amore mio

Ренессанс определенно был одной из любимых эпох Хенджина. Наверное, именно поэтому расставаться с ней было так тяжело. Но до момента, когда Хван Хенджину и Ян Чонину пришлось покинуть место, где жаркое солнце Тосканы так приятно согревало ледяную вампирскую кожу, где таланты первого получили признание и где второй нашел себя, было множество мгновений, полных любви.

***

Впервые о том, что было бы неплохо остаться во Флоренции, сказал Хенджин. В этом крупном торговом городе, имевшем значительную независимость от Ватикана, было множество людей всех мастей. В таком месте было легко затеряться и не ощущать себя единственными чужаками. За окном стояла темень. Это была одна из ночей в середине лунного цикла, когда тонкий серп месяца едва виден. После тяжелого дня было чертовски приятно оказаться на кровати в объятиях того, кого любишь. — Мне здесь нравится, давай тут останемся, — сказал однажды Хенджин так легко, будто не гонял эту мысль в голове на протяжении последнего месяца. Он вернулся из мастерской весь заляпанный краской и дурно пахнущий сыростью, затхлым помещением и чужим — ведь вампиры не потеют — потом. — Мы сегодня взяли заказ, где есть эта… как его… Перспектива! Хенджин получил место в небольшой мастерской одного из многих художников-ремесленников, который брал заказы на однотипные портреты у знати. Конечно, сам мастер брался за кисть только для того, чтобы поставить свою подпись в углу готовой картины, уже отрисованной одним из его учеников. — Перспектива? — переспросил Ян. Его голова была уложена на чужие колени, он млел под прикосновениями длинных холодных пальцев у себя на лице. На одном из пальцев сиял большой резной перстень, идентичный ему был на пальце Чонина. Клятва и напоминание о давно зарубцевавшемся шраме. В комнатушке было темно так же, как и за окном. Но того небольшого количества лунного света, проходящего через маленькое окно, было достаточно, чтобы вампирскому зрению Чонина был открыт лик Хенджина. Его красивое лицо было расслаблено, Ян отлично это видел из своего положения. И только в глазах возлюбленного играло некоторое возбуждение — не сексуальное, а такое, детское. Когда ребенок узнает что-то новое и спешит поделиться открытием сначала с нянькой, а потом и со всеми слугами, которых встречает на своем пути. Именно таким всегда был Хенджин. И Чонину действительно нравилось видеть, как он, выросший божественно красивым, сбрасывал маску холодности, становясь похожим на себя прежнего. Себя из прошлой, человеческой, жизни. — Да, перспектива, — еще больше оживился Хенджин, обрадованный возможностью поделиться новым знанием. — Это когда все линии сходятся в одной точке… — руки с лица Чонина пропали и взметнулись вверх в каком-то неопределенном жесте. — И это придает объема, так что интерьер или местность выглядят, будто настоящие, представляешь? У нас такого не было. Чонин почувствовал, как от этого «у нас», прозвучавшего как-то едва различимо и смазанно, по позвоночнику пробежал холодок. Он решил проигнорировать это, попытавшись отвлечься: — Звучит интересно, ты мне покажешь? — Конечно! — закивал Хенджин, его лицо расплылось в счастливой улыбке. Чонин залюбовался. Его сердце наполнилось нежностью, потому что Хван в моменты искренней радости от главной страсти всей его жизни — ну, пожалуй после Ян Чонина, — рисования, выглядел потрясающе красиво. — А еще я нарисую тебя снова. Чонин грустно улыбнулся. — Знаешь, на самом деле, я хочу рисовать только тебя, amore mio, — Хенджин наклонился к чонинову лицу и заглянул в него. Ян приподнялся на локтях и потянулся к губам возлюбленного. Сердце прожгло смесью грусти и нежности. Их губы соединились, и Хенджин почувствовал, как все напряжение, накопленное за день, уходит. Словно и не было шепотков ребят из художественной мастерской у него за спиной, словно наставник не сорвался сегодня на нем. Поцелуй был таким свежим, таким необходимым Хвану сейчас — всегда — но понял он это только тогда, когда Чонин мазнул языком по его губам, раскрывая чужой рот для себя. Они так откровенно наслаждались друг другом в эту секунду. Их поцелуи могли быть страстными, полными трудно сдерживаемого желания, бурлящего в вампирской крови. Порой возбуждение заставляло думать, что заняться сексом на потолке (или, как обязательно поправил бы Хенджин, отдаться любви) — не такая уж плохая идея, когда все остальные поверхности уже опробованы. Но большую часть времени их поцелуи, прикосновения и взгляды действительно были полны нежности и трепетности, сдерживать которые с каждым годом, десятилетием, столетием становилось все сложнее. Чонин никогда не думал, что сможет полюбить так. Он в принципе не полагал, что сможет — ему и не было положено. Однажды один мудрый человек (на самом деле дракон) сказал Яну, что вампирское проклятие не только в том, что приходится пить кровь, жить вечно, смотря, как твои любимые увядают, но и в том, что ты навсегда замираешь в том моменте жизни, когда тебя настигло обращение. Он видел не так много вампиров, особенно здесь, в Европе. Но большинство из них были несчастными душами, не понимающими, зачем они существуют. Очевидно, они потеряли кого-то близкого и не могли справиться с потерей. И Чонин мог бы стать одним из них, если бы рядом с ним не было крепкого плеча, о которое можно было опереться, на котором можно было поплакать. Был и другой тип вампиров — озлобленные твари, в которых не осталось почти ничего человеческого. Которые считали себя богами, в то время как людей — лишь едой, нужной для удовлетворения своих аппетитов, в том числе и сексуальных. И если бы не Чонин, у Хенджина были все шансы стать таким. Это было историей дней давно минувших, о которой ни один из них не желал вспоминать. Главное, что сейчас все было хорошо. Они были друг у друга. И им чертовски повезло замереть в веках с легким ощущением влюбленности друг в друга, усилившимся со временем. Возможно, в их случае обращение не было таким уж проклятием. Иногда Хенджину казалось, что это скорее благословение. Они целовались, и Ян думал только о том, что обожает естественную пухлость губ возлюбленного на своих. Несколько долгих мгновений спустя Чонин вывернулся из хенджиновых рук, нежно сжимающих его под челюстью. Хван засмотрелся на ходившую ходуном грудь: им не нужно было дышать, но в моменты волнения или, как сейчас, наполненности ощущением жизни, оба вампира начинали совершать давно ненужные действия. — Спасибо, — сказал Чонин, не уточняя конкретно за что благодарит, но был понят. Узкая кровать, не рассчитанная на самом деле на двоих, заходила ходуном, когда Ян перевернулся на живот и подложил под голову руки, укладывая ее на них боком. Он прикрыл глаза. — Еще я бы хотел, чтобы ты рассказал мне о Библии и их боге. — За время, что они провели во Флоренции, оказалось, что Ян обладает исключительным интересом к католичеству. — Мастерская взяла заказ, но я не совсем понимаю, в чем заключается смысл. Когда я спросил об этом, учитель накричал на меня. Чонин промолчал, хоть в нем и горело желание напомнить Хенджину о том, что он куда лучше и талантливее этого человечишки, который сам годится вампиру в подмастерья. Да, Хван не был так хорош в классической живописи флорентийской школы, в нем еще ощущались отголоски умений, полученных на родине, пусть с того момента, как Хенджин и Чонин покинули ее, и прошел не один десяток лет. Но они были во Флоренции меньше года, так что то, что он в принципе оказался в подмастерьях, уже было большим достижением. Мастер мог бы это заметить. Несмотря на то, что место Хенджину досталось благодаря некоторому внушению, он был очень талантлив. — Я знаю, что я ему не нравлюсь. Что он держит меня только как диковинку, чтобы показывать меня своим клиентам. И я знаю, что меня не подпустят к тому заказу от Ватикана, потому что я по их мнению безбожник. Я как-то слышал, что Джованни и Пьетро обсуждали, что я проклят, потому что родился не под крылом у их бога. Так что мне ничего не остается, кроме как дорисовывать за мастером портреты молоденьких девиц, чтобы потом он поставил свою подпись и отдал мне гроши с заказа, — все эти слова не звучали грустно или обиженно. Хенджин довольно буднично рассказывал о своих переживаниях, так, будто они ничего не значили. Чонин почувствовал, как у него внутри странным теплом растеклась смесь нежности и раздражения. — Мне очень жаль, что тебе приходится выносить это каждый день, — Чонин приподнял голову и уложил ее назад на чужое оголенное бедро. Чуть погодя он оставил несколько поцелуев на холодной коже и ощутил прохладные пальцы, приятно массирующие кожу головы. Чтобы заговорить, ему пришлось оторваться от столь приятного занятия как выцеловывание ног возлюбленного, чертовски красивых, стоит заметить, — как ты терпишь то, что он, этот твой мастер, присваивает себе твои работы? — Я переношу это гораздо менее болезненно, чем тебе могло показаться из того, что я уже сказал. Это нормально, так поступают везде. Важно имя, а не качество работы, — Хван вздохнул. — У меня даже чуть больше прав, чем у остальных, поэтому они такие вещи и говорят. Многие сеньоры уговаривают своих мужей заказать портрет у нашей мастерской только для того, чтобы поглазеть на меня, так что меня иногда отправляют самостоятельно делать набросок. — Это не нормально. Хенджин только шумно вздохнул и, кажется, прикрыл глаза, вымотанный днем и разморенный внутренним теплом от ощущения близости своего любимого человека. Хван и раньше считал Чонина исключительно красивым, но теперь хотел превозносить эту красоту при каждой возможности. Он уже пообещал — давным-давно себе и сегодня самому Яну, — что вновь изобразит его. Хенджин хотел написать Чонина вместо христианского бога на кресте. Истекающего кровью, такой ценной для вампиров. Чонин выглядел как кто-то, кто действительно мог бы принести себя в жертву и даже однажды чуть это не сделал. Хенджин хотел изобразить контраст между багряно-красным месивом и белоснежной кожей. Чтобы каждый, кто посмотрит на картину, чувствовал раболепный трепет и восхищение, как это чувствовал он сам, когда смотрел на своего возлюбленного. На открытую улыбку Чонина, которую он дарил только ему одному. Ему, Хенджину. Чонин заговорил внезапно, и Хенджин, задремавший лишь на мгновение, вздрогнул: — Ты хочешь остаться из-за этой… как его… Пер-п… — Перспективы? — Да. — Отчасти. — Он вздохнул. — Я чувствую, что смогу многому тут научиться. Это мое время, я чувствую. И я бы хотел, чтобы это было нашим местом, — Хенджин наконец лег на постель, подтянул уже почти спящего Чонина к себе в объятия. Тот улыбнулся, а затем прошептал те слова, которые говорил чуть реже, чем следовало бы: — Мое место рядом с тобой. Всегда.

