Ласточка

Утро выдалось ясным и прозрачным — таким, каким не было уже много недель. Небо над Стамбулом сияло глубокой голубизной, чайки кружили над Босфором, и ветер доносил запах увядающих роз из сада. Я шла по коридорам дворца, и каждый шаг отдавался в груди спокойной уверенностью. Внутри всё замерло в ожидании — не от страха, от осознания того, что жизнь продолжается. Что она даёт второй шанс. Я вошла в покои Валиде. Она сидела у окна в своём резном кресле из орехового дерева, с иглой в руках. На коленях лежало полотно, на котором расцветали красные тюльпаны — вышивка, которой она занималась каждое утро после утренней молитвы, соблюдая заведённый порядок. Рядом на низком столике дымилась чашка с шербетом — гранатовым, с мятой, по её любимому рецепту. — Фериде, — она подняла голову от вышивки. — Ты сияешь. Что случилось? — Я беременна, матушка, — сказала я, и голос мой прозвучал ровно, без лишней дрожи. В словах не было надрыва — только факт, который следовало сообщить. Валиде замерла. Игла выскользнула из пальцев и упала на ковёр — ручной работы, из Бурсы, с узором из звёзд и полумесяцев. Она не заметила потери. Её глаза, тёмные и проницательные, смотрели на меня долго, будто читая мою душу. — Что? — её голос дрогнул, впервые за долгие годы. — Беременна, — повторила я. — Повитуха подтвердила сегодня утром после осмотра и молитвы. Она встала. Медленно, опираясь на подлокотник, как делала всегда, когда волновалась. Подошла ко мне, взяла мои руки в свои. Её пальцы были тёплыми и сухими — руки женщины, привыкшей держать власть. — Фериде... — голос её дрожал, но она взяла себя в руки. — Это правда? — Правда. У нас будет ребёнок. Валиде заплакала. Слёзы текли по её щекам, оставляя влажные дорожки на смуглой коже, но она не вытирала их. Я не видела её плачущей много лет. Она быстро овладела собой. — Слава Аллаху, — прошептала она. — Я так боялась, что ты никогда не родишь. Что твоя жизнь будет пустой. Что род наш прервётся. — Я тоже боялась, — призналась я спокойно. — Но теперь я понимаю, что страх не меняет судьбы. Можно лишь принять то, что дано, и не роптать. — Ты должна беречь себя, — сказала она, и в голосе её не было привычной строгости — была забота. — Никаких волнений. Никаких ночных прогулок по саду. Я приставлю к тебе самых лучших служанок, повитух и лекарей. — Я знаю, матушка. Вы всегда заботились обо мне, даже когда я этого не замечала. — Ты — моя дочь, — ответила она просто. — Это мой долг. Я вышла от неё с лёгким сердцем — насколько это было возможно в мире, где каждая радость могла обернуться горем. Но в коридоре меня остановила мысль, холодная и липкая, как утренний туман над Босфором: что, если история повторится? Что, если я потеряю и этого ребёнка? — Госпожа? — голос Мелике вырвал меня из раздумий. — Вам нехорошо? — Всё хорошо, — ответила я, выпрямляясь. — Я просто задумалась. — Вы бледны, — служанка взяла меня за руку. — Позвольте проводить вас в покои. — Не нужно, — я мягко освободила руку. — Я сама. Я пошла по коридору, чувствуя, как внутри поднимается знакомая тяжесть. Я положила руку на плоский живот и заставила себя дышать ровно. «Я не дам тебя в обиду, — мысленно обратилась я к нерождённому ребёнку. — Клянусь тебе, как дочь Селима. Как сестра Сулеймана. Как жена великого визиря».

