Ласточка

Ночь опустилась на Стамбул, укутав город бархатной тьмой, пронизанной серебряным светом луны. Босфор мерцал, отражая звёзды, словно бесчисленные драгоценные камни, рассыпанные по чёрному шёлку. С минаретов доносился призыв муэдзина к последней молитве — голос, плывущий над городом, напоминающий о бренности всего земного. Бали Бей стоял на балконе дворца Топкапы, опершись руками о холодные каменные перила. Ветер играл с полами его тёмного кафтана, трепал волосы, но он не замечал холода. Его взгляд был устремлён вдаль, туда, где вода встречалась с небом, где исчезали корабли и мечты. Он думал о ней. Всегда о ней. За спиной послышались лёгкие шаги. Бали Бей не обернулся — он знал, кто идёт. Айбиге Хатун, племянница Валиде, молодая девушка с зелёными глазами и тихой грацией, поднялась на балкон. Она остановилась в нескольких шагах, словно не решаясь нарушить его одиночество. — Бали Бей, — голос её был мягок, как шёпот ветра. — Вы здесь. — Здесь, — ответил он, не меняя позы. — Не спится. — Мне тоже, — она приблизилась, встала рядом, положив руки на перила. — Можно я постою с вами? — Как хотите. Они молчали, глядя на воду. Луна отражалась в Босфоре, дробилась на тысячи серебряных осколков, словно сама природа играла с ними в прятки. — Бали Бей, — сказала Айбиге после долгого молчания. — Ты всё ещё любишь её? Его руки, лежавшие на перилах, сжались. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинец. Айбиге смотрела на него, ожидая ответа. В её глазах было любопытство, но не только — в них теплилась надежда. Надежда на то, что однажды его сердце освободится. Что однажды он сможет посмотреть на неё иначе. — Почему вы спрашиваете? — спросил он тихо. — Потому что я вижу, — она повернулась к нему. — Ты грустишь. Всегда. Даже когда улыбаешься. — Это не грусть, — он покачал головой. — Это память. — Она умерла, Бали Бей. Ты должен жить дальше. — Я живу, — он посмотрел на неё. — Но не могу забыть. — Потому что любишь? — Потому что люблю, — кивнул он. — И никогда не полюбишь другую? Он молчал долго. Смотрел на луну, на воду, на звёзды. Ветер доносил запах моря, смешанный с ароматом увядающих роз из сада. — В моём сердце всегда была лишь одна девушка, — сказал он наконец. — Её зовут Ласточка. — Ласточка? — Айбиге удивилась. — Странное имя. — Это не имя, — он покачал головой. — Это прозвище. — Кто она? — Та, кто научила меня летать, — он повернулся к ней. — Иди спать, Айбиге. Утро вечера мудренее. Она кивнула, но не ушла. Стояла рядом, глядя на его профиль — острые скулы, прямой нос, сжатые губы. Он был красив той суровой красотой, что свойственна воинам, привыкшим смотреть в лицо смерти. — Я поняла, — сказала она наконец. — Что ты поняла? — Что ты никогда не будешь моим, — она улыбнулась — грустно, но светло. — И это нормально. — Ты не злишься? — Нет, — она покачала головой. — Нельзя заставить сердце любить. Нельзя заставить забыть. Так учил меня мой отец, да будет земля ему пухом. — Он был мудр. — Он был воином, как и ты, — она вздохнула. — И он говорил: «Верность — это не когда ты не смотришь на других, а когда ты помнишь, кому обещал». Ты верен своей памяти, Бали Бей. Я не могу требовать от тебя иного. Они снова замолчали. Где-то внизу, за стенами дворца, слышались голоса стражников, лай собак, ржание коней. Жизнь продолжалась. — Я надеюсь, что однажды ты найдёшь своё счастье, — сказала Айбиге. — Я уже нашёл, — он посмотрел на звёзды. — Но оно не со мной. — Тогда отпусти, — она взяла его за руку. — Отпусти и живи дальше. — Я пытаюсь, — он сжал её руку. — Но не получается. — Время лечит. — Не всегда, — ответил он. Айбиге хотела спросить ещё, но передумала. Она отпустила его руку, шагнула назад. — Спокойной ночи, Бали Бей. — Спокойной ночи, Айбиге Хатун. Она ушла. Её шаги затихли в коридоре, и Бали Бей остался один. Он смотрел на луну, на воду, на ночной Стамбул, и думал о том, как быстро летит время. Как многое изменилось. Как он изменился. И как неизменной оставалась его любовь. — Фериде, — прошептал он. — Моя ласточка. Ветер унёс его слова в ночь. Никто не услышал. Никто, кроме звёзд.