***

Пока Хенджин работал в мастерской, Чонин устроился в маленькой таверне, где дряхлый старичок-хозяин позволил остаться двум кузенам в обмен на работу. Убрать залитую спиртным стойку, достать бочку вина из погреба, разнести напитки — все эти обязанности легли на плечи Яна. Старик был милым, на самом деле. Он расспрашивал явно меньше, чем ему хотелось бы, но именно столько, сколько его постояльцы были готовы рассказать. Старик взял с Хенджина обещание нарисовать его, и тогда художник изобразил его морщинистое уставшее лицо углем на каком-то клочке бумаги. Теперь этот рисунок хранился в шкатулке с важными вещами, и Чонин однажды видел, как старик показывал своему приятелю изображение, приговаривая, что это его племянник так красиво рисует. Возможно, все дело было в том, что его сына убили венецианцы во время очередного конфликта. Уроженцы Венеции не были желанными гостями в таверне, и Чонин всегда чувствовал, как напрягается хозяин, когда слышит название этого города или венецианский выговор. Никаких крупных поблажек Чонин не получал от своего начальника, но он был всегда довольно приятен и тактичен. Если надо было, повторял что-то по нескольку раз, чтобы Ян понял. Все-таки его итальянский был не так хорош, как ему хотелось. Такое хорошее отношение позволяло Чонину думать, что тут явно не обошлось без Хенджина и его природного очарования. Хван явно пытался замести следы вмешательства в дела своего возлюбленного, так что Чонин не хотел рушить легенду о милом старике, приютившем двух сирот из дальних краев. Иногда он позволял Чонину петь в таверне, и в эти моменты Ян чувствовал себя самым счастливым вампиром на свете. Обычно это было в самой ночи, когда большинство балагуров расходилось или утихомиривалось, люди были сонными и одинокими. Тогда Чонин запевал песни, которые слышал от своей матери несколько человеческих жизней назад. Как же давно это было. И как же он иногда скучал по ней. Но пока рядом был Хенджин, выносить проклятие было легче. Большую часть времени никто особо не интересовался пением вампира, но зато посетители оставляли чуть больше денег, ведь заведения с живой (хотя в Чонине и не было ничего живого) музыкой считались более престижными. В один из таких вечеров Ян вновь завел свою грустную песню, сегодня бывшую особенно беспокойной, потому что Хенджин до сих пор не вернулся. Чонин волновался больше, чем ему на самом деле следовало, потому что Хван наверняка задержался в мастерской. Кроме того, он был вампиром, люди мало что могли бы ему сделать. Голос Чонина был нежен и удивительно стабилен: когда тебе не так уж нужно дышать, ты гораздо лучше контролируешь свои легкие. В зале осталась всего пара пьяниц, еще несколько спали прямо на барной стойке. Спустя пару песен Чонин вытащил бы их из заведения. Это было то, за что старик ценил его особенно сильно, удивляясь, что такой хрупкий мальчик — Чонин действительно выглядел юно, у него не росли волосы на лице или груди, как это было у флорентийских юношей — может с такой легкостью протащить кого-то, кто весит в два раза больше него, к выходу из таверны. Чонин только улыбался, и на его щеках появлялись очаровательные ямочки, столь любимые Хенджином. В этот вечер же к Яну подошел незнакомый мужчина. Вампир знал всех завсегдатаев, и этот человек не был одним из них. Он был облачен в длинное черное одеяние. «Ряса католического священника» — напомнил себе Чонин. — Ты отлично поешь, — сказал мужчина, когда Чонин завершил песню. Это было странно. Никто так давно не говорил Чонину этого, так что, он был уверен, если бы его сердце было живым, то оно бы забилось быстрее, затрепетало в груди. Посетителям почти всегда было все равно, некоторые даже ворчали, что для его тягучих, проникновенных серенад не время и не место. Никто так давно не хвалил Яна. Ну, кроме Хенджина. Чонин не знал, как нужно реагировать на комплимент. С Хваном все было легко: он мог бы просто поцеловать его или, если они оба были в настроении, то забраться в его штаны. Честно говоря, они почти всегда были в настроении. — Так поют у меня на родине, — зачем-то заговорил Чонин. Скорее из вежливости, чем из действительного желания разговаривать со священником. — А где твоя родина? — в голосе послышался явный интерес. — Слишком далеко отсюда, — Чонин как-то грустно улыбнулся. Он заметил, что незнакомец все еще оглядывает его оценивающим взглядом, от этого стало как-то не по себе, но ничего в расслабленной позе вампира не выдало его беспокойства, когда он заговорил: — А я думал, что служителям церкви не пристало появляться в дыре наподобие этой. Священник тактично проигнорировал первую часть того, что Чонин сказал, по-видимому, не желая лезть ему в душу. — Так-то оно так, может, но мой знакомый очень рекомендовал прийти и послушать, как ты поешь. Внутри Чонина что-то загорелось теплом, грудь закололо, и он вспомнил о том, как монах, бывший его наставником когда-то давным-давно, ругал его за то, что из-за пения он не может достаточно сосредоточиться. Монах тогда еще не знал, что все песни Чонина предназначались одному человеку. — Послушали? — прозвучало холоднее, чем Яну хотелось. Он не мог ничего поделать со своими нервами. В конце концов, время уже давно перевалило за полночь. Он устал и оттого был немного зол. — Да. — Видимо, терпения этому человеку было не занимать. — И мне очень понравилось. Может, ты бы мог дать пару уроков детям в приходе, где я служу? — Мне казалось, что в церковном хоре поют те, кто верит в бога. Чонин кривовато ухмыльнулся. — А ты не веришь? — вампир неопределенно мотнул головой. Верил ли он в христианского бога? Пожалуй, нет. Почему он должен? Он почти ничего не знал о нем и о том, во что верят в этих землях. Хотя, наверное, если они захотят задержаться тут подольше, то стоит познакомиться с местными обычаями. Священник перед Чонином выглядел удивительно доброжелательно, когда спросил: — А во что ты веришь? Во что же он верил? Черт, знал бы Чонин сам. Прожив на земле несколько больше, чем человеческая жизнь, он начал замечать, как все отходит на второй план. Он как будто терял интерес к жизни, ее вкус. Это Хенджин постоянно держал руку на пульсе развития человечества и рассказывал с большим восторгом о том, что же такое они изобрели. В нем всегда кипела страсть. Всегда — еще до того, как он был проклят. Наверное, если бы не Хенджин рядом, Чонин бы точно давно умер во второй раз. — В судьбу, — Ян кривовато улыбнулся, — в любовь. Говоря эти слова о судьбе и любви, он определенно имел в виду кое-кого конкретного, но священнику было необязательно это знать. — Все это и есть Господь, — улыбка была такой теплой, глаза священника искрились или это так падал свет? Чонин хотел рассмеяться. За понятием судьбы и любви они видели разные сущности, но говорить об этом Ян конечно же не стал. — Уверовать никогда не поздно. Креститься, обрести Бога можно в любом возрасте, сын мой. Отец Джованни приходит в таверну несколько раз в неделю, и они с Чонином много разговаривают. О писании, о церковной службе, о грехе и искуплении. Ян шокирован тем, что сам он не может просто прочитать о злоключениях Христа или судьбоносном выборе первых людей, потому что только священник может знакомить свою паству с церковными текстами во время богослужений, которые, причем, проходят на латыни. Не то, чтобы знание латыни было проблемой. Чонину было действительно интересно узнать о том, как соотносились история, изложенная в Библии, и существование вампиров. Но он не спрашивал, конечно же нет. Впервые Чонин идет в церковь тогда, когда Хенджин предлагает осесть во Флоренции. Кажется, отец Джованни все-таки смог залезть в его душу.

***

Когда ты являешься вампиром и решаешься на то, чтобы остановиться надолго в каком-то городе, тебе стоит познакомиться со сверхъестественным сообществом выбранного места. До этого Хенджин и Чонин старались держаться на расстоянии от чего бы то ни было нечеловеческого. Так было бы проще сбежать, они знали это по собственному опыту. Теперь же столица Тосканы была выбрана в качестве места, где они наконец могли притормозить и передохнуть от извечного бегства, вошедшего в привычку. Хенджин и Чонин могли затеряться среди множества торговцев, художников и банкиров. Остаться где-то на пару десятков лет было настоящим спасением, тем более, что Хенджин нашел себе место. Теперь и Чонину стоило найти себе занятие. Но перед этим стоило бы все-таки выяснить, как обстоят дела с нечеловеческим миром Флоренции. За время, что Чонин и Хенджин провели здесь, они так и не встретили других вампиров. Зато оборотней можно было увидеть на рынках — обычно это были угрюмые, чуть более волосатые, чем остальные флорентийцы, мужи, которые продавали фигурки ручной работы или скупали товары в больших количествах, чтобы потом удалиться за пределы города в свою общину, свою стаю. Иметь с ними дело не хотелось ни одному из вампиров. Были тут и ведьмы. Их было больше всего — например, одна владела книжным магазинчиком недалеко от таверны и, кажется, знала слишком много. — Вот туда поставь, — старушка указала на стол, и Хенджин сгрузил туда стопку книг, весившую, кажется, не меньше его самого. Ведьма хлопнула в ладоши, радуясь такому удобному помощнику, — спасибо. Пока Хван таскал книги, Чонин удобно устроился на полу и поглощал страницу за страницей видавшего виды Нового Завета. Ян впервые держал в руках священное писание и чувствовал, что, если бы его сердце могло трепетать, оно обязательно бы делало это. — Я не понимаю, что твой друг, — по ее интонации Хенджин понял, что она знает, в каких отношениях они состоят. На самом деле, догадаться было несложно, достаточно было лишь посмотреть на то, какие взгляды Хван кидает на возлюбленного, чтобы все понять. Старушка продолжила, — ну не понимаю, что он нашел в этой книге. Ее морщинистое лицо исказилось в гримасе отвращения. Хенджин непонимающе взглянул на нее: — А что такого? — Ничего хорошего от этой книги не было и никогда не будет, — она тяжело вздохнула. Они вернулись к работе. Точнее, Хенджин к тому, чтобы таскать громоздкие, обтянутые кожей книги, а старушка к тому, чтобы командовать передвижениями вампира. Чонин все не отрывался от книги. Хенджину действительно нравилось рассматривать книги, к тому же, среди них были теперь не только рукописные, но и напечатанные на специальном станке. Вампира в очередной раз удивляли человеческие изобретения. Кроме того, ему нравился запах пожелтевших от времени страниц, так что он был только рад помочь ведьме. Они постепенно сближались, здоровались, когда пересекались на ближайшем рынке, но почему-то именно тот день наполнился откровениями. Возможно, вампиры прошли какую-то замысловатую проверку, а может, старушке просто захотелось поболтать. — Моя бабка, вот кто действительно был ведьмой, — внезапно сказала женщина. Глаза на ее морщинистом лице были полны печали. — Она все знала. Еще дед Лоренцо, Козимо, ходил к ней. Поэтому Медичи так и возвысились. Конечно, Хенджин знал, что в историях такого возвышения какого-то рода обычно не обходится без помощи, за которую приходится платить. Очень жаль, что знал он об этом не в теории, а столкнувшись с проклятием самостоятельно. Хван был удивлен тому, что тут, на другом конце света, знать точно так же пользовалась поддержкой нечистой силы. — А что случилось потом? — как-то неловко спросил Хенджин, видя на лице старушки желание поделиться всей историей целиком. — Она умерла в нищете, потому что ее покровитель, когда получил Флоренцию к своим ногам, не сдержал данного обещания. — Ого, — Чонин включился в разговор, наконец отрываясь от книги, — и что ему за это будет? Взгляд Яна сам собой натолкнулся на Хенджина. Очевидно, род Медичи еще не поплатился за то, что не вернул долг ведьме. Интересно, будут ли они с Хенджином во Флоренции, когда проклятие их настигнет? — Я не знаю, но надеюсь, что застану это. — Ее взгляд похолодел, и Чонин почувствовал, как все тело старушки словно напряглось. — Это то, что сделало бы меня счастливой перед смертью. — Вы говорили о том, что Библия не приведет ни к чему хорошему, — напомнил Хенджин. Ему не давало покоя сближение Чонина и отца Джованни, но он держал язык за зубами — занятия с детьми это действительно здорово. Чонин чуть ли не светился, возвращаясь домой из церкви, и Хван был очень рад тому, что его возлюбленный нашел занятие, делающее его счастливым. Ведьма вздохнула, переводя взгляд с Хенджина на книгу в руках Чонина и обратно: — Это долгий разговор. Хотите выпить отвар? Хенджин попытался улыбнуться, чтобы разрядить накалившуюся обстановку, и кивнул. Чонин выполз из кучи книг, чтобы помочь Хвану расчистить стол. Старушка заварила душистые травы. Пахло очень приятно, но Хенджин не мог не думать, что скучает по чаю. И, насколько он мог судить по лицу Чонина, тот, скорее всего, думал о том же. Солнце клонилось к закату, красиво играя в волосах Чонина, и у Хенджина зачесались руки от желания нарисовать его. Он снова залип, любуясь Яном, и только тактичное покашливание старушки вернуло его в реальность. Они уселись за стол. Вампиры расположились рядом, соприкасаясь бедрами под столом, а ведьма оказалась напротив них. Чонину показалось, что все выглядит так, будто им сейчас будут гадать. — Мы недалеко от Рима, — наконец заговорила ведьма. — Там больше всего этой заразы, — она небрежно махнула рукой, указывая на лежащую на столе Библию, любовно помещенную туда Чонином. — Не понимаю до сих пор, почему ты так увлечен этим. Хенджин был полностью согласен со старушкой, но не успел выразить своего одобрения ее словам, потому что она вновь заговорила: — Люди больше не верят в нас, ведьм, говорят, что мы приспешницы дьявола. И я чувствую, что что-то грядет. Нечисть не знает меры, почти не скрывается, а религиозное безумие охватывает все больше людей. Они уже ходили крестовыми походами на тех, кто не верит в их бога. Скоро они пойдут таким походом на нас. И вас. Не рекомендую вам знакомиться с кем-то в городе, раскрывать свою личину, потому что это может привести к печальным последствиям. — Пока что это никак не касается самого Писания, — встрял в разговор Чонин, — и Господь не виноват в том, что делают люди. Хенджину захотелось ударить себя по лбу, но старушка только грустно улыбнулась. — Я тоже была так настроена, пока моя мать, огорчившись из-за того, что сила перешла мне в обход нее после смерти бабушки, не крестила меня. Столько боли было написано на лице ведьмы, что Хенджину показалось, что и он сам физически ее ощущает. Старушка как будто вся сжалась, когда это сказала, так что ее старческие руки, сжимавшие кружку, показались ему невозможно маленькими. Если бы на них не было морщин, он бы подумал, что они детские. — И что теперь? — взволнованно спросил Хенджин. — Я не могу колдовать, только варить зелья и гадать, но все мои предсказания очень размыты. Магия покинула мое тело. — Ох, — Хенджин не знал, что должен сказать. Кажется, это очень явно отразилось на его лице. — Не переживай ты так! — Старушка улыбнулась, сделав глоток отвара. — По моим сединам можно понять, что у меня было достаточно времени, чтобы смириться с этим. Как там они говорят, смирение — добродетель? Чонин кивнул, выглядя совсем потерянным. Ему казалось, что в теории Господь не был виноват в том, что случилось с этой женщиной, но его божественная рука в этом поучаствовала. Было ли этой частью божественного замысла? Если да, то это довольно жестоко. — Я крестился. Повисло молчание. Чашка Хенджина звякнула о стол, когда он неловко поставил ее. Хван вытаращился на вампира, который заявил, что принял крещение. Это казалось таким абсурдным. — Что ты сделал? — наконец сказал Хенджин, развернувшись к Яну не только головой, но и всем корпусом. Его руки как-то сами собой скрестились на груди. — Принял крещение под именем Роберт. — Дорогой, думаю, Хенджин имел в виду не это, — старушка покачала головой. — Как ты себя чувствуешь? — Эм, — Чонин все еще не хотел думать, что крещение могло быть чем-то плохим, — хорошо. — Оно как-то повлияло на тебя? — Хенджин встрепенулся. Он только что узнал, что крещение лишило ведьму сил. Значило ли это, что оно могло разрушить проклятие, связавшее их на века? Но вот Чонин сидел перед ним — все такой же мертвый, как и раньше. И ничего как будто не изменилось. — Нет, не думаю... — он замолчал, словно прислушиваясь к себе. Нет, определенно ничего не изменилось. Ведьма совершенно неожиданно рассмеялась, и бесчисленное количество амулетов, висевших у нее на груди, заходило ходуном, сталкиваясь и создавая тихий перезвон. Видя два обращенных на нее в удивлении взгляда, она пояснила свою реакцию: — Во-первых, крещение после смерти это забавно. Ощущается как насмешка над богом, вам не кажется? Во-вторых, наверное, с тобой все хорошо, потому что ты родился на другой земле. — Или наше проклятие сильнее, — сказал Хенджин, на что ведьма только кивнула. Они снова помолчали, но теперь эта тишина не была столь неловкой, как после неожиданного признания Чонина. Каждому из них было о чем подумать. Уже стемнело, Чонину скоро стоило вернуться в таверну, чтобы приняться за работу. Хенджин планировал сегодня вечером помочь ему, потому что был свободен. Но они засиделись, разговаривая с ведьмой. Чонин думал о ее тяжелой судьбе. Он провел в своей голове аналогию между историей того, как старушка лишилась своих сил, и ситуацией, если бы он навсегда потерял голос и больше не мог бы петь. Должно быть, это ощущалось крайне болезненно. А как бы почувствовал себя Хенджин, если бы сломал обе руки — проигнорируем вампирскую регенерацию — и больше не смог бы рисовать? Черт, с каждой минутой, что они проводили в молчании, мысли Чонина становились все мрачнее. Должно быть, это отражалось на его лице, потому что ведьма неожиданно предложила: — Хотите я вам погадаю? Хенджин уверенно закивал за них обоих. — Дайте чашки сюда, — женщина потянулась за посудой, где на дне кусочки трав складывались в имеющие значение для нее одной узоры. Чонин увлеченно наблюдал за ее сосредоточенным лицом, с интересом рассматривая старушку. Какой она была в молодости? Наверное, она была красивой, это все еще чувствовалось в ее внешности: во взгляде, разрезе глаз и, в первую очередь, манере держаться. — Тебя ждет разочарование в том, чем ты сейчас увлечен. Или ком-то, — она посмотрела Чонину в глаза, и взгляд этот был таким тяжелым, что он ощущал его физически. — Но ты снова встретишь того, по кому очень скучаешь. Правда, ждать этого нужно еще ой как долго. Хенджин увидел, как после второй фразы во взгляде Чонина промелькнуло что-то мимолетное, едва уловимое. Его сердце готово было сжаться от того, с какой страстью он желал, чтобы предсказание сбылось. — Тебя ждет расставание с любимым, — она повернулась к Хенджину. Женщина вернула обе чашки на стол. — Это все, что я вижу. Сердце ушло в пятки. У Хенджина был один любимый уже очень долгое время, и он сидел подле него. Хван посмотрел на Чонина, выглядящего таким же растерянным. Пока что, по крайней мере, в его взгляде читалось скорее беспокойство, нежели желание бросить Хенджина, и это чуть-чуть успокаивало. Холодная ладонь легла в хванову под столом и чуть сжала, словно Чонин хотел без слов сказать, что он тут, рядом. Это было сейчас как никогда ценно. — Не переживайте вы так, — ведьма постаралась тепло улыбнуться, — предсказания всегда туманные и вполне могут быть двусмысленными. Кстати, если хочешь, можешь забрать книгу, — она брезгливо указала в сторону Библии, все это время лежавшей на краю стола. Чонин поклонился в знак благодарности, выглядя все таким же потерянным. Вскоре они засобирались домой, потому что их еще ждала работа. Старушка часто закивала и отпустила, в очередной раз напоминая, что ждет их в следующем месяце, когда прибудут новые книги, чтобы они помогли их разобрать.