***

Вечером, я постучала в покои Сулеймана, после того как я сказала ему о беременности, я не ушла. Осталась сидеть рядом с ним на балконе, глядя на Босфор. Солнце садилось за горизонт, окрашивая воду в золотые и багровые тона — цвета, что напоминали о крови, пролитой за эти земли. Чайки кружили над водой, их крики были тоскливыми, словно они провожали день. Сулейман молчал. Смотрел на воду, на небо, на облака, плывущие в вышине. Я знала, о чём он думает — о прошлом, о будущем, о времени, которое утекает сквозь пальцы, как вода в Босфоре. — Помнишь, как мы были молодыми? — спросил он, нарушая тишину. Его голос был низким, немного хриплым. — Помню, — ответила я, глядя на его профиль, освещённый закатом. — Ты боялся лягушек. — А ты дразнила меня, — он покачал головой. — Ты принесла их в мою комнату, когда я был болен. Прямо в постель. Я закричал так, что стража вбежала, думая, что на меня напали. Я проклинал тебя тогда. — Ты заслужил, — я позволила себе лёгкую улыбку. — Ты украл мою любимую книгу и спрятал её среди своих учебников по фикху. Я не могла найти её целую неделю. — Наверное, — он вздохнул. — Как быстро летит время. Мы были детьми, а теперь у нас будут дети. — И внуки, — добавила я. — И правнуки, — он позволил себе улыбнуться. — Остановись, я не хочу стареть. — Ты не стареешь, — я покачала головой. — Ты мудреешь. — Это одно и то же, — он посмотрел на меня, и в его взгляде была та же смесь любви и грусти, что в детстве. — Нет, — ответила я. — Мудрость — это когда не боишься прошлого. Когда можешь смотреть на него и не чувствовать вины за то, что было. — А ты боишься? — спросил он. — Боюсь, — призналась я, но голос мой был ровным. — Боюсь потерять этого ребёнка. Как в прошлый раз. Я помню, как сидела на холодном камне и чувствовала, как жизнь уходит из меня. Как я была бессильна остановить это. — Не потеряешь, — он обнял меня за плечи. — Я буду молиться за вас. Каждую ночь. Каждый день. Я велел имамам в мечетях читать особые дуа о твоём здравии и благополучии ребёнка. — Ты веришь, что молитвы помогают? — Должен верить, — ответил он. — Иначе зачем всё это? Зачем мы строим мечети, содержим медресе, отправляем хаджи? Вера — единственное, что остаётся, когда всё остальное отнимают. Я молчала, вглядываясь в линию горизонта, где сливались вода и небо. Я чувствовала его присутствие — надёжное, как стены Топкапы. — Сулейман, — сказала я. — Ты помнишь, как я шантажировала тебя той лягушкой? Он засмеялся — низко, искренне. — Я до сих пор не могу смотреть на них без содрогания. — И правильно, — я позволила себе улыбнуться. — Бойся. Это делает тебя человеком. — Спокойной ночи, сестра, — сказал он, когда служанки пришли напомнить о времени. — Спокойной ночи, брат, — ответила я. Он поцеловал меня в лоб — по обычаю, заведённому ещё в детстве. Я ушла, оставив его на балконе. Он остался смотреть на дождь, на воду, на жизнь, которая продолжалась, несмотря ни на что.

***

В той части дворца, что была отведена для Махидевран, царила деловая суета. Она сидела в кресле, обтянутом алым бархатом, — прямая, как копьё, в тёмно-зеленом кафтане с золотым шитьём. Перед ней стояли девушки, которых привели для отбора в гарем шехзаде Мустафы. Их головы были опущены, руки сложены на животе в знак покорности. Взгляд Махидевран не был материнским — он был холодным и расчётливым. Каждая девушка виделась ей не человеком, а инструментом. Средством для достижения цели. Пешкой в большой игре османской политики. — Эта, — сказала она, указывая на высокую блондинку с голубыми глазами. — И эта, — на брюнетку с гордой осанкой. — И эта... Она замолчала. Рыжая девушка была похожа на Хюррем. Те же волосы цвета красной меди, тот же разрез глаз, та же дерзость во взгляде, который она едва сдерживала. — Нет, — отменила выбор Махидевран. — Не эта. Девушка поклонилась и отошла, скрывая разочарование. — Почему? — спросила Гюльшах, стоявшая за её спиной. — Потому что она напоминает мне о рыжей бестии, — холодно ответила Махидевран. — Я не хочу видеть её подобие в гареме сына. — Как скажете, госпожа. Махидевран продолжала осматривать девушек, пока её взгляд не упал на одну из них — ту, что стояла в самом углу. Невысокую, скромную, с каштановыми волосами и зелёными глазами. Она не поднимала головы, не пыталась привлечь внимание. Стояла тихо, как тень. — Ты, — сказала Махидевран. — Как тебя зовут? — Нора, госпожа, — ответила девушка, не поднимая глаз. — Подойди. Нора подошла бесшумно, как и положено служанке. Махидевран взяла её за подбородок, заставила поднять голову и заглянуть в глаза. — Ты скромная, — сказала она. — Это хорошо. Ты не будешь лезть на глаза. Ты не будешь требовать внимания. Ты будешь делать то, что тебе скажут. Такие, как ты, выживают дольше. — Да, госпожа, — тихо ответила Нора. — Ты мне нравишься, — Махидевран отпустила её лицо. — Ты будешь жить в гареме моего сына. — Спасибо, госпожа, — Нора поклонилась. Никто не знал, что Нора была тайной служанкой Хюррем. Она пришла к хасеки в тот же вечер, когда факелы погасили и стража разошлась. — Госпожа, Махидевран выбрала меня, — сказала она, опускаясь на колени. — Я буду жить в гареме Мустафы. — Ты знаешь, что делать? — спросила Хюррем, глядя на неё из-под вуали. — Влюбить его в себя, — ответила Нора. — Стать его доверенным лицом. Узнавать всё, что он говорит о вас. — Ты должна принять ислам, — сказала Хюррем. — Шехзаде не полюбит неверную. — Я готова, госпожа. Хюррем прочитала ей слова веры. Нора повторила их твёрдо, без запинки. — Отныне тебя зовут Эфсун, — сказала Хюррем. — Эфсун, — повторила девушка, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. — Ты красива, — Хюррем кивнула. — Иди. Завоюй его сердце. И помни: ты не просто женщина в гареме. Ты — мои глаза и уши. Эфсун поклонилась: — Я не подведу вас, госпожа. Она вышла. Хюррем осталась одна в полумраке своей комнаты, глядя на тлеющие угли в мангале. «Мустафа, — подумала она. — Я не хочу тебе зла. Но ты — угроза для моих детей. А я не позволю никому угрожать им».