***

Накануне отъезда султанского войска в Венгрию дворец гудел, как растревоженный улей. Слуги сновали с сундуками и тюками, конюхи седлали коней, оружейники проверяли клинки. Сулейман, как и подобает великому падишаху, готовился к очередному завоеванию — империя расширяла свои границы, и ничто не могло остановить её. Ибрагим Паша, великий визирь, стоял во дворе, отдавая последние распоряжения. Его голос звучал твёрдо и уверенно, хотя внутри него самого бушевала буря. Он уезжал. Уезжал вновь, оставляя Фериде одну, в гареме, где интриги плелись гуще паутины. За день до отъезда Мустафа пришёл ко мне. Он вошёл неслышно, как тень, и сел на край тахты, опустив голову. Его руки сжимали пояс — жест, который я знала с детства: он нервничал. — Тётя, — сказал он тихо. — Я хочу с тобой поговорить. — Говори, — я села рядом. — Я еду в поход, — он поднял голову. — Вместе с отцом. — Я знаю, — я взяла его за руку. — Ты будешь хорошим воином. — А если я не вернусь? — его голос дрогнул. — Вернёшься, — твёрдо сказала я. — Откуда ты знаешь? — Чувствую, — я прижала руку к груди. — Здесь. — А моё сердце болит, — он покачал головой. — Оно болит, тётя. Я боюсь. — Чего? — Всего, — он сжал кулаки. — Боюсь, что убью. Боюсь, что убьют меня. Боюсь, что осрамлю отца. Боюсь, что не оправдаю надежд. — Ты — сын Сулеймана, — я сжала его руку. — Ты — шехзаде. Ты должен быть сильным. Ты изучал Коран, историю, искусство войны. Твой отец не взял бы тебя в поход, если бы не верил в тебя. — Я не чувствую себя сильным, — он опустил голову. — Я чувствую себя мальчишкой, который играет во взрослые игры. — Это нормально, — я погладила его по голове. — Все воины боялись перед первым боем. Даже твой отец. — Правда? — он поднял голову. — Правда, — я кивнула. — Он рассказывал мне. Когда он был в твоём возрасте, его сердце колотилось так сильно, что он боялся, что его услышат враги. — И что он делал? — Он молился, — ответила я. — И думал о доме. О матери. О братьях. О сёстрах. О тех, кто ждал его. Помни: ты не просто идёшь убивать. Ты идёшь защищать свою семью, свою империю, свою веру. — А ты? — спросил Мустафа. — Ты боялась когда-нибудь? — Каждый день, — честно сказала я. — Боялась за отца. Боялась за брата. Боялась за себя. Но я научилась не показывать страх. Это единственное, что женщина может сделать в нашем мире. — А сейчас? — Сейчас я боюсь за Ибрагима, — я вздохнула. — И за тебя. — За меня не надо, — он покачал головой. — Я справлюсь. — Знаю, — я улыбнулась. — Ты — мой племянник. Ты сильный. — Я — сын Махидевран, — он посмотрел на меня. — Она тоже боялась за меня. — Она гордится тобой, — я взяла его за руку. — Она просила передать, что любит тебя. — Ты видела её перед отъездом? — Видела, — я кивнула. — Она не может приехать во дворец, но она молится за тебя каждую ночь. — Я знаю, — он вытер слёзы. — Я тоже люблю её. — Она вернётся, — я сжала его руку. — Когда всё успокоится. — А когда успокоится? — Не знаю, — честно ответила я. — Но она вернётся. Он молчал долго. Потом поднял голову, и в его глазах зажглась решимость. — Тётя, — сказал он. — Пообещай мне кое-что. — Что? — Если я не вернусь… присмотри за моей матерью. Она будет одна. — Ты вернёшься, — твёрдо сказала я. — А если нет? — Тогда я сама отправлюсь в ад и приведу тебя обратно, — я улыбнулась. Он засмеялся — впервые за этот вечер. Смех был чистым, мальчишеским, как будто он снова стал ребёнком. — Ты странная, тётя. — Я — твоя тётя, — ответила я. — Это хуже. Он засмеялся снова, обнял меня. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я тоже, — я обняла его в ответ. — Возвращайся, Мустафа. — Постараюсь, — он встал. — Обещаю. Он ушёл. Я осталась одна, глядя на дверь, за которой исчез мой племянник. Он был ещё мальчишкой, но уже шёл на войну. Таким был мир, в котором мы жили — мир, где дети становились воинами, а женщины — вдовами, не успев стать сёстрами.