***

Конечно, Чонину нравилось проводить время с детьми, петь вместе с ними в церкви. Он ловил много восхищенных взглядов от юных прихожан, и это наполняло его сердце таким счастьем, которого, ему казалось, он никогда больше не испытает. Не в этой жизни. Чонин все еще не был уверен в том, что его вампирское существование можно было назвать громким словом жизнь, но в последние месяцы он наконец ощутил себя человеком вновь. У него была крыша над головой, работа, хобби, Хенджин. Смотря на Хенджина, полностью погрузившегося в искусство — то, что он так любил (как он утверждал, все-таки чуть слабее, чем Чонина), Яну хотелось действовать. Найти место получше, влиться в жизнь города полноценно. Пока что она ограничивалась таверной, церковью и в очень редких случаях художественной мастерской, где трудился Хенджин. А, ну и книжной лавкой раз в месяц. Книга, подаренная ведьмой, была уже перечитана много раз. Чонину хотелось влиться в жизнь высшего общества или хотя бы чуть приблизиться к ней, но так просто это было бы сделать невозможно. Поэтому он решил пойти на хитрость. Ян знал, как стать сотрудником в банке Медичи — ему всего лишь нужна была небольшая помощь. — Слушай, а ты можешь очаровать кое-кого? — спросил Чонин. Они взгромоздились на крышу одного из домов, приятно отдыхая в тени соседнего здания. Это был особенно жаркий, душный день, а здесь, за пределами сжимающихся со всех сторон стен, уставших вампиров приятно обдувал ветерок. — Зачем, если я уже очаровал того, кого хотел, — руки Хенджина были закинуты за голову, он откинулся на них и любовался плывущими по небу облаками. Конечно, он понимал, что Чонин не просто так хочет попросить его о том, чтобы воспользоваться вампирскими способностями, за этим явно что-то стоит. — Выкладывай. Чего ты хочешь? Он перекатился на бок, поворачиваясь к возлюбленному. Тот не смотрел на него, все также не отрывая взгляда от облаков. — Мне кажется, мы слишком мало пользуемся преимуществами обращения. Хенджин всегда был лучше в том, чтобы проникать в разум человека, потому Чонин и хотел попросить его об этом. Почему Хван был так хорош в том, чтобы подчинять чужое сознание, ни один из них не знал. Во внешности, вызывающей восхищение окружающих, ли было дело, в звуке ли его голоса — мягком, успокаивающем. Чонин помнил, что, даже будучи человеком, Хенджин обладал таким шармом, что к его ногам хотелось упасть. Еще тогда он получал от людей все, чего хотел — так что способность подчинять своей воле, обретенная после обращения, почти не изменила его жизнь. — Как ты заговорил... — Хван ухмыльнулся, выглядя, как сытый кот. Ангел Ян Чонин предлагал какую-то авантюру, и Хенджин в любом случае был бы готов его поддержать, но для начала ему хотелось подразниться. — То, что ты сказал, звучало довольно горделиво, а гордыня — это грех, amore mio. — Что-то не припомню момента, когда ты решил стать праведником. Хочешь, чтобы тебя канонизировали после смерти? Вампиры наконец встретились глазами, когда Чонин повернул голову, оторвавшись от разглядывания неба. — Смотря какой из смертей. После первой мне определенно не грозил статус святого, но пока что у меня еще есть шансы. Чонин рассмеялся: — О, определенно. Если бы ты действительно стал святым, я бы возвел храм в твою честь. — Главное, чтобы на фресках внутри у меня не было бороды, — Хенджин улыбнулся. — И чтобы художник хоть немного постарался передать мою красоту. — Он взмахнул волосами, и Чонин подумал, что его возлюбленный похож на строптивого жеребца, размахивающего гривой в жаркий день, чтобы хоть на мгновение ощутить прохладу. — Думаю, тебе стоит самому этим заняться. — Обязательно! Так я точно буду доволен, — Хван кивнул, — но сначала тебе придется построить храм в мою честь. Они замолчали, устало наслаждаясь первым спокойным днем за долгое время. Чонин лежал на боку, разглядывая красивые черты лица Хенджина, прикрывшего глаза. Он выглядел таким умиротворенным, что Ян подумал, что был бы счастлив, если бы единственным занятием во всей его долгой жизни было разглядывание невозможно идеального лица напротив. — Так чего ты там хотел? — спросил спустя какое-то время Хенджин. — Кого мне там нужно очаровать? Чонин резко дернулся при первом звуке чужого голоса, словно был застигнут врасплох тем, что Хенджин не спит. Видел ли он, что его так бессовестно разглядывали? — Раз мы решили остаться здесь, — издалека начал Ян, — я подумал, что было бы неплохо полностью влиться в жизнь города. — К чему ты клонишь? — Как насчет того, чтобы ты заставил кое-кого принять меня в качестве сотрудника в банк Медичи? Хенджин серьезно задумался, пытаясь понять, насколько серьезен Чонин в своем желании. Они оба знали о том, что над этим родом нависла угроза, словно дамоклов меч. Хван был уверен, что его возлюбленный наверняка продумал все варианты, но сам не улавливал, почему он хотел поступить именно к ним на службу. — А почему не Пацци, например? — все-таки выразил свои сомнения Хван. — Я думал об этом, — Чонин нахмурился, — но они какие-то скользкие. Не думаю, что мне с ними по пути. Хенджин кивнул. Он видел однажды, как мастер в его мастерской разговаривал с Якопо, мужчиной в возрасте, высохшим от времени, но оставшимся довольно высоким. Хенджин был неплох в том, чтобы определять, какого качества человек перед ним, и он был уверен, что у этого Пацци кровь на вкус отдает гнилью и железом. — К тому же, мне не кажется, что проклятие прямо-таки дышит Медичи в спину. По крайней мере, пока живы Лоренцо и Джулиано. Хенджин мог бы возразить, зная буйный нрав младшего из братьев, но доверял оценке Чонина. Он всегда был удивительно хорош в том, чтобы ощущать тонкие хитросплетения политических игр, и это спасало их обоих не раз. — Когда войдешь в приближенный круг, не забывай о бедном художнике. — О, конечно. Чонин мягко растянул губы в своей красивой улыбке. Один ее вид до сих пор сковывал сердце Хенджина в тисках нежности и счастья. Хван чуть подался вперед, чтобы нагло сцеловать улыбку с чужих губ, что ему любезно позволили сделать. Солнце было еще высоко в небе, когда они легко спрыгнули с крыши и вернулись в свою скромную комнатку. Хенджин снова поцеловал возлюбленного. Он уложил их обоих на грубые простыни, не переставая покрывать поцелуями бледную прохладную кожу чониновой шеи. Хенджин мог думать только о том, как прекрасно бы смотрелся Ян на нежных льняных простынях во дворце, где ему было самое место.