***

Мустафа увидел Эфсун в тот же вечер. Она стояла у окна в коридоре гарема, глядя на сад, залитый лунным светом. Её каштановые волосы струились по плечам, зелёные глаза сияли в мерцании свечей. — Как тебя зовут? — спросил он, останавливаясь. — Эфсун, — ответила она, опуская голову. — Красивое имя, — он подошёл ближе, рассматривая её. — Ты новенькая? — Да, господин. Меня выбрала госпожа Махидевран. — Почему ты не смотришь на меня? — спросил он. — Не смею, господин. — Подними голову, — приказал он мягко, но настойчиво. Она подняла. Их взгляды встретились, и что-то дрогнуло в его груди — неведомое чувство, которое он не мог объяснить. — Ты прекрасна, — прошептал он. — Вы льстите мне, господин. — Я говорю правду. Я никогда не льщу. Он взял её за руку. — Ты будешь моей, — сказал он, и в голосе его прозвучала уверенность наследника престола. — Я уже ваша, господин. Они пошли в сад. Эфсун знала, что должна делать, но её сердце билось быстрее обычного — не от страха, а от чувства, которое она не могла контролировать. Настоящего. Живого. Запретного. — Ты дрожишь, — сказал Мустафа, заметив её волнение. — Холодно, — солгала она. — Я согрею тебя, — он снял с плеч тёплый плащ, расшитый серебряной нитью, и накинул ей на плечи. Эфсун прижала плащ к щеке. Он пах молодым мужчиной — деревом и кожей, порохом и потом, чистым и сильным. — Спасибо, господин, — прошептала она. — Не благодари, — он улыбнулся. — Это мой долг. — Защищать? — Заботиться, — ответил он. — О тех, кто мне дорог. — Я вам дорога? — она удивилась, хотя знала ответ. — Уже, — он кивнул. — С первого взгляда. Она не нашла слов для ответа. Только смотрела на звёзды, отражающиеся в его глазах.

***

Вечер был особенным — такими вечерами Стамбул кажется благословенным. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в золотые и багровые тона. Сад наполнился ароматом увядающих роз и позднего жасмина, ветер играл с листьями, и где-то вдалеке пел соловей. Мы сидели на скамье у мраморного фонтана — я и Ибрагим. Я держала голову на его плече, он обнимал меня за талию, и мир казался мне совершенным. — Сыграй мне, — попросила я. — Что ты хочешь услышать? — спросил он. — Что-нибудь воодушевляющее, — я позволила себе улыбнуться. — Чтобы я могла поверить, что всё будет хорошо. — Ты и так сияешь, — он покачал головой. — Зачем тебе музыка? — Это гормоны, — я пожала плечами. — Или счастье. Я не знаю. Но я хочу запомнить этот вечер. — Я знаю, — он поцеловал меня в висок. — И я счастлив. — Сыграй, — повторила я. Он взял скрипку, которую носил с собой в футляре из тёмной кожи. Мелодия полилась — чистая, светлая, как вода в Босфоре. Она говорила о любви, о разлуке, о надежде. О том, что всё будет хорошо. О том, что мы справимся. В кустах кто-то шевелился. Я заметила тень — неясную, призрачную, но реальную. — Кто там? — спросила я, прерывая музыку. — Никого, — Ибрагим покачал головой. — Тебе показалось. — Нет, — я встала. — Я видела. Я подошла к кустам. Никого. Только сломанная ветка. Только примятая трава. И запах — розы и лаванда, смешанные с чем-то горьким. Слезами? Ненавистью? — Странно, — сказала я. — Может, кошка? — предположил Ибрагим. — Может, — я не была уверена. Я села обратно на скамью, но весь вечер чувствовала чей-то взгляд. Холодный, тяжёлый, полный боли.