***

Утро было холодным, почти зимним, хотя календарь показывал начало осени. Небо затянули тяжёлые тучи, и казалось, что сама природа оплакивает предстоящую разлуку. Ветер играл с листьями, срывая их с деревьев, кружил в воздухе, устилал землю золотым ковром. Я стояла на балконе своего дворца, кутаясь в тёплую шаль, и смотрела, как внизу кипит приготовления к походу. Тысячи воинов, сотни повозок, десятки знамён — всё это казалось огромным, необъятным, как само время. Ибрагим был среди них — в доспехах, на вороном коне, с мечом на поясе. Он отдавал приказы, проверял списки, и его голос — твёрдый, уверенный — разносился по всему двору. — Госпожа, — Мелике подошла сзади, накинула мне на плечи ещё один платок. — Вы замёрзли. — Это не от холода, — ответила я, не оборачиваясь. — От чего же? — От страха, — я вздохнула. — Он уезжает, Мелике. А вдруг не вернётся? — Вернётся, — твёрдо сказала служанка. — Он же обещал. — Обещания — это только слова, — я покачала головой. — Ваши слова — не только слова, — Мелике сжала мою руку. — Вы держите обещания. И он держит. — Надеюсь, — прошептала я. Я спустилась вниз. Я подошла к Ибрагиму. Он уже был в доспехах, на вороном коне, с мечом на поясе. Его взгляд встретился с моим, и в нём я увидела всё — любовь, тревогу, надежду. — Ты готова? — спросил он. — Нет, — честно ответила я. — Но ты должен ехать. Империя ждёт. — Я вернусь, Фериде. — Знаю. — Я люблю тебя. — Я знаю. Он протянул руку. Я сжала её — крепко, как могла. — Береги себя, — прошептала я. — Постараюсь, — он улыбнулся. Я достала из-за пазухи синий шёлковый платок, расшитый золотыми нитями — моими руками, долгими вечерами, когда я ждала его возвращения. На платке была вышита буква «Ф» — первая буква моего имени, и тонкая ветвь ласточкиного гнезда. — Что это? — спросил он, хотя знал. — Мой платок, — ответила я, протягивая ему. — Я вышивала его ночами, когда не могла уснуть. Носи его под сердцем, Ибрагим. Пусть он согревает тебя в холодные ночи, напоминает, что дома тебя ждут. Он взял платок, поднёс к лицу, вдохнул запах — сушёной лаванды и розовых лепестков, которыми я пересыпала его в шкатулке. — Здесь пахнет тобой, — прошептал он. — Травами и свободой, — я улыбнулась. — Как в первый раз. — Я буду носить его всегда, — он спрятал платок под рубаху, у самого сердца. — Клянусь. — Тогда возвращайся, — я сжала его руку. — Чтобы я могла его забрать. — Забрать? — Когда придёт время, — я посмотрела ему в глаза. — Я хочу сжечь его в день твоего возвращения. Чтобы вместе с дымом ушли все печали и страхи. Он засмеялся — тихо, но искренне. — Ты странная, Фериде. — Я — твоя жена, — ответила я. — Это хуже. Он пришпорил коня и поехал. Караван тронулся — тысячи воинов, сотни повозок, десятки знамён. Сулейман — впереди, Ибрагим — за ним, Бали Бей — в последних рядах. Мустафа был уже на коне, в доспехах, с мечом на поясе, с гордо поднятой головой. Ему было четырнадцать — не мальчик, но ещё не мужчина. Его первая кампания. — Тётя! — крикнул он, проезжая мимо. — Мустафа! — крикнула я. Он улыбнулся — широко, по-мальчишески. Я заплакала, но не дала слезам пролиться. — Возвращайся! — крикнула я. — Вернусь! — ответил он. Караван тронулся. Я стояла у ворот и смотрела, как они исчезают за горизонтом. Пыль клубилась в воздухе, смешиваясь с туманом, и я шептала: — Вернитесь. Все. Пожалуйста.

