теперь бывает.  Она достала гарроту, готовясь обвить её вокруг шеи бледной женщины. Та никак не прекращала выть, пропитывая подушку слезами и соплями. Между стонами различались слова: — Боже… о боже… где моя дочь… Донни… ”НЕТ!” — Заорал голос из-за пределов холода, и этот порыв захлестнул Эвер, сбил с неё маску отрешения, сдёрнул вуаль с лица её же рукой, заставляя содрать с себя чужие мысли, вернуть свои. Зрению вернулось естественное понимание вещей, обрушивая на Эвер неописуемый ужас. Реальность ударила в её голову, и она выпустила из руки гарроту. — Какого чёрта ты делаешь?  — Эвер, спокойнее. Надень об… — Я не буду. — Порывисто выдохнула она. — Ещё как будешь, — грубо заявил Винни, — или она умрёт в муках по твоей вине. Давай, чёрт тебя дери, используй инструмент. — Я не стану.  — Станешь.  — Нет.  Винни грубо дёрнул её к кровати, рывком поднимая с пола жгут. Он попытался впихнуть его ей в руки, но она отдёрнула их, не желая прикасаться. — Сука. — Выплюнул он, — Что тут непонятного: она и так умрёт. Убей её раньше. Твою же мать, будь милосердна. — У неё есть семья. — Она мучается! — Повысил голос он. — Я не стану убивать чью-то мать! — Ещё твёрже воскликнула она, — Я смотрю на неё и вижу… — Души, чёрт тебя дери, грёбаную Джуди, пока есть время. — Я не… — УБЕЙ ЕЁ. — Эвер… — Едва слышно произнёс Билл.  Вдали за дверью приближались шаги.  Руки Эвер трясло так, что гаррота, которую в них вложил Винни, едва держалась. Её пальцы не сгибались. Она надрывно дышала ртом, стеклянными глазами смотря на бледную женщину, а ноги сами собой подошли ближе.  ”Нет, нет, нет, нет, нет.” Она не знала, зачем это делает. Чёрная петля накинулась на мокрую от пота шею, а руки отказывались повиноваться — то ли самой Эвер, то ли тому, что она делала.  — Mein Gott. — Цокнул языком Винни. Его руки обхватили руки Эвер, притупляя бьющую их дрожь и разом заставляя затянуть обруч петли вокруг шеи женщины. Её тело изогнулось, с сиплым всхлипом выдавливая из лёгких последний воздух, и маленькая мерцающая искорка голубоватого света выплыла вверх из её груди. Рядом сразу оказался Билл: он подставил под искру маленькую шкатулку, и та, поймав искорку, захлопнулась; вместе с этим хлопнула входная дверь, и в реанимацию забежали врачи. Аппарат у кровати надсадно визжал на одной ноте, пока Эвер за локоть тащили обратно в темноту стен, а звуки отдалялись. Откуда-то донёсся детский лепет: ”Пап, а с мамой точно всё хорошо?” Нет, это ведь просто ребёнок. Просто девочка. Не та, чью маму она только что придушила.        Нет?…          И все равно эхом в сознании: ”С мамой точно всё хорошо?” Тело у неё было полно тягучего холода, одежда липла к коже, было и жарко и холодно одновременно.  Она же не хотела этого. Собиралась уйти. Почему она сделала это? Они снова оказались на заднем дворе здания, и там Винни вздохнул, наконец отпуская её: — Фух. Ну всё, теперь можно выдохнуть.  — В… выдохнуть? — К лицу Эвер подступили какие-то эмоции, бесцветные и отравляющие, а голос звучал придушенно, — Она мертва. Она мертва. У её детей больше нет матери.  — Тебе нужно остыть. — Кто-то очень мягко произнёс Билл, осторожно кладя руку ей на плечо, — Постарайся не развивать мысли. Не думай об этом, и будет легче. Просто вернёмся домой, поспишь, пере… — Я не вернусь. — Оборвала его она, — Это не… Это не то, на что я… Я…  Слов у неё не было. Она отступила от мужчин, выкидывая гарроту в сторону. Всё это не должно было быть её жизнью. Она не выбирала это. Перед глазами замельтешила улица. Эвер выбросила себя в толпу, и та подхватила её, унося вперед, толкая через пешеходные переходы, жужжа обрывками фраз и путая ноги. У Эвер жутко першило в горле, и стоило ей зажмуриться, выжимая из горла комок колючего кашля, как окружение менялось, но ей было плевать, где она. Ей было больно.  