***

У Хенджина купили первую картину. Возможно, использовать происхождение Хвана в рекламных целях было не лучшей идеей для его мастера, потому что оно привлекало больше внимания не столько ко всей мастерской, сколько персонально к Хенджину. Они, Хван и мастер, разругались в пух и прах, но в итоге пришли к тому, что Хенджин может брать отдельные заказы, но бóльшую часть прибыли обязан отдавать. Чонин был искренне удивлен тому факту, что после этой ссоры все остались живы (или, по крайней мере, в той же степени живы, что были до), когда возлюбленный рассказал ему о договоренности. Однако Хенджин все равно получил чуть больше денег, чем та сумма, на которую они обычно рассчитывали, так что было решено устроить свидание. Когда они вообще ходили последний раз на свидание? Лет тридцать назад? Точную дату Чонин определить не мог, да и не хотел, понимая, что до Флоренции им было немного не до того. Хенджин всегда был безумно романтичным, поэтому, когда Чонин обнаружил в их комнате букет белых цветов, он не удивился. Он удивился, когда подошел ближе и понял, что это розы. Белые розы. Волнением прострелило сердце, и Чонин поспешно сел, чуть не расплескав свиную кровь, которую налил в графин. Он умыкнул это все с кухни: сегодня как раз был день, когда старик привозил мясо, которое нужно было избавить от крови, чтобы засолить и подавать впоследствии с вином. Когда у тебя на кухне работает вампир, избавиться от крови в мясе становится гораздо проще. Сам Чонин говорил, что использует методы со своей родины, которые положено скрывать от других, и старик тактично удалялся с кухни, чтобы его чужеземный работник мог пошаманить над мясом. Чуть позднее Хенджин появился на пороге комнаты, лучась воодушевлением, с подносом фруктов в одной руке и двумя кубками в другой. Его лицо было озарено мягкой улыбкой, и Чонин почувствовал некоторое успокоение, но когда он заговорил, то его голос все равно звучал очень напряженно: — Кто-то умер? — Хенджин замер и вытаращился на Яна с выражением, полным непонимания, так что вампиру пришлось продолжить, — я про цветы. — А, — в этом «а» было столько разных эмоций, — ну, да. Мы оба, честно говоря. — Как-то поздно ты это заметил, — Чонин ощутимо расслабился, напряжения в его плечах чуть поубавилось. Хенджин хохотнул и притворил за собой дверь. Затем подошел к маленькому столику и уложил туда свою ношу. Некоторое время спустя он силой разжал чониновы пальцы, когда понял, что тот не планирует отмирать полностью, и поставил графин с кровью к остальной пище. — Тише ты, сломаешь ведь. Хенджин погладил возлюбленного по руке. — Я просто подумал, что это нам подходит, знаешь, — Хенджин сел рядом, привалившись к чужому боку, — у нас они всегда связаны со смертью и скорбью. — Он кивнул на цветы. — И я чувствую, что ты скорбишь, и я вместе с тобой. Я тоже скучаю по… — «Скорбеть по тем, кого больше нет с тобой рядом, — удел каждого бессмертного», — Чонин повторил слова их давнего знакомого, сказанные много лет назад. Ян помнил его лицо слишком хорошо. Помнил его привычки и вкусы. Например, когда Чан расстраивался, у него из носа шел дым. По правде говоря, когда он злился, дыма было еще больше. Драконы они такие. В голосе Чонина было столько горечи, что Хвану захотелось сжать его в объятиях изо всех сил. Но он не стал, понимая, что это будет лишь напоминанием о больших объятиях, которые умел дарить только Чан. — Да, я тебя понимаю. Но у меня есть ты, и этого мне достаточно, — Хенджин грустно улыбнулся, зная, о чем думает Чонин. Но в его голосе, полном нежности, все равно звучала надломленность. — Знаешь, я просто посмотрел на них и понял, что хочу их подарить тебе, эти цветы. Потому что да, они означают смерть и тоску, но здесь их не воспринимают как что-то грустное. Продавец сказал мне, что они символизируют признание в чистой любви, уважение. Ты ассоциируешься с этим, поэтому я подумал и… вот, — он неопределенно взмахнул рукой, указывая на букет. Чонин первый потянулся за поцелуем, и Хенджин ощутил, как все его тело охватывает трепет, потому что не так часто инициатором прикосновений становился не он сам. Когда их губы встретились, Хван почувствовал привкус крови на чужом языке, она была немного противной, но любимые губы компенсировали все неудобства. Хенджин закрыл глаза и полностью погрузился в то тепло, что разливалось по его телу и что всегда дарил ему Чонин. И только он. Хенджин почувствовал чужую руку в своих отросших волосах, Ян начал массировать кончиками пальцев кожу его головы, и он не смог сдержать утонувшего в поцелуе стона. Не совсем удобное положение вынудило их отстраниться друг от друга. Оба тяжело дышали — точнее, прогоняли воздух через легкие. — Нам надо выпить, — спустя пару мгновений заявил Хенджин, Чонин кивнул. Хван потянулся рукой под койку и выудил оттуда бутылку красного вина, не самого плохого — подарок одной из благородных дам, которую он написал. Та работа была особенно хороша, но еще лучше она была бы без уродливой подписи мастера в углу — периодически он говорил, что только его автограф придает картине ценность, а Хенджин смотрел в такие моменты на то, как пульсирует пульс на его толстой мясистой шее. От него разило болезнью, и Хенджин чувствовал, что более жестокой в сравнении со смертью, какую мог этому мужчине подарить вампир, будет смерть от подагры. Этой болезни высшего света, болезни напыщенных индюков, одним из которых был хозяин мастерской. Хенджин разлил вино по кубкам и туда же добавил свиной крови. Вампир очень надеялся, что все вместе не будет таким тошнотворно-противным, как по отдельности. — Знаешь, есть смысл в том, что ты сказал про розы, — наконец заговорил Чонин, — мы в новом месте, тут есть много новых смыслов и значений. Мы оба с ними соприкасаемся: ты в рисовании, а я в храме. Нас обоих тяготит прошлое, но мы же можем двигаться вперед, да? — Конечно, — Хенджин ласково улыбнулся и потрепал возлюбленного по щеке. — Я планирую начать здесь новую главу. Ну, знаешь, не думать о прошлом, стать прославленным художником, взять тебя своим натурщиком и купаться вместе в золоте и драгоценностях. — Только сказав последнюю фразу, он понял, о ком снова вспомнил, поэтому он поспешил переключить внимание: — Желательно нагими, конечно. — Звучит как отличный план. Как тост. Они чокнулись кубками, затем Чонин залез пальцем прямо в мутную жидкость и взболтал, чтобы кровь смешалась с вином. Когда Ян достал свой палец, он был окрашен в красный. Это так потрясающе контрастировало с его белоснежной кожей, что Хенджин, кажется, охнул. Он залип настолько, что не заметил, как чужая рука оказалась у его лица, а два пальца толкнулись в губы. Хван охотно их принял, отмирая, проходясь языком по костяшкам и слизывая мутно-красную жидкость с длинных, красивых пальцев. Чонин в это время отпил из бокала, его клыки удлинились, и он прошелся по ним языком, собирая кровавое вино со своих бледных губ. Хенджин позволил пальцам протолкнуться еще дальше, когда сам опустился к руке Яна, чтобы принять в себя как можно больше чужой плоти. Он почувствовал, что его собственные клыки удлинились, когда мазнул одним из них по чужим костяшкам. — Виноград такой вкусный! — Хенджин поднял глаза на чужое лицо. Чонин сидел на кровати и уплетал виноград, целая лоза была у него в руке, а несколько виноградин покоились за его щеками, забавно выпирая. Он улыбался открытой улыбкой, так что его клыки ничего не скрывало. — Ты издеваешься? — Хенджин выпустил из своего рта чужие пальцы, они были идеально чистыми. Он отлично постарался. — О, конечно же я издеваюсь. Я этого не скрываю, — он замолчал. — Ты говорил, что думаешь о будущем. Ты думаешь о своем наследии? — Что ты имеешь в виду? — Ты думал о том, что твои картины смогут увидеть в будущем? — он проглотил виноградины, так что его лицо вернулось к обычному состоянию, больше не выглядя настолько забавным. Хенджин уже скучал по чувству умиления, которое всегда вызывал набивающий рот Чонин. — Ну, то есть люди остаются в истории благодаря своим произведениям, но в истории можешь остаться и ты, и твои картины. — Ох, — на лице Хенджина отразилось понимание. — Это интересная мысль, я не размышлял об этом. Я думаю, что хотел бы этого. Знаешь, чтобы они жили отдельной от меня жизнью, чтобы ими вдохновлялись, а потом через какое-то время, — Хван внутренне исчеслял это «какое-то время» в столетиях, — они бы снова всплыли в моей жизни. — Я разыщу одну из них и подарю тебе на шестьсот шестьдесят шесть лет нашей любви. Надеюсь, они не сильно возрастут в цене, — Чонин захихикал, когда получил удар под дых локтем. — Вот ты тут обижаешь меня, а один молодой талантливый художник похвалил мои работы. Его зовут Сандро, мне кажется, он должен стать знаменитым. — Вы поладили? — Я думаю, да, — Хенджин кивнул, — не так, как вы с отцом Джованни, конечно. Близость Чонина с католическим священником все больше и больше напрягала Хенджина, но видимых причин для недовольства все не было — потому он молчал. — Кстати, ты сегодня плохой сын божий, — Чонин вытаращился на него. — Загибай пальцы. Во-первых, ты делишь ложе с мужчиной, но это ты и так знаешь. Во-вторых, ты не поблагодарил господа за то, что он даровал тебе эту пищу. В-третьих, упомянул число зверя. Что еще? Пьешь кровь, которую не освятили в церкви, хотя я все еще не понимаю, почему они называют кровью освященное вино и в чем смысл людям пить именно кровь своего бога?.. А еще он воскрес на третий день, что в принципе является примерным количеством дней, что человек проводит во время обращения между жизнью и смертью… — Эй, хватит, прекрати… — Чонин не любил проигрывать, а вопросы, которыми Хенджин задавался, были вполне резонными, но Ян был уверен, что если он закопается немного глубже в Писание, то обязательно сможет ответить на все вопросы парня (и на все свои вопросы тоже). — Еще ты целовался с мужчиной, — это сказано было с ухмылкой, — но это не такой большой грех, потому что Иисус сам целовался с мужчинами… — Что ты имеешь в виду? — Ну а как же? А поцелуй с Иудой? И Хенджин снова поцеловал Чонина. Его губы были сладкие от винограда, а во рту все еще сохранился привкус кислой крови. Это было умопомрачительно. В тот момент Хенджина переклинило от мысли, что если бы Чонина он изобразил в образе Христа, то себя в образе Иуды. Он все возвращался к мыслям о том, что обязательно должен будет написать своего возлюбленного на кресте, пожертвовавшего собой ради большой цели. Их рты, сплетенные в поцелуе, были влажными от слюны. Хенджин хищно улыбнулся, когда почувствовал под рубахой чужие холодные пальцы. За первую картину, подписанную инициалами H. H., они так и не выпили.