***

После отъезда султана в гареме воцарилась тревожная тишина, которая, однако, длилась недолго. Валиде, воспользовавшись отсутствием сына, начала действовать. Её целью была Хюррем — ненавистная невестка, которая отняла у неё власть, внимание сына и покой. Всё началось с малого: Валиде объявила, что повышает содержание только тем наложницам, которые не служат Хюррем. Девушки обрадовались, те же, кто был на стороне хасеки, возмутились. Но их голоса заглушали другие — те, кто видел в Хюррем угрозу. — Это несправедливо! — кричали сторонницы Хюррем. — Я — Валиде, — холодно ответила мать. — Я решаю, что справедливо, а что нет. Хюррем узнала об этом вечером. Она пришла ко мне в покои, бледная, но сдержанная. — Она хочет настроить гарем против меня, — сказала она. — Что ты будешь делать? — спросила я. — Компенсировать разницу, — ответила Хюррем. — Я выплачу им из своих денег. — Это опасно. Если Валиде узнает… — Я знаю, — перебила она. — Но я не могу позволить ей победить. Она выплатила. Но деньги украли — исчезли из сундука, где хранились сбережения хасеки. Хюррем вызвала казначея, но тот лишь развёл руками. — Кто? — спросила Хюррем. — Не знаю, госпожа, — ответил тот. — Они исчезли. — Это она, — прошептала она. — Валиде. — Доказательств нет, — я покачала головой. — И не будет, — Хюррем сжала кулаки. — Она умна. — Что ты будешь делать? — Ждать, — ответила она. — Она ошибётся. Все ошибаются. Но Валиде не ошиблась. Её план был хитрее. Через несколько дней в гареме распространился слух, что Хюррем — колдунья, что она прокляла фаворитку Мустафы, что она отравила Айше-хатун, что она убивает всех, кто мешает ей. Слухи разносились быстрее ветра. Наложницы шептались в коридорах, евнухи переглядывались, стража стояла молча. Я пыталась остановить волну, но была бессильна. Валиде и Махидевран действовали заодно, их голоса звучали в унисон. А потом случилось самое страшное. Я шла по коридору, когда услышала крик. Пронзительный, полный ужаса — голос Хюррем. — Помогите! — кричала она. — Помогите! Я побежала. За мной — Мелике. Мы ворвались в покои хасеки. Там было несколько наложниц — с факелами, с кинжалами, с ненавистью в глазах. Хюррем стояла у стены, прижавшись к ней спиной. Её лицо было белым, глаза — расширенными. — Что вы делаете? — закричала я. — Она должна умереть! — крикнула одна из наложниц. — Она прокляла нас! Она колдунья! — Это ложь! — крикнула я. — Она не убивала! — Она сожгла фаворитку Мустафы! — Она не делала этого! — Молчи! — закричала другая наложница. — Ты — её подруга! Ты тоже виновата! Они бросились на Хюррем. Я схватила первую наложницу за руку, пытаясь оттащить. Она ударила меня локтем в лицо — кровь хлынула из носа. — Фериде! — крикнула Хюррем. — Уходи! — Нет! — крикнула я. Наложницы повалили Хюррем на пол. Одна из них поднесла факел к её лицу. — Нет! — закричала я. Огонь коснулся кожи. Хюррем закричала — крик разнёсся по всему дворцу, пронзительный, как удар кинжала. Я смотрела на её лицо — обожжённое, красное, дымящееся — и не верила своим глазам. — Что вы наделали? — закричала я. — Что вы наделали? — Она заслужила, — усмехнулась наложница. Наложницы выбежали, оставив нас одних. Я упала на колени рядом с Хюррем, её лицо было обезображено — кожа почернела, волосы обгорели, глаза закрыты. — Хюррем! — крикнула я. Она не отвечала. Без сознания. Без голоса. Без надежды. Я позвала лекаря. Он пришёл через несколько минут, осмотрел рану. — Рана серьёзная, — сказал он. — Могут остаться шрамы. — Лечите, — приказала я. — Сделайте всё, что можете. Он начал обрабатывать рану. Я сидела рядом, держала Хюррем за руку, и молилась. — Не умирай, — шептала я. — Пожалуйста, не умирай. Она не умирала. Но и не просыпалась. Трое суток я не спала, сидела рядом, держала её за руку, молилась. На четвёртый день она открыла глаза. Её взгляд был мутным, но в нём появилась искра жизни. — Фериде… — прошептала она. — Я здесь, — я сжала её руку. — Я рядом. — Лицо… — она коснулась щеки. — Моё лицо… — Заживёт, — солгала я. — Со временем. — Не заживёт, — она покачала головой. — Я знаю. — Хюррем… — Я хочу уехать, — перебила она. — В твой дворец. С детьми. — Хорошо, — я кивнула. — Я всё устрою. — Спасибо, — прошептала она. Она закрыла глаза. Я сжала её руку и заплакала — впервые за долгие годы. Мы уехали в ту же ночь. Тайно, чтобы никто не узнал. В моём дворце было тихо, спокойно, безопасно. Дети играли в саду, смеялись, не зная о боли матери. Хюррем сидела у окна, смотрела на звёзды и молчала. — Что ты думаешь? — спросила я, садясь рядом. — О смерти, — ответила она. — О том, как легко умереть. — Не говори так. — Правда, — она повернулась ко мне. — Если бы не дети… я бы не выжила. — Ты сильная. — Я мать, — она покачала головой. — Матери не имеют права умирать. — Тогда живи, — я взяла её за руку. — Ради них. — Постараюсь, — она сжала мою руку. — Постараюсь. Мы сидели молча, глядя на звёзды. Вдали слышались голоса стражников, ржание коней — жизнь продолжалась, несмотря ни на что. — Фериде, — сказала Хюррем. — Да? — Я написала письмо Сулейману, — она достала из-за пазухи сложенный лист бумаги. — Рассказала о бунте, о нападении, о своём лице. Отправь его с гонцом. Пусть он знает правду. — Отправлю, — я взяла письмо. Гонец уехал на рассвете. Письмо перехватили.