Боже, почему так больно?  Всё вокруг давит. Гудит. Жужжит. Скребётся. Ёрзает. Касается её кожи. Такая гадость — как будто чешется нёбо, пытаешься почесать, касаешься пальцами — становится только хуже; зуд, раздражение, паника, омерзение, грязь. И очень больно а голове. Боль давит на глаза, и из её груди вырывается всхлип, но её глаза сухие и незрячие. В них плавают искорки, застилая обзор.  Так больно. Так ужасно больно. Пусть это прекратится.  Она сжимает руками голову, пытаясь сдавить эту боль, будто выжать из воспаленной десны зуб, но ничего не помогает,           ничего не помогает,                        ничего не помогает.  Она утыкается во что-то, и боль ошпаривает её плечи, ощущение прилегающей в коже одежды так невыносимо, будто кожи на её мышцах нет. Она открывает рот, но из него не доносится ни звука, потому что вокруг всё воет, трещит и звенит, будто тысяча иерихонских труб нараспев тянут её имя:  — Э-э-э-в-в-е-е-е-р-р. Пусть это закончится. Пусть это закончится.  Один хлопок — её тело, как чёртов пододеяльник, выворачивается наизнанку, и каждая его деталь ощущается не на своём месте. Всё шершавое и гладкое одновременно. Вой, накатывающийся волнами, разбивает её самосознание, и тела уже нет, есть только фиолетовый. Он пульсирует нараспев: ”А-а-а, а-а-а”.  Но волны становятся мельче, будто вода успокаивается, и вот, это уже не волны, а едва заметные всплески воды в стакане. Вой — это её голос, едва заметный, тихий. Это она скулит от боли и страха.  Шёпот: — …Ты дома, слышишь?  Шёпот повторяет ещё слова. Он звучит уже некоторое время. Он мягкий, пульсирующий, ровный, он соблюдает темп и интонацию. Эвер различает слова: ”Дыши. Выдох. Хорошо”.  В глазах темно, но не от того, что они не видят — это просто темно там, где она находится.  Она обнаружила себя лежащей на диване — на своем диване, в своём доме. Родной запах мебели показался ей почти что ласковым, доброжелательным, обнадёживающим.  — Ты меня видишь? — Медленно прошептал голос, — Становится лучше?  — Фи… Филипп? — Просипела она.  — Нет, это я. Винни.  Она всхлипнула, выдыхая: — Уходи. — Я привёл тебя домой.  — Убирайся. — Её голос чуть окреп, и она заворочалась, пытаясь вытереть локтем лицо.  Голос замолчал, и отсутствие согласия в нём зажгло внутри Эвер вспышку:  — Убирайся! — Она слепо махнула рукой в ту сторону, откуда слышался голос, — Это ты… Ты меня заставил… Ты… — Так было нужно.  — Пошёл нахер отсюда! — Воскликнула она, внезапно обнаруживая в себе силы встать.  В глазах прояснилось: в гостиной было темно, потому что шторы были задёрнуты. Винни сидел на кофейном столике возле дивана, и тут же дёрнулся, когда она подскочила, а вслед на ним дёрнулась её рука. Чёрный ремень соединял их запястья, стягивая вплотную одно к одному.  — Это чтобы ты не потерялась в прыжке. Тебя сильно трясло. У тебя мигрень уже около двух часов, так что спокойнее, тише. Раздражающе-желтые очки на  его лице ввели её в откровенно испепеляющий амок.  — Ты заставил меня убить чью-то мать! — Крикнула она, рывком сдёргивая с него обезличивающие очки, и он резко отпрянул, — Какая же ты сволочь! Бесчеловечная, сука, тварь, ты… — Эвер, она мучалась. — Он отступил, держа руки так, будто защищался.  Связки дрогнули, не сдержав крик: — А теперь её нет! Эта Джуди, она… — А ну хватит орать! — Криком перебил её он.  Она захлопнула рот, смотря на него с дикостью. Колкая боль подрагивала в её голове, словно та была утыкана тонкими иглами. Обострённое восприятие ловило отклики, будто привыкая к ним заново.  — Послушай меня, — тише, но так же твёрдо продолжил Винни, — она умирала. Медленно и мучительно. Это тебе не шутки: осложнения после родов. Ты когда-нибудь слышала об анафилактическом шоке? О послеродовых кровотечениях? Конечно, чёрт возьми, ты слышала. У тебя же мама врач, ты должна была. Ты же знаешь, насколько это серьезно для истощенного организма?  — Это манипуляция? — Она повела бровью, чувствуя, как губы тронула странная улыбка.  — Эвер, она мучалась. Ты… Ты видела. — Он неловко запнулся, и Эвер заметила то, как неестественно это звучало, — Ты же была там. Она только и могла, что стонать от боли. Она была в этом состоянии три дня, ты… — Ты это специально. — Лицо Эвер охватила хищная улыбка.  — Что?… — Ты, чёрт тебя дери, специально всякую чушь несёшь. Ублюдок, ты пытаешься заставить меня мучаться?  — О чём… О чём ты?  — Нет, Винни, — Протянула она, — ты не заставишь мою голову болеть сильнее. Сильнее уже некуда. Маленький жёлтый ублюдок… Она подступила к нему, видя, как он делает шаг назад. Её отклик, обострённый долгим абсорбированием в пределах Цинтила, подсказывал ей мелочи, словно инстинкт охотника, и это заставляло её бесконтрольно улыбаться: он боялся её.    — Так, что-то мне это всё не нравится. — Нервно усмехнулся он, — У тебя же крыша едет после мигрени, ты понимаешь?  — Я понимаю. Знаешь, что я понимаю?  Она исследовала его хищными глазами, подмечая каждую деталь положения его тела, — Что могу убить всех зайцев одновременно.  Они одновременно дёрнулись вниз, к столику, на котором лежала гаррота, но Эвер оказалась первой, и вырвала её из руки Винни, и тот сразу же отпрянул, не сдерживая страх в распахнутых глазах.  — Нет, Эвер, подожди, ты же не станешь. Это же бред, ты не… — Завались. — Рявкнула она, медленно подступая к нему; в её голосе появилась горькая насмешка, — Я уже убила двух человек. Думаешь, от твоей смерти мне станет намного хуже?  — И ради чего это всё, а? Это же недальновидно. Ты же понимаешь, что тогда всё зря? Понимаешь, что твоя мать умрёт?  — Какой же ты выродок! — Она резко дёрнула связанную с ним руку к себе, стараясь накинуть на него гарроту, но он увернулся, — Один и тот же аргумент на всё. Ты ведь знал, что мне придётся это делать. Вы оба знали. Благое дело, да, сука?  В этот раз петля жгута хлестнула Винни по щеке, и он вскрикнул: — Да ты совсем двинулась?! Всё, дай развязать ремень, я… — Да нет, оставь так. Так мне будет легче тебя придушить.  Она схватила его за свободную руку, дёрнула вниз, хлопок — всё смешалось; она придавила его весом к дереву, он толкнул её вбок, всё закрутилось, хлопок — под ногами асфальт, он дёрнул её спиной к себе, она вывернулась, рядом завопил автомобильный гудок; хлопок — они вместе падают, её колено врезается в его губу.  После следующего хлопка он крикнул:  — Всё! Всё, стой, я больше… не могу, подожди… Они стояли в чьём-то доме. Винни натужно кашлял. На одежде остались листья. По щеке потекло горячее, слепляя ресницы.  — Быдный. Сложно, когда не сбежать, да? Какой же ты… Он толкнул её, прижимая всем весом тела к кухонной столешнице, и рука с зажатой гарротой оказалась беззащитна. На пол покатились стаканы и какие-то предметы, оглушительно шумя вокруг её головы, пока она, рыча, старалась вырвать запястье из хватки. Лихорадочные движения завертелись: перевесившись через край столешницы, он ухватился за жгут, а она, не найдя варианта лучше, со всей дури вцепилась зубами в его руку; от резкой боли он вскрикнул и то ли случайно, то ли специально со всей дури ударил её коленом в живот, и она, не совладав с телом, выпустила из пальцев гарроту, сползая на пол. Пока Винни ругался по-немецки, а Эвер пыталась отдышаться от боли, её взгляд зацепился за предметы, упавшие на пол. Когда она встала, едва дыша, и посмотрела в усталые глаза Винни, в её руке был кухонный нож. Его глаза только и успели округлиться. Дальше она замахнулась, по ушам хлопнуло, всё завертелось, и в следующую секунду её пронзила холодная боль.  Они оказались в тёмной комнате, тишина которой прерывалась лишь их двоих тяжелым дыханием. Что-то зашуршало в углу. Винни надсадно засипел: ”Да твою ж… ”, Эвер пихнула его в бок, непрозрачно намекая замолчать, и тут же сложилась по полам от острой боли в ноге. Она перевела взгляд вниз, с трудом различая что-то в темноте. Из её бедра торчал, едва держась, тонкий кухонный нож.  — Лиса? — Послышался тонкий женский голос.  Эвер проглотила язык, едва сдерживаясь, чтобы не завыть. — Эвер, это просто пи… — Шепотом начал Винни, но она остановила его, молча прикладывая палец к губам.  — Ты мне снишься, наверное? — Сонно заговорила мама. — Ага. — Сдавленно выдавила Эвер.  — А кто с тобой?  — Д-друг.  — О, слава господу. Я думала, ты по девочкам.  Эвер открыла рот, но ничего не смогла сказать.  — Хороший сон. Хороший… Вот бы клубники в шоколаде… — Мама снова зашуршала одеялом, отворачиваясь к стене.  Эвер выждала с десяток секунд, пока Винни разъединял их руки, и, удостоверившись, что мама снова уснула, медленно побрела к двери. Выйдя в слабо освещённый коридор, она припала плечом к стене, судорожно дыша и придерживая нож, не давая тому двигаться, тревожа рану.  — Я даже не знаю, что тебе сказать. — Произнёс Винни. — Ничего не говори.  — С какой, чёрт тебя дери, целью ты схватила нож, дурная твоя рыжая башка?  — Тише. — Выдохнула она, пустым взглядом смотря на то, как под подошвой, стекая с ноги, собирается густая тёмная лужица. — Ты в курсе, что так прыгать нельзя? Тебе ногу пополам разорвёт, ты понимаешь?  Винни взялся за голову и, помолчав в ужасе  с минуту, заговорил: — У меня ничерта с собой нет. Ничего. Ни воды, ни бинтов чёртовых, да за каким хером мне бинты с собой носить? Я представлял, что тебе будет тяжко, но не думал, что ты сойдёшь с ума. Это вообще ни разу не нормально.  — У меня… — Её голос дрогнул, ослабев, — Артерия, кажется, задета.  Винни остановился, смотря на неё испепеляющим взглядом. Затем он сглотнул, наклонился к ней и осторожно взялся за рукоять ножа. — Нужно вытащить. — Сука, — прошипела она, не сдержав голос от ощущения движения лезвия в ноге, — засунь себе руки в задницу и не трогай меня.  — Терпи теперь.  — Ты хочешь, чтоб из меня как из блядского фонтана хлестало?  — Да я знаю. Я понимаю. Но если прыгнуть с ножом, от перепада давления он может раздробить тебе кость… — Что, нахер, ты предлагаешь мне делать? Он пару секунд смотрел ей в глаза, сжимая губы,  а затем стал быстро расстегивать ремень на джинсах.  — Что ты творишь… Вытянув ремень, он снова склонился, оборачивая его вокруг бедра выше раны Эвер и затягивая так туго, что нож едва не выскользнул сам.  — Терпи! — Оборвал он её болезненное шипение, — А чего ты хотела? Это последствия твоего идиотизма, я в этом не виноват. Я тебе говорил, что у тебя после мигрени крышу клинит. Я же знаю, что у Билла так же. Психи вы припадочные… — Он поднялся, сбавляя темп монолога, — Сейчас ты наденешь облик, вытащишь нож и зажмёшь рану так плотно, как сможешь. Мы прыгнем домой и уже там тебя подлатаем.  — Что? — Она не поверила его словам, — Я эту дрянь больше в жизни не надену.  — Либо так, либо я тебя здесь оставлю.  — Удачи, связанный.  — Знаешь, я передумал. Оставляй нож в ноге.  — Да пошёл ты. — Ты просто до одури неблагодарная, ты в курсе? Я буквально только и делаю, что помогаю тебе.  — Ой, благородный какой. — Выплюнула она, замечая, что в глазах начинает темнеть, — А кто-то тебя просил об этом или ты сам решил, что будешь лезть ко мне и потом просить благодарности? Из-за туго перетянутого ремня нога постепенно онемевала, наполняясь ощущением, будто в ней курсировал колючий белый шум. В воздухе стоял тяжелый запах крови и пота, а в глазах у Эвер плясали белые точки. Ощущение реальности становилось скользким, неуловимым.  Ей подумалось, что теперь в больницах не происходило ничего хорошего, и она собралась с силами. — Ладно… — Очень тихо произнесла она, — Сделаем так, как ты сказал, но без маски.  — Извинись передо мной.  — Что? — Она уставилась на него, не видя лица, но поражаясь искренней серьезности голоса, — Ты сейчас серьезно? Ты собираешься мучить меня этим дерьмом сейчас? — Это вопрос принципа.  — Забей, тогда я остаюсь тут. Сама как-нибудь справлюсь.  — Я не думаю тебя оставлять. Просто признай, что не я виноват в твоих проблемах.  Она грубо усмехнулась, но ничего не ответила, отворачиваясь, потому что держась голову становилось тяжело.  — Ладно. — Тихо произнёс он, одним резким движением выдернул нож из её ноги и, без промедления дёргая её к себе, одновременно зажимая рукой рану, прыгнул.  Уже в ванной комнате Дома Эвер взвыла, хватаясь за ногу и теряя ориентацию в пространстве. Спотыкаясь, она завалилась в ванну, жмурясь и изо всех сил прижимая ладонь в ране, расползшейся вширь под тканью джинс. Перемежая речь немецкими ругательствами, где-то за бортиками ванны сокрушался Винни, говоря что-то о воде, израсходованной на неё в прошлый раз.  Какая ещё вода? Перед глазами у Эвер уже стояла звенящая чернота, а в голове существовала только мысль о ноющей и зудящей ране. Все её руки были залиты скользкой кровью, а с губ то и дело срывались стоны. Она чувствовала, как тело немеет, теряя кровь. Становилось холодно.  Она не поняла, сколько времени прошло, когда что-то изменилось.  Твёрдая ванна под спиной будто изогнулась, втягивая её в низ воронки, облегающей со всех сторон — миг открытого падения, и тело Эвер оказалось окружено мягкостью и теплотой голубоватого свечения. Она больше не лежала в ржавой ванне, нет — она обнаружила себя лежащей в воде. Вокруг было тихо и спокойно, слышались тихие всплески. В ушах, погруженных в воду, отдавалось мерное сердцебиение, будто бы пульсировала сама вода. Грудь Эвер медленно вздымалась ему в такт, держа тело на плаву, и при каждом выдохе она видела, как темная вода укрывает выступающие, как островки, колени. Встряхнувшись, Эвер нащупала дно, оказавшееся ближе ожидаемого. Она лежала на мелководье, а под пальцами стелилось гладкое каменное дно, и одна лишь плотность воды не давала ей погрузиться в неё полностью. Облизнув губы, она ощутила на них соль.  