***

Чонин постепенно открывал для себя все больше и больше нового. Это Хенджин проводил дни в мастерской, склонившись над очередным полотном. Ян же имел больше личного свободного времени (не отягощенный постоянным желанием творить), больше знакомств в высшем обществе, представителям которого ему стоило соответствовать, и чуть больше интереса к образованию. Так что неудивительно, что его так увлекли литературные труды прошлых веков, совсем нет. Когда Чонин впервые оказался в библиотеке Медичи, у него перехватило дыхание — он ничего не мог с собой поделать. Он жадно втянул носом пыльный воздух слабо освещенной комнаты. Это напомнило о книжной лавке, приятных беседой со старушкой, которая постоянно подкалывала вампиров. Запах книг теперь всегда переносил мысли Чонина в те времена, когда он работал в таверне, и они с Хенджином жили в каморке над ней. Тот милый старик однажды слег с простудой и вскоре умер от осложнений. А может, это была старость. Чонин, скорее всего, никогда не узнает (ни причину смерти старика, ни старость). Что сейчас находилось на месте таверны, вампиры не знали. Вслед за гробом с телом старика они покинули тот дом и больше не возвращались, обходя ту улицу стороной. Чонин каждый раз молился за упокой старика, даже не будучи уверенным в том, что имеет право на это. Просто он помнил, как дряхлая старческая рука сжимала его собственную, когда старик просил помолиться за его упокой осипшим от болезни голосом. Как бы вампиры ни старались не привязываться к людям, как ни пытались игнорировать все чувства к кому-то кроме друг друга, они не справлялись. Раз за разом они сближались с кем-то, и потом это разбивало их сердца. Отгоревав по приютившему их, двух никому не нужных чужаков, во Флоренции, они двинулись дальше. Для Хенджина и Чонина нашлось место в помещениях для слуг во дворце Медичи. Комната не была больше, чем та, в которой они жили последние годы, но зато в ней не было скошенного потолка, и Хенджину не приходилось постоянно наклоняться. Чонина радовало то, что ему теперь не так далеко было добираться до работы. Хенджину нравилось, что он теперь жил под одной крышей с Сандро. О, а еще Хенджину нравилось, что Лоренцо Медичи, большой охотник поддержать начинающих художников, запомнил его имя. Изменения в жизни принесли не только большее количество заказов Хенджину. Было еще кое-что. Чонин периодически действительно становился занудой. Он познакомился с древнегреческой литературой, пока Хенджин в мастерской переосмыслял античные сюжеты в своих картинах, умудрился выкроить время на чтение Данте и даже стал считать себя убежденным гуманистом. Хван искренне не понимал, как это все сочеталось в его голове с верой в бога, но потом он смотрел на представителей высшего света, таких, как Лоренцо, и видел в их умах точно такое же смешение религиозных и философских концепций. Поэтому он просто тяжело вздыхал, когда его, уставшего, простоявшего несколько часов на ногах в одном неудобном положении, начинали грузить новыми открытиями. Не то чтобы он был против, просто поздним вечером были более приятные способы, которыми можно было занять рот Чонина. Например, своими губами. Обычно они занимались сексом долго. Возможно, это было из-за вампирской выносливости. Чонин был уверен в том, что большинство людей не смогли бы так долго скакать на чужом члене, как это делал Хенджин. Работая своими красивыми бедрами и выгибаясь так, что его лебединая шея казалась еще длиннее. Он всегда был таким громким, никогда не мог сдержать стонов. В такие моменты Чонину нравилось отдавать контроль, позволяя парню, упиравшемуся в его крепкую грудь руками, подниматься и опускаться на себе. А возможно, залогом долгого секса была вампирская регенерация. Благодаря этому период между оргазмом и новым возбуждением сокращался, иногда становясь едва заметным, если они залезали друг другу в штаны сразу после того, как выпьют свежей крови. В эти моменты Хенджин предпочитал сначала кончить от длинных музыкальных пальцев в себе, потом от толстого члена, и если настрой сохранялся, то он был не против в самом конце получить минет. Или, возможно, они занимались любовью долго, потому что оба были ценителями прелюдий. Их секс очень редко был лишь возможностью сбросить физическое напряжение, почти никогда — агрессию, потому что оба умели сублимировать ее в творчество. Хенджину нравилось выцеловывать идеальное тело своего возлюбленного. Он любил каждую его часть, каждый шрам, оставшийся с тех времен, когда тот еще был человеком. Он любил то, как перекатывались литые мышцы на плечах Чонина, когда он пытался увернуться от губ и языка, исследующих его эрогенную зону — шею. Любил, как он закусывал свою губу и закатывал глаза, когда кончал на хвановом члене, пока вся его шея была мокрой от слюны, а сбоку на шее виднелись укусы с маленькими подтеками крови от слишком увлекшегося Хенджина. Чонин любил, когда его любили. Хенджин любил, когда его сначала трахали и только потом любили. Нет, далеко не каждый их сексуальный опыт превращался в марафон. Были и такие дни, как сегодня. Когда Хенджин очень устал, а Чонин решил зачем-то поделиться с ним своим мнением о поэме Лоренцо. И в любой другой момент он бы выслушал своего возлюбленного, даже если ему и было бы не очень интересно. Ему всегда было достаточно журчащих переливов голоса Чонина, чтобы быть самым преданным его слушателем. Но сегодня буквально все валилось у Хвана из рук. Он никак не мог уловить игру света, которую хотел изобразить в волосах женской фигуры, которую написал, и это его чертовски злило. Хлеб, который он купил на рынке, оказался твердым, так что ему пришлось смотреть, как Сандро буквально давится им. Так еще и Чонин вместо того, чтобы целовать его губы, разносил лирического героя Лоренцо. Хенджин долго слушал, пытаясь уловить ход мыслей возлюбленного, но у него не получалось, потому что он не был знаком с первоисточником. — Помолчи, а, — наконец не выдержал Хенджин. Пока он сидел на кровати, Чонин стоял у шкафа, постепенно снимая с себя одежду и аккуратно укладывая ее в шкаф. Когда Хван заговорил с ним, кажется, впервые за этот день, вампир замер на месте с расстегнутой рубахой, стянутой с одного плеча. — И иди сюда. Хенджин пододвинулся к стене, освобождая место у себя между ног. До этого его прикрывала простыня, так что Чонин не был уверен в том, сколько обнаженной кожи скрывалось под ней. Оказалось, что одежда в принципе отсутствовала. Ни один из них не был таким уж большим любителем оголиться, но сейчас на улице стояло знойное лето, как тогда, когда Чонин только решил устроиться в банк. — И что ты мне можешь предложить? — игриво спросил Ян, просто сбросив рубашку на пол, будто и не складывал до этого вещи ровной стопкой. — Ммм, дай подумать… — промычал Хенджин, поманив возлюбленного к себе рукой. — Я всегда за все, что ты можешь предложить, но я чертовски устал. Он развел колени еще шире, явно приглашая Чонина занять место между них. Тот одним движением скинул с себя штаны вместе с исподним и забрался на кровать. Ощущать приятный холод тела возлюбленного в этот жаркий безветренный день было так приятно, что Чонину казалось, что примерно так себя ощущают люди в пустыне, спустя долгое время набредшие на оазис. Язык закололо от желания лизнуть кожу Хенджина в районе ключиц. — Какой уровень усталости? — он воплотил свое желание: одним широким движением проведя по хвановой шее языком. — Если хочешь, я могу сам тебя растянуть и потом сделать всю работу тоже. — Хенджин откуда-то сверху покачал головой. — Могу вылизать тебя или отсосать. Чего ты хочешь? Хенджину всегда так нравилось, что возлюбленный делал акцент на его желания тогда, когда он в этом действительно нуждался. Чонин поднял глаза, внимательно следя за выражением чужого лица снизу вверх. На красивом лице отразился мыслительный процесс, словно Хенджин чуть ли не математически сопоставлял степень своей усталости с тем видом близости, которым они сейчас займутся. — В следующий раз обязательно. И можно все сразу и в любом порядке, — заверил Хенджин. — Но как насчет старой доброй дрочки? Чонин просто кивнул и окончательно стянул с Хвана простыню, служившую им одеялом в эту жару. Ян понимал чужое желание: действительно бывают такие дни, когда хочется просто получить разрядку, чтобы сон был действительно крепким. Видимо, сегодня у Хенджина был именно такой день. — Хочешь сесть ко мне на колени? Последовал кивок, и они поменялись местами. Хван забрался на чужие колени. Ни один из них еще не был возбужден, но Хенджин чувствовал острое желание достичь кульминации и уснуть в крепких объятиях Чонина. Хотелось нежности и почувствовать себя любимым. — Поцелуй меня, пожалуйста, — мягко попросил Хенджин. И только в этот момент Чонин словно отмер. До этого он не предпринимал никаких действий, просто любуясь вампиром, умостившимся на его коленях. Сегодня он планировал просто исполнять все прихоти Хенджина (как будто не делал этого почти всегда). Чонин потянул парня на себя, ухватившись за его бедра и сильно сжав их в ладонях, чтобы их губы наконец встретились — впервые за день. Вот что в действительности было оазисом для томимого жаждой — поцелуй Хван Хенджина. Вероятно, это работало только в том случае, если этим жаждущим был Ян Чонин. Возможно, потому что именно он был самым большим ценителем таких поцелуев. А может, потому что никого другого Хенджин не целовал бы с таким желанием. Никогда. Сначала их поцелуй был нежным, легким. Они едва касались губами, но потом Хенджин положил руки на широкие плечи возлюбленного, подтягивая его к себе так, чтобы почти что соприкоснуться грудью с ним. Близость контакта кожи о кожу, мягкие движения нежных губ — этого было достаточно, чтобы сорвать все тормоза. Как будто коснувшись своими губами чониновых, Хван обрел второе дыхание. Или это действительно было так? Возбуждение искрило в воздухе. Поцелуи становились все более влажными, и Чонин явно чувствовал, как его контроль, скрывающий его сущность, постепенно ослабевает. Пока язык Хенджина блуждал у него во рту, он чувствовал, как зачесались десны от желания выпустить клыки. Они оторвались друг от друга, когда каждый из них почувствовал, как спазм возбуждения не только разливается по телу от паха и дальше, но и горит невозможным жаром. — Скажи мне что-нибудь, — попросил Хенджин, проходясь поцелуями по шее возлюбленного, где когда-то давно горячо пульсировала кровь. Он ощутил вылезшие клыки, что продрали пухлую нижнюю губу. В воздухе разлился пряный запах крови, и Чонин резко оторвал Хвана от своей шеи, чтобы слизнуть выступившую капельку крови. Он застонал с особым наслаждением. — Ты такой вкусный, — сказал Чонин, словно в подтверждение своих слов облизывая собственные губы пронырливым языком. О господи, как же Хенджин любил этот язык: и на себе, и в себе. Чонин наконец коснулся члена Хенджина рукой, той, на которой не было крупного кольца, и растянул губы в улыбке. У него во рту отчетливо мелькнули клыки. Он выглядел так привлекательно, когда проводил языком по ним, что Хван не мог не застонать. Он почувствовал, как его член в чужой руке дернулся. Это заставило Чонина улыбаться еще более плотоядно. Он был хищником, и забывать об этом Хенджину не следовало никогда. Особенно, не в те моменты, когда у возлюбленного в руке был его член. — Я люблю тебя. — Ян Чонин был именно тем человеком, который признается в любви редко, но метко. Например, с хвановым членом у себя в руке. Если бы сердце Хенджина билось, оно бы обязательно забилось быстрее. Он поспешил спрятать лицо в изгибе чужой шеи вновь. Он не чувствовал стыда или неловкости, он чувствовал трепет и такое тепло в груди, что жара Флоренции никогда не могла бы сравниться по температуре с этим пожаром. Как же редко Чонин говорил эти три слова. Последний раз был примерно пять месяцев назад, когда Хенджин, несмотря на занятость крупным заказом, пришел на одну из городских площадей, чтобы услышать, как хор, с которым занимался Ян, выступал в честь какого-то религиозного праздника, который не был ни Пасхой, ни Рождеством (единственные службы, на которые Хван всегда соглашался ходить). Чонин чуть сжал его член в руке, после чего на секунду отпустил, чтобы снова накрыть его ладонью и большим пальцем провести прямо по головке, растирая предсемя. — Ты такой красивый, посмотри на меня. Хенджин застонал. Ему постоянно говорили, какой он красивый, всю его долгую жизнь. Но от Чонина слышать эти слова всегда было чем-то иным. Качественно на другом уровне, недоступном остальным. Вероятно, потому что они видели только привлекательную внешность, в то время как Чонин — видел его насквозь. Рука на члене двигалась в идеальном темпе. — В тебе красиво все, — Чонин специально растер естественную смазку по члену, чтобы через мгновение прижаться к нему собственным, уже долгое время требовавшим внимания. — Я люблю в тебе все… Когда Ян говорил последнее слово, его прервал стон. Хенджин посмотрел вниз, туда, где они прижимались друг к другу. Его бедра поверх бедер Чонина, поджавшийся в напряжении живот, на котором четко вырисовывались мышцы пресса. Их члены в его широкой ладони с невозможными длинными пальцами, которые Хван так любил. Только сейчас Хенджин ощутил, что все это время он сам толкался в чужой кулак. Теперь Чонин толкался в ответ, создавая еще более приятное трение. Хван потянулся своей рукой и поместил ее поверх средоточения их возбуждений, накрывая ладонью члены так, чтобы они терлись о нее при каждом движении. — У тебя красивые талантливые руки… Одна из них все еще оставалась на плече Чонина, и Хенджин, не сдерживаясь, сжал пальцы. Не будь Ян вампиром, сейчас бы наверняка послышался бы треск костей, но вместо этого парень только издал болезненный вздох и впился зубами в нежную шею, пряча клыки. — Я люблю твои губы… Их губы встретились. Хван застонал в поцелуй, предвкушая скорую разрядку. Мышцы его таза сжались, когда он толкнулся пару раз особенно резко и обильно кончил, покрывая спермой свою ладонь и член Чонина. Ян застонал своим приятным певческим голосом. Хенджин откинулся на руки. Выражение расслабленности растеклось по его лицу, когда он лениво смотрел из-под тяжелых век на то, как Чонин доводит себя до разрядки. Тому не потребовалось много времени, меньше десятка движений, и он излился себе в руку. Потянувшись за откинутой простыней, Хенджин обтер о нее руку, а потом подтолкнул ее парню напротив. — Все равно сейчас слишком жарко, чтобы спать под ней, — пожал плечами Хван. Он растянулся на кровати, даже не думая о том, чтобы одеться. Вскоре Чонин улегся подле него, перекинув свою руку через его торс. Ян поцеловал возлюбленного сначала в уголок губ, а затем в нос, который тут же захотелось почесать. — Ты слишком быстро кончил, — Хенджин вскинул брови в насмешке, — я не успел дойти до той части, где говорю, как люблю твой член и твою тетушку. Ту, которая самая красивая женщина на свете. Чонина захотелось хорошенько стукнуть, но вместо этого Хенджин лишь прижался к нему еще ближе и сказал, уже проваливаясь в сон: — Я тоже тебя люблю.

***

У Хенджина появилась своя собственная мастерская. Конечно, она не принадлежала ему, находясь под протекторатом семьи Медичи, но это было его пространство. Его место, где никто не мог ему указывать. Где каждое полотно было создано им от начала и до конца. Его бывший мастер, ругавший своего талантливого ученика по поводу и без, был тяжело болен. Хван понял это сразу, как только почувствовал его запах. Они случайно столкнулись в Соборе на рождественской службе. И, вообще-то, Хенджин планировал пройти мимо, понадеявшись, что его не заметят, но не тут-то было: мастер подошел к нему, чтобы справиться о том, как у него дела. Чонин, в красках расписывающий то, как хороша стала жизнь Хенджина, стоило ему избавиться от дурного влияния мастерской, кажется, был очень убедителен, потому что то, как перекосило этого гнилого человека, было чем-то поистине удивительным. Хвану казалось, что он видел много выражений на его лице, но настолько злобное было впервые. Больше они не виделись. Дела шли в гору, он постепенно нарабатывал имя и полезные знакомства. Небольшая церковь, куда Чонин ходил несколько раз в неделю, сначала чтобы позаниматься с детьми пением, а теперь и обучать их грамоте и счету, сделала заказ у Хенджина. Он был чертовски взволнован этим фактом, потому что это был его первый заказ от католической церкви. Ближайшим другом Хвана, конечно, все еще оставался Чонин (и, он надеялся, что тот останется им навсегда, но не мог не тревожиться, памятуя о предсказаниях), во всем поддерживающий своего возлюбленного. Он по мере возможности рассказывал о талантливом художнике людям, с которыми знакомился по работе, кроме того, почти всегда соглашался позировать, лишь для виду ноя о том, что, вообще-то, у Хенджина было достаточно времени, чтобы запомнить, как выглядят все, абсолютно все части его тела. Но Хенджин действительно сошелся с одним художником — Сандро Боттичелли. И спустя более чем пять лет знакомства он больше не боялся называть флорентийца своим другом. Хван был рад, что он мог поговорить с кем-то, как творец с творцом. Сандро был чистым, чутким и понимающим. Порой он напоминал вампиру нежный цветок, который хотелось оберегать от всего, что могло бы ему навредить и разрушить этот ореол девственной невинности. — Ты так вздыхаешь по ней, — однажды сказал Хенджин, — а подойти боишься. Ну же, она тебя не укусит. Добавлять про то, что Сандро мог бы укусить ее муж, он не стал. Они стояли вместе на рыночной площади, хотя вышли просто прогуляться и размять затекшие от долгой работы ноги — сегодня они трудились в одном помещении. Конечно, теперь Хенджин понимал, почему они оказались так далеко от мастерской. Симонетта Веспуччи выбирала яблоки, пока тетка, сопровождающая ее везде, словно коршун, озиралась по сторонам, готовая кинуться и выцарапать глаза каждому, кто не так посмотрит на ее госпожу. — Да как я могу! — воскликнул Сандро громче, чем ему хотелось бы. Он сразу стушевался, так что продолжил почти шепотом. Если бы не вампирский слух, то Хенджин навернаяка не разобрал и половины слов. — Она идеал. Как я, понимаешь, я, могу к ней подойти? Хван вздохнул. Это был далеко не первый их разговор на тему, и у вампира никак не получалось убедить человека в том, что ему стоило бы быть чуть решительнее. У Хенджина никогда не было проблем с тем, чтобы приближаться к своему идеалу. Это его идеалу скорее приходилось от него бегать, когда юный Хван желал его видеть перед собой постоянно. Спрятаться от него было крайне сложно. — Как я могу к ней прикоснуться? Она — что-то божественное… Когда-то Хенджин был знаком с одним божеством. Да, стоит признать, этот кто-то был очень красивым, но вот характер его был прескверным. Интересно, была ли Симонетта такой же язвительной и любила ли она животных столь же сильно? Честно говоря, Хенджин никогда бы не назвал сеньору Веспуччи божественно красивой, пока на другой половине его кровати спал не кто иной, как Ян Чонин. Но о вкусах не спорят. Хван бы скорее поспорил о том, что к чему-то божественному стоит тянуться, стоит прикасаться, особенно, если это божественное тянется к тебе в ответ. «Разве христиане живут не ради того, чтобы прикасаться к божественному?» — хотел спросить вампир, но вовремя удержал язык за зубами, глядя на друга и мягко улыбаясь: — Ты еще скажи, что и смотреть на нее недостоин. Это было сказано скорее как шутка, призванная разрядить обстановку, но на лице Сандро отразилась такая гамма эмоций, что Хенджин мгновенно пожалел, что вообще открыл рот. Художник рядом с ним выглядел таким виноватым и потерянным одновременно. Вместе с тем взгляд Сандро лихорадочно бегал между прилавков в поисках девушки, которая уже растворилась в толпе. — Порой ты такой нежный цветок, — сказал Хенджин, вздохнув. Он с трудом удержал себя от того, чтобы закатить глаза — вечная привычка, от которой он никак не мог избавиться. Точно также у Чонина возникало желание поклониться: в знак благодарности ли, в жесте уважения? Реальной необходимости давно не было, но ладони сами собой сталкивались в районе груди, а спина сгибалась в поклоне. — В смысле? — Порой ты нежный, как цветок. Сандро рассмеялся, и Хенджин наконец узнал своего хорошего друга. Друга, который не был глупым мальчишкой, становящимся невозможно робким, стоило его идеалу красоты появиться в поле зрения. Хван не знал, какова была природа любви Боттичелли к Симонетте, потому что на привязанность романтическую это не походило. Это выглядело как чисто платоническое чувство. Если Сандро Боттичелли и был в кого-то влюблен, то в него, Хенджина. Чонин говорил, что чувства Сандро были очень заметны со стороны, но Хван только отмахивался. — Если кто-то из нас двоих и похож на цветок, то это ты, — заявил Сандро отсмеявшись. Они шагали по рынку, то ли в надежде снова наткнуться на Симонетту, то ли направляясь домой. Они проходили мимо мясной лавки, и Хенджин почувствовал, как у него во рту зачесались клыки. Он не кормился уже какое-то время, и, судя по всему, это стоило исправить как можно скорее. Пока что он был довольно далек от фазы «я хочу выпить всю кровь своего лучшего друга-человека», но обычно его голод воспламенялся резко. Он не был так хорош, как Чонин, в том, чтобы сдерживаться и не кидаться на первых попавшихся людей. Чтобы отвлечь себя, Хенджин снова вернулся к обсуждению цветов: — И почему это по-твоему я похож на цветок? — Потому что ты нарцисс, — просто ответил Боттичелли. Сейчас Сандро походил на нашкодившего ребенка больше, чем когда-либо. Он явно наслаждался возможностью подразнить друга после того, как тому пришлось наблюдать его робость. — Не каждый красивый… человек является нарциссом, — притворно насупился Хенджин. Кажется, Сандро хотел его уколоть, но на самом деле скорее сделал комплимент. — Этот цветок означает победу над смертью и возрождение. Легкая улыбка тронула его губы. Боттичелли явно не знал, что говорил, если судить по его лицу, но попал точно в цель. Победа над смертью и возрождение. Хенджин был вампиром дольше, чем Сандро жил. Хван не стал упоминать еще об одном значении нарциссов: счастье в романтической жизни. Это тоже идеально ему подходило, но вампир пока что не был готов делиться подробностями своей личной жизни. Если Сандро и догадывался, то ничего не говорил. — Что ж, — согласился Боттичелли, — тебе подходит. У всех ли растений есть свои значения? Хенджин кивнул. Мысленно он сделал себе пометку попросить Чонина поискать литературу на эту тему. Значения цветов действительно могли идеально отражать послание художника, и Хенджин иногда этим пользовался, вкладывая в руки людей на портретах букеты тех или иных цветов. Белые лилии в руках у Чонина на одном из последних набросков казались насмешкой. Что-что, но белые розы, которые когда-то давно Хенджин принес возлюбленному, определенно подходили Яну больше. — Это интересно, — заключил наконец Сандро, — спасибо, я обязательно узнаю об этом побольше. Хван снова кивнул. Они уже подходили к особняку Медичи. Хенджин замедлил шаг: нужно было сказать сейчас, чтобы не забыть потом. Он приобнял Боттичелли за плечи одной рукой, сразу ощутив мелкую дрожь, которая пробежала по телу того. Эти робость и нерешительность Хенджин находил очаровательными. — Дыши, — улыбнулся вампир, все еще чувствуя, как клыки чешутся. Вероятно, это отразилось на его лице, потому что Боттичелли с настроженностью взглянул на его лицо: — Что случилось? — Не бери в голову, — Хенджин все-таки умудрился усмирить свои клыки. — Если тебе не хватает смелости заговорить с ней, напиши ее. — Но я уже говорил, что не могу, — отозвался Боттичелли. Он чувствовал, как плечо под прикосновением холодных цепких пальцев его друга горело. Но Сандро ни за что не хотел бы, чтобы тот убрал руку. — Ну смотри, — Хенджин махнул свободной рукой в воздухе. — Твой долг как художника запечатлеть то прекрасное, что было создано богом. Например, Симонетту. Подумай об этом. Боттичелли сглотнул, кивая. В том, что говорил Хенджин, было довольно много смысла. — Я подумаю, — сказал Сандро. «Портрет молодой женщины», «Рождение Венеры», «Весна», «Венера и Марс». Если бы историки, исследующие эпоху раннего Ренессанса, спросили Хенджина о том, кто был моделью для многих картин Сандро Боттичелли, он бы сказал, что это действительно была Симонетта Веспуччи. Более того, вампир мог бы многое рассказать и о языке цветов, использованном художником. Но никто его не спрашивал. Хенджин мог рассказать и о тех полотнах, которые Боттичелли уничтожил во время религиозного периода своего творчества. Не мог вампир рассказать только о том, чего не знал. Например о том, что среди тех картин было несколько, изображавших божественно красивого юношу с пухлыми губами и нарциссами в нежных руках.