***

Я стояла у окна своих покоев, глядя, как солнце медленно поднимается над Стамбулом. Город просыпался — слышались голоса муэдзинов, призывающих к утренней молитве, стук копыт по мостовым, крики торговцев на базаре. Жизнь продолжалась. Но в моей душе бушевала буря. Я провела ладонью по лицу — там, где вчера меня ударила одна из наложниц. Синяк уже проступил, но боль была не физической. Боль была внутри. Холодная, как сталь, острая, как кинжал. Они подняли руку на неё. На Хюррем. На хасеки, мать шехзаде. Они осмелились коснуться огнём её лица. И они ударили меня — дочь султана Селима, сестру Сулеймана, жену великого визиря. Они переступили черту. Я повернулась к двери, где стояла Мелике. Её лицо было бледным, руки дрожали, но она держалась. — Госпожа, — сказала она. — Наложницы, которые участвовали в нападении, собраны в нижнем зале. По вашему приказу. — Их всех? — спросила я, и голос мой был ровным, почти безразличным. — Да, госпожа. Четыре женщины. Они ждут вашего решения. Я кивнула, поправила край тёмно-синего кафтана, расшитого золотом. Надела пояс с кинжалом, который когда-то подарил мне отец. Взяла в руки шкатулку с печатями — знак моей власти как члена династии. — Пойдём, — сказала я. Зал был мрачным — каменные стены, высокие своды, скудный свет факелов, отбрасывающих танцующие тени. В центре, на коленях, сидели четыре наложницы. Их руки были связаны за спиной, головы опущены. Рядом стояли евнухи — безмолвные, неподвижные, готовые выполнить любой приказ. Я вошла, и они подняли головы. В их глазах я видела страх, ненависть, надежду, отчаяние. Но мне было всё равно. Я села на тахту, которую приготовили для меня. Сложила руки на коленях. — Кто из вас коснулся факелом лица Хюррем Султан? — спросила я, и голос мой прозвучал в тишине, как удар хлыста. Молчание. Никто не отвечал. — Я повторяю вопрос, — сказала я, медленно обводя их взглядом. — Кто поднял руку на мать шехзаде? Одна из наложниц — молодая, с чёрными волосами и дерзкими глазами — подняла голову. — Это была я, — сказала она. — Но она заслужила! Она — колдунья! Она убила Айше-хатун! Она прокляла фаворитку Мустафы! Я смотрела на неё, не меняя выражения лица. Внутри меня клокотала ярость, но я не позволяла ей вырваться наружу. — Ты обвиняешь хасеки в колдовстве, — сказала я спокойно. — У тебя есть доказательства? — Есть! — воскликнула она. — Я видела, как она шептала над водой! Я видела, как она жгла волосы фаворитки! — Ты видела то, что хотела увидеть, — я покачала головой. — Ты поверила слухам, которые распустили те, кто хотел уничтожить её. И ты подняла руку на неё. На мать шехзаде. На жену султана. — Она не была женой! — выкрикнула наложница. — Она была рабыней! Родилась в грязи! Она не достойна! Я встала. Медленно, плавно. Подошла к ней, остановилась в шаге. — Ты права, — сказала я, и в моём голосе прозвучал лёд. — Она родилась не в дворце. Но она стала хасеки. Она родила султану сыновей. Она мать наследников. Она стоит выше тебя, выше любой из вас. И ты осмелилась поднять на неё руку. Наложница побледнела. Её дерзость начала таять, уступая место страху. — Я... я не хотела... — начала она. — Ты ударила меня, — перебила я. — Когда я пыталась защитить Хюррем Султан, ты ударила меня локтем в лицо. Ты подняла руку на дочь султана. На сестру Султана Сулеймана. Я наклонилась к