Тогда она села, осматривая пространство, но не увидела стен. Повсюду была темнота, и лишь маленькие голубоватые искорки подрагивали где-то сверху, устилая свод необъятной пещеры, как звёзды. Пол под водой шёл пологим склоном, но она не могла разглядеть, где он начинался. Обессилев, Эвер легла обратно в воду. Пальцы автоматически поползли к бедру, и от касания рану слегка защипало, но не более. Где-то далеко, за пределами этого моря спокойствия, возникла мысль, что рана, кажется, стала меньше.  Голубое свечение дрожащих звездочек, устилающих верх, и ровное буханье воды, натёкшей в уши, убаюкивало. Вода была тёплой и спокойной. Хотелось спать.  *** Проснувшись, она обнаружила себя во всё той же ванне, покрытой шелушащейся алой коркой. Кровь, устилающая дно, успела засохнуть. Эвер дёрнулась к своей ноге, но под разорванной тканью не обнаружилось алого месива. Там, проходя зигзагом, белел длинный шрам. Если бы Эвер не знала, что эта рана была совсем свежей ещё вчера, то сделала бы вывод, что шраму уже очень много лет.  Но она ведь знала.  Странности на этом не закончились. Посмотрев в зеркало, она не узнала себя. Та рана в брови, что надрывалась от пространственных перемещений, тоже стянулась, рассекая бровь объемным рубцом. Ни воспалений, ни синяков, ни ссадин. Чистая и здоровая кожа, пережившая старую травму.  За завтраком никто её ни о чём не спрашивал. Винни, что, в противовес ей, жевал мох с разбитой губой и парой ссадин, только раз метнул на неё взгляд. В поднятых бровях Билла читалось тактичное умалчивание имеющихся вопросов. У Эвер они тоже были. Много.  Собрав их в кучу, она жестом позвала Билла на разговор.  — Что это за вода? — Спросила она, когда они шли вдоль ручья в расщелине.  — Это подпространство - Сердце Цинтила. Механизм защиты от критических повреждений для связанных.  — Тогда в чём смысл клятвы?  — Умереть всё ещё можно, нет никаких гарантий. По крайней мере я не стал бы проверять. — И вся вода такая?  — Конечно, нет. Только та, что внутри.  — Вы её запасаете? — По возможности. У тебя прагматичные вопросы, не так ли? — У тебя короткие ответы.  — Да, снова некоторый лёд между нами.  — Пусть пока будет так.  — Я тоже так думаю.  Они помолчали.  — Ты был там?  — Только слышал от Винни. И читал. Старых записей, к сожалению, не сохранилось, есть лишь путеводители по жизни на Цинтиле от прошлых связанных.  — И что советуют?  — Как и можно ожидать, резать себе вены и запасаться ёмкостями. — Пожал плечами он.  — Пробовали?  — Только второе. Я не успел вшить тебе в одежду бутылки. Не мог ожидать, что они потребуются так скоро.  — Ясно. — Сухо ответила она.  Он сменил тему: — Оулу тоже было тяжело по началу.  — Не начинай об этом. — Я хочу сказать, что он не брался за оружие. Это недопустимо, а ведь я пытаюсь быть в том числе на твоей стороне.  ”Недопустимо, — мысленно усмехнулась она, — наверняка сам пытался прирезать Винни после мигрени. Не просто же так он тогда обронил, что Билл такой же”.  Но вслух она этого не сказала.  — Так мило с твоей стороны пытаться быть на всех сторонах сразу.  — Вообще-то мы по умолчанию должны быть на одной стороне.  — Я не собираюсь притворяться, что останусь тут надолго.  — Не то что бы есть иные варианты.  — Мы ходим по кругу. Я не изменю своё отношение к этому всему.  — Нет, не по кругу.  Они вышли к озеру. Храм искусств виднелся в высоте гор слева, а у их ног, сходя в воду, стоял старый деревянный пирс.  — В следующие разы будет легче. Даже Оул смирился, а он сопереживал каждой букашке.  — Не надо вот этих мягкостей, — отмахнулась она, — они у тебя с двойным дном. — Конечно. Не буду скрывать, что мне ещё нужна моя голова. Если ты понимаешь.  — Вы вообще думаете о чём-то кроме своей собственной шкуры? — Возмутилась она, смотря на него.  — Думаю, — согласился Билл, — о том, кто будет растить моего сына, если не я.  Эвер пристыженно потупила взгляд.  — Не знала, что у тебя есть сын.  — Конечно. Я ведь и не говорил.  Бил жестом позвал её на пирс, где они, сев, закурили, и какое-то время молчали. Эвер задумчиво касалась носками обуви водной глади, прокручивая в памяти смазанные сном воспоминания о звёздах на потолке. — Почему бы просто не спуститься в катакомбы? — Снова спросила она, — Подземное озеро наверняка где-то там. В лабиринте.  — В какие катакомбы?  Она нахмурилась.  — Которые под домом.  — Извини?  — В подвале. Ниже подвала. — Ты про какой дом?  — Про наш, чёрт тебя дери. Про ваш. Это что, шутка?  — Не понимаю тебя… — В подвале есть лестница, — Эвер стала раздражённо объяснять, разжёвывая каждое предложение, — ведёт в подземные помещения. Там всё из земли. И комнаты с мебелью… каменной. Подвал, который прямо рядом со входной дверью, ты чего?  — Эвер, в подвале нет лестницы. Это просто подвал.  — Вы что, за всё время её не заметили? Слева от входа в подвал. Проём в полу!  — Нет, прости меня, но там никогда не было ничего, кроме старой мебели. Я точно знаю, потому что храню там деревянные заготовки.  Они смотрела на него удивлённо, а он на неё — так, будто она не в своём уме. — Ладно, забудь.  — Ладно… Спустя ещё некоторое время он заговорил снова, напряжённо сводя брови: — Я понимаю, что тебе тяжело. Вы с Винни попали сюда слишком молодыми. Ему так вообще было всего девятнадцать…  — Спасибо за понимание, но лучше бы ты помог мне чем-то более действенным.  — Например?  — Объясни, как попасть к Бисернику. Билл вздохнул:  — Ну да, разумеется. Послушай, я правда не могу на это ответить. Я располагаю только теориями.  — Ну и?  — Ну… — Он пожал плечами, — Раньше, много лет назад, он, как и каждый из Господ, был способен даровать то, что никто иной не мог, и этим даром была справедливость. Он брал у одних то, что было получено без справедливости, и отдавал тем, у кого без неё же было отнято. Судя по тому, что я читал, проведя сотни лет с людьми, он осознал, что не всесилен. Не может помочь каждому, ведь справедливость у всех своя. Представь себе Бога, осознавшего, что не знает всех верных решений в том, для чего существует. Тогда Бисерник покинул свой храм Воздаяния, отрёкся от прошлого имени и создал Сахарный Дом. Там он укрывается от мира, спасая последнее, чему может помочь - детей, брошенных родителями. Попасть к нему - это дар, его личное приглашение. Я полагаю, что своим приглашением он благодарит людей, в чьих действиях увидел истинное, чистое добро.  — И что такого ты сделал?  — Однажды мы с Винни и Джесси нашли девочку.  Он замолчал.  — Вы привели её к нему? — Догадалась Эвер.  — Да. Мы нашли её в чулане… В том доме всё было сплошь покрыто шприцами, иглами, бутылками. Её родители, кажется, вообще не помнили о её существовании. У неё был только дедушка, но… — Он был клиентом.  — Был.  — Это бесчеловечно.  — Думаешь?  — Вы отняли у неё единственного близкого человека. Добровольно. — Стоило оставить его мучиться на её глазах?  — Стоило вообще не участвовать в этом. Вы сами соглашаетесь жить в этой грёбаной дилемме вагонетки. Проще позволить Ему отнять у себя метку. Проще умереть.  — Я сразу сказал, что это дело неблагодарное.  — И ничерта не благое.  — Но иначе она бы осталась там, — здарово заметил Билл, — а теперь у неё есть по-настоящему безопасный дом и семья.  Эвер покачала головой:  — Как ей жить после этого?  — Лучше, чем там. Они напряженно помолчали, а затем Билл сказал более отвлечённо: — Это тогда Джесси предложил. Отдать девочку Бисернику. Он всегда был находчивее.  — Значит, нужно сделать что-то ”хорошее”. — Подитожила Эвер, — Помимо того, что я уже, чёрт возьми, здесь.  — Если эта мысль тебе чем-то поможет, то да. Что ты собираешься загадывать, если он тебя пустит?  — Не если, а когда.  — Разумеется. Здоровье для матери, вероятно?  — И выбраться.  — Просьба должна быть оправданной. Справедливой.  Эвер фыркнула.  — Позволь в таком случае спросить: что ты собираешься делать, если вдруг выберешься?  — Продолжать свою жизнь?  — Каким образом?  — В смысле?  — Винни тебе не рассказал?  — О чём?  — Ты не знаешь…  Билл шумно вздохнул.  — Я надеялся, что мне не придётся это объяснять.  — Чёри, да говори уже.  — Теперь ты принадлежишь лесу, и он влияет на тебя. Он распускает свои корни вдоль всей твоей жизни, в нём и за его пределами. Лесу важно иметь гарантию, что ты не подвергнешь планы Господина риску, и поэтому он… заставляет всех за его пределами… забывать тебя.  — Перестань говорить метафорами.  — Это не метафора. Все, кого ты знаешь, уже начали забывать тебя.  — Что? — Это произойдёт постепенно. Потребуется не меньше года, но потом…  — Глупость какая. — Не желая верить, хмыкнула Эвер, тем не менее чувствуя, как грудь наполняется тягучим волнением. — А всё остальное - не глупость? Человечные и бесчеловечные Господа? Иной мир, работающий по своим законам? Перемещения в пространстве? Съедобные деревья?  — Хочешь сказать, за пределами Цинтила не осталось никого, кто бы тебя помнил?  — Мне жаль.  — Тогда я ухожу прямо сейчас. — Она подскочила, не зная, что чувствовать.  — Не нужно, — Билл тоже встал, жестом её останавливая, — мама тебя не забудет. Я говорю на своём опыте. Даже настолько сильные явления, как влияние Цинтила, по какой-то причине не способны изменить связь матери и ребёнка. Матери всегда помнят.  Она застыла, взвешивая эту новость в голове, где расползалась боль. Если мама будет в порядке… как же Филипп? Он наркоман и придурок, но она знала его с детства. Он не был ей отцом, но был отчимом. Он был частью её семьи.  Как же Эми? Даже Айрин…  Знакомые из города. Одноклассники. Бабушка по линии Филиппа.  Бывшие коллеги.  — Я не вернусь к прошлой жизни… — прошептала она себе под нос.  — Мне очень жаль.  Но были ли все эти люди ей действительно близки? Даже нет: были ли они значимее мамы?  Кто будет понимать её, если она не сможет говорить?  Эми? Филипп? Айрин, с которой они не общались неделями?  Тяжесть и волнение в груди Эвер достигли своего апогея, и всё вдруг оборвалось.  Не осталось чувств.  И ладно. Пусть всё идет к чёрту. Эвер всегда была одна. Всегда.  Она села обратно на пирс, пустым взглядом смотря на безмятежное озеро под серым покрывалом неба, а Билл сел рядом.  — Главное, что матери всегда помнят.