***

К сожалению, та ведьма, которая была очень мила с Чонином и Хенджином, поила их вкусными травяными отварами пару раз в месяц и рассказывала легенды, не дожила до того, как проклятие начало исполняться. Хван не знал, какой момент впоследствии историки бы назвали первым шагом, началом падения семьи Медичи. Но если бы спросили его — непосредственного свидетеля начала конца — он бы сказал, что это был день убийства Джулиано. Лоренцо в гневе был страшен как никогда. Конечно, он не дышал огнем, в отличие от одного знакомого вампиров, бывшего драконом, но город все равно утонул в пламени, только метафорическом — пламени хаоса. Беспорядки наполнили город, и Хенджин был очень рад тому факту, что они с Чонином могли спрятаться за прочными стенами дворца Медичи. В тот день, то воскресенье, двадцать шестое апреля, Хенджин нервничал. И Чонин заражался от него этим чувством. Напряжение между семьями Медичи и Пацци витало в воздухе, искрило, но никто из людей, казалось, не ощущал липкого чувства опасности, поджидающей за углом. Хван эту опасность ощущал очень ярко. Будь у него шерсть — она непременно встала бы дыбом от того, в каком напряжении он пребывал с утра. Лоренцо был довольно свободных взглядов, не так уж интересовался мнением Ватикана и по возможности поддерживал творцов вокруг себя. Так что все относились с некоторым снисхождением к связи двух юношей из какой-то далекой страны. Они переехали с этажа для слуг и обосновались в небольшой комнате, пользуясь расположением семьи и самого Лоренцо. Хвану чертовски нравились просторная постель и мягкие простыни. Когда Хенджин только проснулся и застал возлюбленного натягивающим рубашку на голое тело, он на секунду замер. Он не мог не залюбоваться: на бледной коже играло проглядывающее сквозь окно солнце. Чонин был прекрасно сложен, и Хван думал о нем не только как о своем любимом, но и как о натуре. Его рельефные мышцы явно прорисовывались под тонкой бледной кожей, и Хенджину казалось, что он походит на римскую статую. Но, стоит признать, было все же между ними одно различие, довольно существенное. — Куда ты собираешься? — Хенджин сонно потянулся на кровати, немного разочарованно разглядывая ладную фигуру возлюбленного, уже успевшего натянуть исподнее и штаны. — В Собор, — Чонин повернулся к нему, — думаю, тебе стоит тоже сходить. Все-таки сегодня Пасха. К тому же, будут петь мои ребята из хора. Хенджин бы с радостью сходил в храм с возлюбленным. В прошлую пасху они отстояли службу вместе, как и за год до этого. Он в принципе довольно часто посещал церковь, в основном, чтобы посмотреть на красивый профиль Чонина, с интересом наблюдающего за всем процессом, или послушать пение ребятишек, с которыми занимался Ян. — Не ходи, — Хван сел на кровати, обняв ноги. — Но почему? — Чонин замер посреди комнаты. — Я могу просто попросить тебя этого не делать? В ответ вампир покачал головой, складывая руки на груди. Он не был рассержен, скорее ощущал беспокойство, передававшееся ему от Хенджина. — Слушай, я понимаю, что для тебя это важно. Сандро тоже хотел, чтобы я пошел. Но я не чувствую, что это безопасно. Чонин аккуратно присел на край кровати. Он пробрался рукой под одеяло и потянул хенджинову ногу на себя, заставляя того разжать руки, до того обхватывавшие колени. Ступня высунулась из-под толщи ткани, и Ян принялся ее разминать, нежно проводя своей рукой и выше: через икру к бедру, поглаживая прохладную кожу. — Знаешь, бывают моменты, когда шестое чувство трубит, что тебе сегодня не следует выходить из дома? — Хван млел под чужими прикосновениями. — Я действительно хотел бы сходить и послушать твоих ребят, но я уверен, что сегодня такой день, когда лучше не выбираться дальше края кровати. Чонин продолжал в задумчивости разминать мышцы чужой ноги, наслаждаясь прохладной кожей и тихими постанываниями, которые вырывались изо рта его возлюбленного. — Пусть так, Собор сегодня все равно одно из самых безопасных мест. Никто не решится сделать что-то плохое в храме, к тому же, при таком большом скоплении людей. И, напоминаю, сегодня Пасха. — Вероятно, ты прав, но я был бы рад, если бы ты остался. Что-то может случиться по дороге туда или обратно. — Ян покачал головой, и Хенджин, зная, что тот захочет возразить, продолжил: — Я знаю, что есть не так много способов убить нас. Но попытка убийства вполне может привести к тому, что тебя раскроют. — В том, что ты говоришь, есть смысл, — согласился Чонин, и Хенджин почувствовал, что готов закатить глаза. Фраза Яна прозвучала как-то снисходительно. — Тогда у меня есть к тебе отличное предложение, — Хван поменял ноги в чужих руках, ощущая, что вторая его конечность как-то обделена вниманием. — Я вас слушаю, Хван Хенджин, — заговорщическим тоном произнес Ян, определенно потешаясь над возлюбленным. — Как насчет того, чтобы продолжить спать? Это звучит как отличная идея, потому Чонин забирается в кровать, довольно улыбаясь. Он устраивается на боку таким образом, чтобы Хенджин мог закинуть на него свою длинную ногу, что тот с огромной охотой и делает. Они проваливаются в блаженный сон, наслаждаясь близостью друг друга и легким весенним ветерком. За окном весна давно вошла в свои права. Будят их женские крики с первого этажа. Чонин, который завалился спать в одежде, пошел проверять, что происходит. Чего он не ожидал увидеть, так это явно напуганную Клариче Медичи, совершенно не понимающую, что делать с мародерами, проникшими во дворец. Или это были преспешники Пацци? Чонина почти не волновало то, кем они были, когда он переломал конечности по меньшей мере половине людей, ворвавшихся в особняк. Последние несколько лет он ощущал его своим домом. Имущество дворца почти не пострадало, жильцы — тоже, потому что заперлись в библиотеке. Нервная Клариче кусала губы, понимая, что, возможно, ее муж мертв. Она прижимала к себе детей, только лишь силой воли заставляя себя сдерживать подступающую истерику. — Сеньора, успокойтесь, пожалуйста, — раз за разом повторял Хенджин, смотря ей в глаза, внушая женщине это самое спокойствие, но раз за разом она довольно быстро возвращалась к своему прежнему состоянию. Хенджин не мог ее винить, боясь представить, что чувствовал бы на ее месте. А если бы Чонин все-таки отправился на службу? Скорее всего, Хван обязательно бы кинулся на его поиски, но это никак не могло гарантировать, что они быстро бы нашли друг друга в этом невозможном хаосе. Сандро, бывший тут же, проявлял полностью противоположную реакцию. Он сидел в углу и глядел на свои руки с таким выражением опустошения, что Хенджину было больно на него смотреть. Нет, даже страшно. Он не пытался подойти к Боттичелли, зная, что тому нужно немного личного пространства. Лоренцо, раненый, вернулся ближе к ночи. На нем не было лица, и он прорыдал несколько часов у жены на коленях. Стены дворца оказались недостаточно толстыми, чтобы утаить его слезы от вампирского слуха. Чонин действительно не хотел слышать, как этот сильный человек ломался здесь и сейчас, лишенный того, с кем он шел рука об руку всю свою жизнь. Раз за разом вампиру вспомнился тот разговор в книжной лавке, место которой давно заняла пекарня. В качестве напоминания о милой старушке осталась только Библия, лежащая среди одежды в сундуке, и засохшие травы, расположившиеся меж ее страниц. Чонин не мог не задаваться вопросом: как ощущается смерть брата? И как она отличается от расставания с любимым, которое Хенджину нагадали несколько лет назад. Если считать слова ведьмы о том, что род Медичи ждет падение, таким же предсказанием, то это значило, что ее слова имели свойство сбываться. Когда завывания из главной спальни дворца прекратились, а Лоренцо, очевидно, уснул, Хенджин сказал: — Я думаю, он проснется другим человеком. — Вопрос скорее в том, сколько человечности в нем останется. Хенджин кивнул. Его голова покоилась на грудной клетке Чонина. После пережитого чертовски хотелось касаться друг друга, ощущать, что все с ними хорошо — они все так же мертвы, как и раньше. — И все-таки я правильно сделал, когда не вложился в банк Пацци, — как-то горделиво заявил Хенджин. Чонин рассмеялся. И этот смех ощущался лучом мягкого весеннего солнца среди непроглядной тьмы прошедшего дня. Хван знал, последующие дни ничего хорошего не предвещали. Но Хенджин улыбнулся в ответ, любовно поглаживая твердые мышцы чужой груди.