ней, и голос мой стал шёпотом, но каждый звук звучал как приговор. — Знаешь, что в османских законах полагается тем, кто поднимает руку на членов династии? Она не ответила. Только сглотнула, и я видела, как её плечи дрожат. — Смерть, — сказала я, и слово упало, как камень в воду. — Или бесконечное заточение, хуже смерти. Ссылка на галеры, где ты будешь грести до последнего вздоха. Или Семибашенный замок, где ты сгниёшь заживо, забытая всеми. — Пощадите! — взмолилась она, и теперь в её глазах стояли слёзы. — Пощадите, госпожа! Я была глупа! Я верила слухам! Я выпрямилась, отошла от неё. Повернулась к остальным. — А вы? — спросила я. — Кто из вас держал её, пока эта женщина жгла ей лицо? Кто из вас помогал? Ещё две наложницы подняли головы. Их лица были бледными, но они не плакали — только смотрели на меня с затаённой надеждой. — Мы держали, — сказала одна из них, светловолосая. Я повернулась к ним. Лицо моё было спокойным, но в глазах горел холодный огонь. — Вас четверо, — сказала я. — Одна из вас — та, кто держала факел. Две — те, кто держали Хюррем Султан. И четвёртая — та, кто заманила её в ловушку. Четвёртая наложница подняла голову. Она была красива — с тёмными волосами и карими глазами. Я узнала её: она была фавориткой Мустафы, той самой, что обвиняла Хюррем в колдовстве. — Это я, — сказала она, и голос её был ровным. — Я заманила её. Я сказала, что Мустафа зовёт её. Но я не хотела, чтобы её убили. Я хотела только напугать. — Ты хотела напугать мать шехзаде? — я усмехнулась. — Ты, наложница, которая даже не родила султану сына? Ты осмелилась угрожать той, кто выше тебя по рангу? Она опустила голову, не ответив. Я взяла шкатулку, открыла её. Достала свиток, исписанный моей рукой — указ о наказании. Закон, скреплённый печатью моей власти как члена династии. — Властью, данной мне как дочери Султана Селима и сестре Султана Сулеймана, я приговариваю вас к следующему наказанию, — я развернула свиток, и голос мой звенел в тишине. — Тебя, которая держала факел и коснулась огнём лица хасеки, которая посмела поднять руку на члена правящей династии, я приговариваю к смерти. Тебя утопят в Босфоре сегодня же, на закате. Наложница закричала, упала на колени, зарыдала. Я не обратила на неё внимания. — Вас, которые держала Хюррем Султан за руки, — я повернулась к ним, — я отправляю на галеры. Будете грести до тех пор, пока не умрёте от истощения. Они упали на колени, умоляя о пощаде. Я молчала, глядя на неё. — И тебя, — я посмотрела на четвёртую — фаворитку Мустафы, — я отправляю в изгнание. Ты покинешь Стамбул сегодня же. Ты поедешь в ссылку в отдалённый гарнизон, где будешь жить среди воинов, забытая всеми. Если ты вернёшься — тебя казнят без суда. Она побледнела, но не заплакала. Только смотрела на меня с ненавистью. — Вы не имеете права, — прошептала она. — Имею, — я шагнула к ней. — Я — Фериде Султан. Я — кровь династии. Я — дочь того, кто правил этой империей, и сестра того, кто правит ею сейчас. Вы подняли руку на мою семью. И вы заплатите за это. Я повернулась к евнухам. — Выполняйте приказ, — сказала я. — Немедленно. Они подхватили наложниц и поволокли их из зала. Крики, мольбы, проклятия — всё смешалось в одном звуке, который постепенно стихал в коридорах. Я осталась одна. Села на тахту, закрыла глаза. Когда я успела стать такой холодной?