***

У них действительно уже какое-то время нет проблем с деньгами. У Хенджина регулярно берут заказы, возможно, не такие крупные, как ему хотелось бы, но зато он выполняет их в большом количестве. Во-первых, потому что он может себе это позволить: собственная мастерская это просто замечательно, к тому же, когда ты вампир, можно забыть о такой вещи, как усталость. Во-вторых, у Хенджина было вдохновение. Потому что он был в своем любимом городе, своем любимом времени и со своим любимым нечеловеком, который каждый день дарил ему свою любовь. С расправы над Пацци и их подельниками прошло несколько лет. Семья Медичи процветала, что значило, что у Чонина была работа, а у Хенджина заказы. Все было настолько хорошо, что можно было на время забыть о проклятии семьи Медичи и предсказанном Хвану. Стабильное финансовое положение позволило спланировать поездку к морю. Чонин, родившийся в прибрежном городе, так скучал по нему последние несколько десятилетий, так что был очень рад предложению возлюбленного отправиться подальше от душной Флоренции. Теперь они сидели на берегу. Солнце давно спряталось за горизонтом, но луна была такой яркой, что для вампирского зрения почти не было разницы между днем и ночью. Шум волн казался чрезвычайно успокаивающим после ежедневной суматохи крупного города. Благодать. — Ты такой красивый, — сказал Хенджин, нарушив многочасовое молчание, комфортной пеленой разлившееся между ними. Они действительно устали — не друг от друга, а от того, чтобы шевелить хоть одной мышцей тела. Чонину даже моргать было лень, поэтому он предпочел закрыть глаза и прислушаться к шуму волн. — Спасибо. Хенджин и Чонин провели вместе достаточно много времени, чтобы первый приучил второго перестать стесняться комплиментов. Это была долгая работа, стоит признать. Раньше Чонин смущался, растягивая губы в открытой улыбке и сразу же пряча ее рукой, чтобы невольно выпущенные клыки не были замечены. В первые годы после обращения контролировать себя было так сложно. — Ты лучше смотри не на меня, а на небо, — посоветовал Чонин, хотя сам он держал глаза закрытыми уже довольно долго. — Звезды красивее. Хенджин хмыкнул. — Ты опять будешь говорить, что я банален, но сейчас самое время напомнить тебе, что я считаю тебя самым красивым человеком, которого я когда-либо видел. — Ты так говоришь, потому что больше не отражаешься в зеркалах! — Чонин наконец открыл глаза, чтобы взглянуть на своего возлюбленного. И все-таки, он совершенен. – Хотя это даже пошло тебе на пользу. — Ах так, — Хенджин перевернулся на грудь и подполз к Чонину, — тебе лишь бы про меня очередную гадость сказать. — Ммм, — промычал Ян, когда на него сверху навалилось тяжелое тело, а чужой нос ткнулся куда-то в район ключиц. — По крайней мере, ты тратишь меньше времени на то, чтобы крутиться перед зеркалом, пока выбираешь наряд. — Что правда, то правда, — прямо в чужую кожу усмехнулся Хван. — И еще, даже не отрицай, иногда ты был немного самовлюбленным. — Неправда! — запротестовал Хенджин. Привстав на локтях, он уперся ими в чужую грудь и приподнялся, всматриваясь в лицо возлюбленного. В черных зрачках отражалась целая вселенная. — Да ну, — Чонин хмыкнул, наслаждаясь возможностью подразниться. — О, если бы ты помнил, как ты выглядишь, то написал бы кучу автопортретов. — Во-первых, я помню, как я выгляжу! А во-вторых, если бы мне так уж надо было посмотреть на себя, я бы нашел лужу. Чонин расхохотался, и Хван почувствовал, как чужая грудь заходила ходуном под его руками. Он мог думать только о том, как любил эти моменты бессмысленных препирательств. Размышлять о пустяках, выдвигать теории — все это делало Хенджина по-настоящему счастливым. Просто смотреть на Чонина, дышать с ним одним воздухом и знать, что у него все хорошо, тоже было немаловажным, но такие вот препирательства ощущались очень человечными. Хенджин снова перевернулся на спину, на этот раз оказавшись головой на плече возлюбленного. Он смотрел на далекие мириады звезд, слушал шум моря и чувствовал, что рядом с ним находится любовь всей его жизни. В ту секунду обоих вампиров охватывало чувство умиротворения. Все было таким спокойным. Затишье перед бурей. Чонин думал о том, как сейчас могли бы обстоять дела на родине. Не сменилась ли правящая династия? Стоит ли все еще храм, где он провел свое детство? Смогут ли они с Хенджином туда когда-нибудь вернуться? — Как ты думаешь, Земля может иметь форму шара? — неожиданно прервал молчание Чонин. — Почему ты это спросил? — Хенджин сел, заинтересованно разглядывая развалившегося на песке Яна. — Я просто подумал, что, если бы она была круглая, мы бы могли выплыть отсюда, обогнуть планету с другой стороны и причалить к родным берегам. — Ну во-первых, никто не может тебе гарантировать, что ты не упадешь с края мира, — он запустил руку в песок, зачерпнул его, а после пропустил сквозь пальцы, словно имитируя то, что только что описал. — А во-вторых, наверняка плыть очень долго. Даже если Земля и круглая, там должны быть еще неизведанные земли. — И какими ты их представляешь? Эти земли. — Не знаю, — честно признался Хенджин. — Но я бы хотел, чтобы они были свободными. — Было бы неплохо. Каждый из них вернулся к своему прежнему занятию: Чонин разглядывал звезды, а Хенджин — Чонина. Он смотрел на его выделенный лунным светом профиль: линию носа, скул, челюсти. Взгляд лисьих глаз периодически скашивался в сторону Хенджина, так бессовестно разглядывающего другого вампира. Но не смотреть было невозможно. Каждый раз, когда Хван закрывал глаза, чтобы моргнуть, образ перед его глазами словно растворялся, так что ему хотелось как можно больше времени потратить на то, чтобы запомнить каждую черту лица возлюбленного. Несмотря на то что у него на это было все время мира, он не мог заставить себя отвести взгляд. — Хватит смотреть, — наконец не выдержал Ян, пряча смущенно лицо в ладонях. — А то дыру протрешь. — Ну зато она будет в форме сердца, — попытался оправдаться Хенджин, чтобы после добавить: — Просто ты очень красивый. Тонкие губы Чонина расплылись в мягкой улыбке. Он был так чертовски влюблен.

***

— Не шевелись, перестань, — пригрозил Хенджин из глубины комнаты. Ответом ему был стон раздражения и отчаяния. Этот звук ощущался удивительно громким для тишины мастерской. — Я стою здесь целую вечность, — надулся Чонин. Хенджин захихикал. — Как в Соборе стоять на службе часами, так тебе нормально, — не отрывая кисти от холста, Хван потянулся к палитре с краской свободной рукой рукой. — Или как слушать проповеди всяких дураков... Впрочем, не важно. Но как провести время со своим любимым, amore mio, так ты устаешь… — Я чувствую, ты хочешь вернуться к тому разговору… Тот самый разговор — вечная тема столкновения между Чонином и Хенджином в последнее время. Они и раньше много говорили о боге — когда Ян отстаивал право на веру людей в Господа, сам напрямую не выражая, что верит, но его поступки с каждым годом говорили все больше; и тогда Хенджин становился на позицию противоположную точке зрения Боба-Роберта, как он в шутку теперь называл возлюбленного. Теперь же все осложнилось тем, что один очень убедительный священник давал проповеди на городских площадях, порождая в толпе ненависть к роскоши, богачам и политике Ватикана. В основном Савонарола был проблемой скорее Лоренцо, Чонин не принимал никакого участия в политических играх внутри города, все еще занимаясь в банке Медичи исключительно финансами. Честно говоря, ему просто было не особо интересно лезть в дела людей, потому что он понимал, что рано или поздно Флоренцию придется покинуть, когда то, что они не стареют, станет слишком заметно. Пока что у них было еще несколько лет. И Хенджин хотел взять от них как можно больше. Написать, наконец, тот сюжет, о котором мечтал не меньше, чем последние пятнадцать лет. «Тот разговор», после того, как Савонарола оказался во Флоренции, и после того, как Чонин побывал на по меньшей мере дюжине его проповедей, заметно осложнился. — Нет, я определенно не хочу говорить о твоем новом увлечении. — Это не увлечение, — возразил Чонин несколько возмущенно. — А что тогда? — Так ты действительно не хочешь говорить об этом? — Чонин скрестил руки на груди, из-за чего Хенджин недовольно посмотрел на него, оторвавшись от полотна. — Нет. — Вот именно! — Чонин чувствовал свою победу. Несмотря на положение, в котором ему пришлось оказаться, у него все еще были рычаги давления на Хенджина. Как минимум, он мог бы развернуться и уйти. Или даже выпрыгнуть в окно, если бы традиционный выход был бы перекрыт. Всего три этажа, он даже не сломает ничего, скорее всего. — Ты должен сказать спасибо, — спустя некоторое время сказал он, — уже за то, что я согласился тебе позировать для твоего богохульства. В таком виде. Хенджин сглотнул. Да, уговорить Чонина позировать ему для такого сюжета было довольно трудным занятием. Он долго подготавливал почву, написав до этого уже много полотен, где Чонин выступал в роли анатомической натуры. — Спасибо. — Как мило с твоей стороны, я притворюсь, что не услышал скепсиса в твоем голосе, — Чонин вернул руки в то положения, в котором их хотел видеть Хенджин. — А что мне сказать? Может, упасть на колени и позволить тебе использовать мой рот? Замолчали. — Хм, — спустя какое-то время сказал Чонин. Кажется, предложение было достаточно интересным, чтобы напряжение, которое постепенно вскипало и подходило к точке кипения, схлынуло. — Я бы не отказался. — Еще бы, — Хенджин улыбнулся. — Но знаешь, — он снова немного помолчал, — я все еще не очень одобряю твои действия и идею, которую ты хочешь воплотить. Чонин думал, что Хенджин просто хочет воспользоваться его телом, пропорциями и внешностью, чтобы воплотить образ распятого Христа. Так поступало большинство художников. Но Хван не рассказал, какое значение для него самого имел сюжет, который он воплощал в картине. Кто был его личным богом и кому он действительно был готов поклоняться. — Господи, — Хенджин закатил глаза, — никогда бы не подумал, что ты так увлечешься кем-то, кроме меня. Даже у Лоренцо не получилось тебя очаровать. А он хотя бы симпатичный. — Во-первых, не упоминай Господа в суе. Во-вторых: о чем ты? — От того, что твой духовный наставник постоянно порицает искусство как концепцию и ругает художников за то, что они пишут святых с натуры, — Хван вздохнул, — ничего из этого не стало плохим. Как я уже говорил, я не планирую выставлять это полотно где-то, так что никто не подойдет к тебе и не спросит, не ты ли случайно Иисус Христос. Ирония в голосе Хенджина была такой явной, что ее, казалось, можно было ощутить физически. — Мы вроде как не хотели поднимать эту тему, но я чувствую, как тебе хочется высказаться. Так что давай. Хенджин помолчал. Было довольно много вещей, которые он мог бы сказать. Поначалу Чонин тоже скептически относился к Церкви, но в какой момент он действительно во все это погрузился настолько, что был знаком с Библией не хуже, а то и лучше, среднего священника, Хван понять не мог. Было ли это в ходе долгих бесед с отцом Джованни (который давно пошел на повышение и отправился в Ватикан, но из года в год исправно слал своему крестнику письма)? Или это пришло, когда он занимался с детьми в хоре? Или, может, когда отстоял свою первую рождественскую или пасхальную службу в Соборе? Хван предполагал, почему проведший детство в храме Чонин мог найти столько всего для себя в другой религии. Возможно, это было чем-то вроде компенсации? Хенджин хотел стать художником, и у него получилось, Ян все детство готовился стать монахом, но этого так и не случилось. Хенджин хотел уважать право на веру своего возлюбленного, сам по праздникам ходил с ним в церковь и молчал, когда Ян благодарил Бога за пищу, посланную им, даже когда это была кровь животного. Иногда Хвану казалось, что, если бы они пили кровь наиболее приятным способом — а именно напрямую из человека, вонзив клыки в мякоть шеи — Чонин бы определенно сначала прочитал молитву за упокой своей жертвы. Все это было бы даже забавно, если бы не накалилось с появлением Савонаролы в городе. — Я думаю, что твоя одержимость... — начал Хенджин. Чонин вскинул брови и заметно напрягся, явно намереваясь высказать свое несогласие. — Эй, не смей меня перебивать, ты сам мне предложил сказать, что я думаю. Чонин поджал губы, и Хенджин был действительно благодарен за то, что он наконец имеет возможность высказать все, что он думает. — Так вот, твоя одержимость. Во-первых, мне кажется, что это компенсация за то, что ты тогда не стал монахом. И если ты сейчас захочешь стать монахом, я тебя убью, потом воскрешу и снова убью. — Если тебя действительно интересует, собираюсь ли я уйти от тебя в монастырь, то нет. — Чонин опустил руки и сел на помост, на котором стоял до этого. Он предчувствовал долгий разговор, но как обычно не мог отказать себе в том, чтобы подразнить возлюбленного. — Пока что нет, но я еще посмотрю на твое поведение. Хенджин почувствовал, как его сердце заболело, когда его возлюбленный напомнил ему кое-кого из их прошлого. Его поза, манера держаться — в этом всегда проскальзывали повадки одного вредного бога удачи, но вот в моменты, когда Чонин одновременно дразнился и дулся, это становилось особенно заметным. — Ты сейчас так похож на Минхо-хена. — Ох, — Чонин буквально почувствовал, как по всему его телу сначала прокатилась нервная дрожь, а затем и липкий холод. О чем он сейчас не хотел говорить, так это об их прошлом. — Прости, — Хенджин в мгновение ока окзался рядом, приобнимая возлюбленного. Это было не лучшим решением, потому что теперь тот тоже был немного перепачкан в краске, но ни одного из них это особо не волновало. Они помолчали, пока голова Хенджина покоилась на чужом плече. — Так вот, — вернулся к теме разговора Хван, — я понимаю, почему тебе важно верить и не хочу тебя за это винить. Мы оба знаем, что боги существуют, — он грустно усмехнулся, — так что то, что христиане утверждают, что бог всего один, будто только они имеют право верить, довольно убого, не находишь? Конечно, Минхо мог бы быть демоном, ему бы очень пошло, но мы оба знаем, какой он добрый на самом деле, хоть и может показаться мрачным поначалу. — Просто не говори о нем, ладно? — Хорошо-хорошо, прости, — Хенджин погладил чужое плечо пальцами. Он слишком много раз за сегодня нарушил негласное правило не упоминать тех, кого они потеряли. — Ты видишь все эти несостыковки, как и то, как живут священники и Папы, и тебе все это не нравится. Что логично, в принципе. Поэтому, когда ты услышал, как человек в рясе воспроизводит твои мысли, ты не мог не увлечься им. Самое обидное, что ты нарушаешь заповедь «не сотвори себе кумира», пока слушаешь его с открытым ртом. На самом деле, он либо хочет власти, как все люди, либо пытается самоутвердиться и наслаждается тем, что у него есть слушатели. Просто подумай об этом. Они снова замолчали на какое-то время. Чонину было что обдумать, пока Хенджин предавался воспоминаниям о прошлом, хотя на самом деле ему стоило бы их отогнать. Но он просто жил, и образы тех, кого он потерял, раз за разом возвращались к нему. — Давай побыстрее закончим, — Чонин поднялся на ноги, — я хочу как можно быстрее перейти к той части, где я использую твой рот по назначению. Хенджин рассмеялся: — О, обязательно. Еще буквально час, а потом все, что захочешь, душа моя. Извини, если загрузил тебя. — Все хорошо, — голос прозвучал вполне уверенно. Чонин и правда устал стоять в одном положении, прерываясь только на дискуссии с возлюбленным. Стоило признать, что его действительно можно было понять. Хенджин был очень, нет, чересчур придирчив, когда дело касалось изображения своего Чонина. Тем более, что он наконец смог позволить себе взяться за идею, которую так долго хотел написать. Кроме того, сначала Чонину пришлось ждать, пока Хенджин намешает идеальный оттенок, подходящий тому, каким он хотел изобразить тон бледной вампирской кожи. Первое время наблюдать за тем, как Хван создает цвет, было безусловно интересно, но на третьей или четвертой попытке нервы Чонина начали сдавать. Он буквально чувствовал раздражение, переполнявшее Хенджина из-за того, что он никак не мог получить того, чего хотел. Хван хмурил свои густые брови, поджимал пухлые губы и выглядел, честно говоря, просто очаровательно. Чонин не так часто видел на его лице это выражение сосредоточенности, и оно напоминало ему о совсем юном Хенджине, который сводил брови к переносице, когда в очередной раз промахивался мимо мишени при стрельбе из лука. В те моменты неудач обычно все дело было в том, что хванова поза или положение рук были не самыми правильными, но тогда Чонин не смел заикнуться о чем-то таком, хотя и находил эту неловкость старшего забавной. Но даже те позы юного Хенджина, не позволявшие ему точно попасть в мишень при стрельбе из лука, не были настолько забавными, каким могло показаться нынешнее положение Чонина. Он снова стоял посреди мастерской Хвана на помосте, раскинув руки в стороны, чтобы создать из своего тела форму креста. Кроме того, он был полностью обнажен (честно говоря, не так уж его это волновало, потому что он даже спорить умудрялся в таком виде). На его пах и стройные ноги не было накинуто абсолютно ничего, несмотря на все то время, что он потратил на уговоры Хенджина. Вот что значило проиграть желание больше двадцати лет назад своему возлюбленному-вампиру с удивительно хорошей памятью. Даже на самом полотне, что Хван сейчас писал, естество Христа было прикрыто материей. Кажется, он просто хотел несколько часов пялиться на обнаженное тело своего возлюбленного (может, поэтому работа шла так медленно?). Те комментарии об ублажении Чонина ртом не были беспочвенными. Яна, несмотря на то, сколько времени он потратил на уговоры, вовсе не смущала нагота, пока ее лицезрел только Хенджин. Так что чисто теоретически Хван добился только одного из своих желаний: да, он получил голого Чонина, но поставить того в неловкое положение не удалось. Честно говоря, он усложнил жизнь только себе. И, конечно, Хенджин ублажил его ртом в тот раз. Дважды. Спасибо вампирской выносливости.