***

Дни тянулись медленно. Ибрагим был в походе, и дворец опустел без него. Я ходила по комнатам, не находя себе места, считала дни до его возвращения, молилась каждую ночь, чтобы Аллах уберёг его от пули, от стрелы, от шпаги. В тот день мне было особенно тоскливо. Я бродила по коридорам, не зная, куда деть себя. Хюррем была в моём дворце с детьми, Валиде замышляла очередные интриги, Хатидже хлопотала со своими малышами. Я была одна. Ноги сами принесли меня на кухню. Там пахло корицей, мёдом и жареным миндалём. Служанки сновали с кастрюлями и подносами, повара колдовали над огромными котлами, а в углу, на низкой тахте, восседал сам Сюмбюль-ага — главный евнух, ведавший дворцовой кухней. Он был толстым, важным, с вечно перемазанными мукой руками, и дегустировал пахлаву прямо с подноса. — Сюмбюль-ага, — окликнула я, входя. Он вздрогнул, чуть не подавился, но, увидев меня, облегчённо выдохнул. — Госпожа! — он прижал руку к груди. — Вы меня напугали. — Вы всегда на кухне, — я села рядом, взяла с подноса кусочек пахлавы. — Вы здесь живёте? — Я здесь работаю, — он обиженно надул губы. — Контролирую качество. — Контролируете? — я усмехнулась, откусывая кусочек. — Или просто едите? — И то, и другое, — он не стал отрицать. Я засмеялась — впервые за долгое время. — Вы единственный, кто заставляет меня улыбаться, Сюмбюль-ага. — Это потому, что я знаю секрет, — он подмигнул. — Какой? — Пахлава лечит любую печаль, — он взял ещё кусочек. — Хотите, расскажу рецепт? — Хочу, — я откинулась на подушки. — Мне нужно отвлечься. — Ибрагим-паша? — он понимающе кивнул. — Он самый, — я вздохнула. — Я боюсь за него, Сюмбюль-ага. Каждую ночь мне снятся кошмары. — Какие? — Он падает с коня. Или стрела попадает в сердце. Или… — я замолчала, не в силах продолжать. — Госпожа, — он взял меня за руку. — Ваш муж — хороший воин. Он вернётся. Я видел его лицо перед отъездом — на нём была печать судьбы. Такие люди не умирают молодыми. — Откуда вы знаете? — Чувствую, — он прижал руку к груди. — Здесь. — Ваше сердце никогда не обманывало? — Никогда, — он покачал головой. — Когда болит — значит, кто-то рядом страдает. А сейчас оно спокойно. — А моё — нет, — я прижала ладонь к груди. — Оно колотится, как птица в клетке. — Это не от страха, — он посмотрел на меня долгим взглядом. — Это от чего-то другого. — От чего же? — Не знаю, — он пожал плечами. — Но я чувствую. Я откусила ещё пахлавы. Сладко. Мёд, орехи, слоёное тесто — вкус детства, вкус беззаботности. — Знаешь, Сюмбюль-ага, — сказала я. — Я никогда не думала, что буду скучать по мужчине. — Вы любите его, — он кивнул. — Это главное, — он откусил пахлаву. — Будьте счастливы, госпожа. Вы заслужили. — Спасибо, — я сжала его руку. — Вы — мудрый человек, Сюмбюль-ага. — Я — толстый евнух, который любит сладкое, — он засмеялся. — Это другое. Мы посидели ещё немного. Я доела пахлаву, вытерла руки о салфетку. — Пойду, — сказала я. — Нужно проверить детей. — Идите, — он кивнул. — И помните: сладкое лечит печаль. — Запомню, — я улыбнулась.

***

Мелике прибежала ко мне с вестью: — Госпожа! Ибрагим-паша вернулся! Я не поверила. Но побежала — не помня себя, не чувствуя ног. Сердце колотилось где-то в горле. Он стоял в моих покоях у окна — усталый, загорелый, с чёрными кругами под глазами, но живой. Его доспехи были покрыты пылью, на лице застыла улыбка. — Фериде, — сказал он, оборачиваясь. Я бросилась к нему. Обняла. Сильно, до боли. — Ты вернулся, — прошептала я. — Вернулся, — он обнял меня. — Как и обещал. — Я так боялась… — Всё хорошо, — он поцеловал меня в макушку. — Я здесь. — Я люблю тебя, — прошептала я. — Я знаю, — ответил он. — Я тоже. Мы стояли так долго, не говоря ни слова. Время остановилось.

***

Я давно не разговаривала с Гюльфем. Она сидела в своём углу, вышивала тюльпаны на белом шёлке. Её руки были быстрыми, уверенными, почти нежными. Гюльфем сидела в саду, вышивала. — Ты всё ещё вышиваешь? — спросила я, садясь рядом. — Всё ещё, — она улыбнулась. — Это успокаивает. — Что ты вышиваешь? — Тюльпаны, — ответила она. — Красные. — Красиво. — Спасибо, госпожа. Мы помолчали. — Госпожа, — сказала она. — Да? — Берегите себя, — она опустила голову. — Тёмные времена наступают. — Какие? — Не знаю, — она покачала головой. — Но они будут. — Ты знаешь что-то? — Только то, что чувствую, — она подняла голову. — А чувствую я беду. — Спасибо, — я взяла её за руку. — Я буду осторожна. — Постарайтесь, — ответила она. Она ушла. Я осталась одна.

***

Ибрагим вернулся с совета поздно вечером. Я слышала его шаги ещё в коридоре — тяжёлые, усталые, но такие родные. Сердце забилось быстрее. Я встала с тахты, поправила волосы, одёрнула платье. Хотела встретить его улыбкой, но улыбка застыла на губах, когда я увидела его лицо. Он был бледным, под глазами залегли тени. Дорога, бессонные ночи, тяжёлые разговоры с Сулейманом — всё это оставило следы. Но увидев меня, он улыбнулся. — Я соскучился, — сказал он, останавливаясь в дверях. — Я тоже, — ответила я, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он раскинул руки для объятий. Широко, как делал всегда, когда хотел обнять весь мир. Я сделала шаг — и вдруг земля ушла из-под ног. Всё поплыло перед глазами. Стены, пол, потолок — всё смешалось в одно расплывчатое пятно. Голова закружилась, ноги подкосились. Я успела увидеть, как его лицо исказилось от ужаса. — Фериде! — крикнул он. Я упала. Удар был несильным — ковёр смягчил падение. Но темнота накрыла меня быстро, как чёрное покрывало. Я провалилась в неё, не чувствуя ни боли, ни страха. Только пустоту. — Фериде! — крик Ибрагима вырвал меня из забытья. Я открыла глаза. Он стоял на коленях рядом, держал мою голову на руках, гладил по щеке. Его глаза были красными, на лице застыл страх. — Ты меня слышишь? — спросил он, и голос его дрожал. — Фериде! — Я… я здесь, — прошептала я, пытаясь улыбнуться. — Не кричи так. Я не глухая. — Ты упала в обморок, — он выдохнул, прижимая меня к себе. — Я испугался. — Я в порядке, — я коснулась его щеки. — Не волнуйся. — Я позову лекаря, — он попытался встать. — Не надо, — я удержала его за руку. — Это просто усталость. — Фериде… — Побудь со мной, — попросила я. — Просто побудь. Он остался. Сидел на полу рядом со мной, держал мою руку, смотрел на меня. В его глазах была такая боль, что у меня защемило сердце. — Не пугай меня так больше, — прошептал он. — Никогда. — Помоги мне встать, — попросила я. Он помог. Я поднялась, опираясь на его плечо. Голова всё ещё кружилась, но уже не так сильно. — Идём, — сказал он. — Я провожу тебя в постель. — Я не хочу спать, — покачала я головой. — Ты должна отдохнуть. — Побудь со мной, — я взяла его за руку. — Просто посиди рядом. Он кивнул. Мы сели на тахту. Он обнял меня, прижал к себе. Я положила голову ему на плечо. Мы сидели молча, слушая, как бьются наши сердца. Вдруг меня снова затошнило. — Фериде? — он нахмурился. — Тебе плохо? — Не знаю, — я прижала руку ко рту. — Меня тошнит. — Это от удара? — Не знаю, — я покачала головой. — Это уже не первый раз. — Не первый? — он побледнел. — Почему ты не сказала? — Думала, что это от усталости, — я вздохнула. — Я позову лекаря, — он встал. — Сейчас. — Ибрагим… — Фериде, — он посмотрел на меня. — Пожалуйста. Не спорь. — Хорошо, — я кивнула. — Зови. Лекарь пришёл через несколько минут. — Госпожа, — сказал он, кланяясь. — Расскажите, что вас беспокоит. — Тошнота, головокружение, слабость, — перечислила я. — Уже несколько дней. — Госпожа, — сказал он. — Я думаю, вы беременны. — Что? — прошептала я. — Беременны, — повторил он. — Поздравляю. Мир рухнул. И возродился заново. — Не может быть… — я смотрела на свои руки, на свой живот. — Лекари сказали, что я не могу… — Иногда случаются чудеса, — он улыбнулся. — Аллах велик. — Аллах велик, — повторила я. — Фериде, — Ибрагим опустился на колени, взял меня за руки. — Ты слышишь? У нас будет ребёнок. — Слышу, — я заплакала. — Слышу. — Не плачь, — он вытер мои слёзы. — Это же радость. — Я знаю, — я улыбнулась. — Я просто… я так ждала. Завтра нужно позвать повитуху. Я положила руку на живот. Ещё плоский, но уже хранящий новую жизнь. Нашу жизнь. Нашу любовь. Нашу надежду.

***

Бали Бей сидел в своей комнате, сжимая в руке два клочка бумаги. Первый — старый, пожелтевший, с буквой «М». Второй — новый, исписанный аккуратным, твёрдым почерком — полное имя, которое он нашёл вчера, перебирая старые записи в архиве дворца.

«Мелике».

Имя, которое он знал много лет. Имя, которое никогда не вызывало подозрений. Верная служанка. Тихая, незаметная, преданная. Та, кто всегда была рядом с Фериде. Та, кто знала её письма, кто носила их к Бали Бею в те далёкие дни, когда они ещё любили друг друга. Та, кто могла подделать почерк. Та, кто могла украсть чернила. Та, кто могла перехватить послание. Та, кто могла разрушить всё. — Зачем? — прошептал он в темноту, и голос его был хриплым, чужим. — Зачем ты это сделала?