***

Напряжения в городе из-за Савонаролы и его последователей росло с каждым днем. Интерес Чонина к его идеям подостыл, когда его загрузили работой в банке. Кроме того, проповеди становились все более радикальными и все меньше походили на что-то действительно необходимое Флоренции или Ватикану. Но, казалось, только Ян Чонин отвернулся от проповедника, потому что Хенджин видел, как все больше и больше людей собирались на площадях, чтобы послушать Савонаролу. Самым грустным, пожалуй, было то, что одним из этих людей, последователей, стал Сандро. Дорогой, столь любимый Хенджином Сандро Боттичелли попал под влияние этого выскочки. Это почти полностью разрушило их отношения, потому что Сандро знал и о Чонине, и о том, что Хенджин далек от церкви. Прежний Боттичелли — когда-то собутыльник и близкий друг — мог позволить дружить себе с безбожником-мужеложцем. Он закрывал на это глаза с такой легкостью, что Хенджин был рад, что мог быть открыт с этим милым, искренним человеком. Полный трепетного страха перед богом, потерявший волю к жизни после смерти Симонетты, Сандро стал лишь тенью себя прежнего. То, каким религиозным стал Боттичелли, казалось чрезмерным не только Хенджину, но даже Лоренцо. Теперь Хван понимал, что небольшой интерес Чонина никогда не был одержимостью. Поменялись не только мысли Сандро, но и его работы. Теперь он писал исключительно религиозные сюжеты и, следуя заповедям своего кумира, отказался от ярких, живых цветов в своих полотнах. Он уже не был тем человеком, дружба с которым была частью счастья Хенджина. Он умел ценить прошлое — во многом именно воспоминания о тех мгновениях, когда у него все было хорошо и он был не один, помогали справляться с трудными моментами, до того, как они прибыли во Флоренцию, где на время смогли обрести дом. Но тепепь Хенджин не мог уважать своего друга ни как художника, ни как личность. И это было просто отвратительно. Сколько бы они ни разговаривали, сколько бы доводов ни приводил Хенджин, Боттичелли, казалось, был неспособен воспринимать хоть что-то, что хотя бы отдаленно напоминало здравый смысл. И, стоит признать, это довольно сильно ранило Хенджина. Он уже не раз испытывал потерю, но тогда этот некто пропадал из его жизни навсегда. Сандро же он встречал периодически — и смотреть на то, каким стал его бывший друг, было чертовски больно. Чонин шутливо предлагал зачаровать его, но Хенджину казалось, что это было бы нечестно по отношению к тому Сандро, которого он знал когда-то. Религиозное помешательство Боттичелли навсегда лишило Хенджина их дружбы. Он опустил руки, больше не пытался с ним заговорить. Он с грустью смотрел в спину художника, когда замечал его коренастую фигуру вдали. Хван вспоминал, как раньше они прогуливались по флорентийским улочкам вместе. Чонин говорил, что Сандро не хочет видеть Хенджина, потому что от одного взгляда на него вспоминает все свои грехи. — Я не понимаю, что ты имеешь в виду, — вампир складывал руки на груди, все также отказываясь признавать очевидное: Боттичелли был влюблен в него когда-то. И, смотря на него, он винил себя за те запретные чувства. Чонин не ревновал, во-первых, он знал Хенджина достаточно долго, чтобы понять, что он из тех, кто влюбляется однажды и на всю жизнь. Во-вторых, он понимал Сандро. Хван был прекрасен, словно ангел, так что Чонина не удивляло то, что художник мог влюбиться в хенджинову красоту. Ее было тяжело игнорировать, видя каждый день. — Мальчишка влюблен в тебя, — пожимал плечами Ян, — или был влюблен. Савонарола призывал отказаться от роскоши, жить смиренной жизнью. С каждым месяцем все большую поддержку его идеи находили не только среди простого люда, постепенно они проникали в сознание знати. Хенджин не брал заказы у Церкви, он не писал религиозные сюжеты, черпая вдохновение в мифологии античности. Подавляющей частью его заказчиков была флорентийская знать, желающая иметь свой портрет над камином в гостиной. Теперь же они начали стараться жить смиренной жизнью, отказывались от всей роскоши. Материальное положение Хенджина постепенно ухудшалось, это злило его. Он чувствовал, как его жизнь рушится. Та жизнь, к которой он так долго шел и которую так любил. Еще совсем недавно у него были заказы, друг, некоторая степень признания, любовь. Из всего, что составляло его счастье в этом городе, только одно осталось неизменным — Чонин был рядом. Он поддерживал, когда Хенджин чувствовал опустошение, потому что ему больше не хотелось творить. Флоренция, все это время дарившая Хвану вдохновение, словно померкла. Город действительно изменился. Больше не приезжали венецианские ярмарки, не проводились рыцарские турниры. Флоренция давно уже не была той, что раньше. Той, в которую Хенджин когда-то влюбился. Он ценил время, проведенное в этом городе, но не хотел понимать, что оно подходит к концу. Хенджин никак не мог взять себя в руки, чтобы поговорить об этом с Чонином. Как будто, стоит им заговорить об изменениях, произошедших в жизни Флоренции, и она навсегда потеряет свое очарование. Тогда Чонин сам поднимает эту тему. Они вылезли на крышу, чтобы подышать свежим воздухом. Чонин знал, что тут у Хенджина не будет возможности ни уйти от разговора, ни отвлечь его собой: место было не особо пригодно для этого. — Я скопил неплохую сумму денег, — сказал Ян, поглаживая длинные волосы возлюбленного, который расположился у него между ног, привалившись спиной к груди. — Ты только скажи — и мы уедем сразу же. — Зачем? — подал голос Хенджин. — А то ты не знаешь, — вампир вздохнул. Он не любил ругаться, но сегодня был готов до последнего убеждать своего возлюбленного в том, что им необходимо уехать, двинуться дальше. Не позволить этому тонущему в безумии городу утянуть их с собой. — Совсем скоро кто-то наверняка начнет задаваться вопросом о том, почему мы не стареем. Кроме того, то, что происходит в городе... Нам тут не место. — То есть ты предлагаешь нам как крысам сбежать с тонущего корабля? — Хенджин, — Чонин развернулся к нему так, чтобы видеть его лицо прямо перед своим. — Ты сам только что признал, что это тонущий корабль. Хван надулся. Нет-нет-нет. Он не хотел уезжать. — Не переворачивай мои слова, я всего лишь перефразировал твою мысль. — Я не хочу ругаться, правда. Но ты вынуждаешь меня... — в голосе Чонина зазвучало раздражение, еще не переходящее во что-то большее. Обычно Хенджин считал возлюбленного горячим в моменты, когда тот злился. Он неспециально напрягал плечи, распрямляя спину, чтобы выглядеть больше и, наверное, весомее. Сейчас же Хвану хотелось закатить глаза. Он отлично ощущал чужие эмоции, и желание подлить масла в огонь только росло в нем. Хотелось уколоть Чонина, чтобы он отвлекся, чтобы у него не получилось доказать, что уехать действительно необходимо. Чонин шумно вздохнул, прогоняя воздух через легкие, наслаждаясь свежим запахом ночи. Когда он заговорил, в голосе звучала лишь усталость: — Послушай, Хенджин, пожалуйста. Если мы уедем в другое место, ничего не изменится. Нам все равно придется скоро это сделать. Так почему не сейчас? Не хочу тебя ранить, но с работой у тебя сейчас туго, насколько мне известно. Ты же знаешь, что у меня отличная чуйка на всякого рода неприятности. Так вот, они уже на носу. Я думаю, что Саванарола — это часть расплаты Медичи. — О, как ты о нем заговорил, — не мог не подколоть Хенджин. Чутью Чонина действительно стоило доверять. Один раз их, вероятно, спасло чутье Хвана, но если бы второй вампир не чувствовал приближение опасности сам, то ни за что не пропустил бы пасхальную службу. — Понимаешь... — тихо начал Хенджин. Он отлично видел, как лицо напротив расплылось в грустной улыбке. — Я не хочу уезжать, потому что... Тут было так много хорошего. Я во второй раз в жизни могу сказать, что какое-то место — мой дом. И мы тут были счастливы... — Тебе кажется, что, стоит нам уехать, и мы больше не будем счастливы? — также тихо спросил Чонин. — Да... Думаю, да. — И что мы больше не найдем подходящее для нас место? Дом, — Хенджин медленно кивнул, не понимая, к чему клонит возлюбленный. Ему, честно говоря, просто хотелось уткнуться в чужую шею, обхватить себя руками и хорошенько поплакать. Можно в любом порядке. — Я не знаю, как для тебя, но для меня счастье и дом там, где ты. — Ммм? — Мне нравилась Флоренция, но она мне нравилась потому, что я был тут с тобой, понимаешь? И точно также я буду счастлив с тобой в другом месте. Если ты действительно не хочешь растерять остатки любви к этому городу, то тебе стоит запомнить его таким, каков он сейчас. Потому что дальше будет только хуже. Проигнорировав все те красивые слова, что сказал Чонин, но при этом, конечно же, испытывая еще бóльшую потребность в том, чтобы расплакаться, уткнувшись в грудь возлюбленного и вдыхая родной запах, Хенджин спросил: — Как ты это себе представляешь? Чонин пожевал губами в задумчивости, правильно подбирая слова. — Пока жив Лоренцо, все будет терпимо, но потом управление городом возьмет в свои руки эта секта. Савонарола постоянно бросает Лоренцо вызовы, но ему хватает ума и красноречия отвечать ему так, чтобы не терять народной поддержки. Сомневаюсь, что его отпрыск сможет так умело сидеть на нескольких стульях... — Ну-ну, amore mio, не грузи меня. — просьба Хенджина прозвучала немного отчаянно. Приближающиеся слезы ощущались где-то в горле. Он так устал. Так чертовски устал пытаться делать вид, что все хорошо, что ничего не изменилось. Чонин ни за что не осудил бы его за чувства, он бы поддержал — и он сделал это, — но Хвану так хотелось выглядеть сильным. Не в глазах возлюбленного, а в своих собственных. — Все будет хорошо, — уверенно сказал Чонин, и в этом голосе было столько силы и твердости, что Хенджину захотелось поверить. Его притянули в объятия, и он почувствовал такое облегчение от простого контакта кожи о кожу. Он любил Чонина, он так его любил.

***

Хенджин был тем, кто предложил остаться во Флоренции. Чонин был тем, кто предложил покинуть ее. И они оба знали, что это не было ошибкой. Благодаря тому, что Хван Хенджин и Ян Чонин покинули Флоренцию раньше, чем к власти в городе пришли религиозные фанатики, это позволило им сохранить образ города в своих сердцах светлым. Столица Тосканы стала тем местом, где Хенджин самозабвенно творил и где Чонин пережил нечто наподобие кризиса веры. Когда Хван бросил последний взгляд на стены города, их светлый камень показался ему таким незнакомым, словно он не прожил в этом месте более пятнадцати лет. «Вот что за расставание с любимым» — подумал он тогда. Конечно, расставание с любимым городом. Любимым местом. Домом. «Дом там — где Чонин» — напомнил себе вампир тот разговор на крыше, с которого прошло чуть меньше двух месяцев. Они все еще вместе, все еще рядом. Их лошади скачут по пыльному тракту, поравнявшись мордочками, пока ветер приятно треплет хенджиновы волосы и размазывает невольно выступившие на глазах слезы по щекам. Всегда рядом.