***

Нигяр-калфа сидела в своей комнате — тесной, с низким потолком и одной свечой на столе. Слёзы текли по её щекам. Она видела их в саду. Видела, как он играл на скрипке. Как она смотрела на него. Как они целовались. «Почему не я? — думала она. — Почему не я?» Она вспомнила тот поцелуй — единственный, который он подарил ей. Сказал, что это ошибка. Что он любит другую. «Я не ошибка, — прошептала она, сжимая край платья. — Я люблю тебя. Я всегда любила». Она сжала подушку, вдавливая пальцы в шёлк. — Ты будешь моим, Ибрагим, — сказала она в темноту. — Или ничьим. Она встала, подошла к маленькому окну, выходящему в сад. Луна светила ярко. Она увидела их — сидят на скамье, обнявшись, как будто они одни во всём мире. Она закрыла окно деревянными ставнями. — Ты ответишь, — прошептала она. — За всё. Она легла на кровать, закрыла глаза. Перед ней стоял образ Ибрагима. Его улыбка. Его голос. Его глаза. — Я люблю тебя, — прошептала она в подушку. — Я люблю тебя. Гюльшах стояла за дверью. Она слышала всё — каждое слово, каждый всхлип. — Нигяр-калфа, — прошептала она. — Ты опасна. Она пошла к Махидевран. — Госпожа, — сказала она, войдя без стука. — Я должна кое-что рассказать. — Говори, — Махидевран сидела в кресле, потягивая шербет из хрустальной чаши. — Нигяр-калфа любит Ибрагима-пашу. — Это не новость, — Махидевран усмехнулась. — Весь дворец знает. — Она хочет отомстить Фериде Султан, — добавила Гюльшах. — Она сказала, что он будет её. Или ничьим. — Это интереснее, — Махидевран отставила чашу. — Что ты предлагаешь? — Не знаю, — Гюльшах покачала головой. — Но мы можем использовать её. — Как? — Она может стать нашим оружием, — Гюльшах понизила голос. — Против Хюррем. Против Фериде. Против всех, кто встанет на нашем пути. — Хорошо, — Махидевран кивнула. — Следи за ней. Докладывай мне о каждом её шаге. — Слушаюсь, госпожа. Гюльшах вышла. Махидевран осталась одна, глядя на тени, пляшущие на стенах. — Игры начинаются, — прошептала она. — Кто кого? Она улыбнулась — холодно, безжалостно.

***

От лица Бали Бея

Новость нашла его неожиданно. Как стрела в спину. Как удар кинжала в самое сердце. Бали Бей шёл по коридору дворца, направляясь к султану с докладом, когда услышал голоса служанок. Они шептались, переглядываясь, едва сдерживая улыбки. — Слышала? Фериде Султан беременна. — Правда? — Врач подтвердил. Ибрагим-паша счастлив. — А она? — Говорят, сияет, как утреннее солнце. Бали Бей замер. Кровь отхлынула от лица, руки похолодели. Сердце остановилось на мгновение — и забилось с такой силой, что, казалось, вырвется из груди. — Что? — прошептал он. — Беременна? Служанки увидели его, поклонились и быстро ушли, прикрывая рты ладонями. Он остался один. Стоял в пустом коридоре, смотрел на каменную стену, украшенную изразцами из Изника, и не видел ничего. «Она беременна, — думал он. — У неё будет ребёнок. От Ибрагима». Он хотел закричать. Хотел ударить кулаком в стену. Хотел упасть на колени и зарыдать. Но он не мог. Он был воином. Янычаром. Мужчиной, который не имел права на слабость. Он пошёл дальше, но ноги не слушались. Каждый шаг давался с трудом. «Фериде, — думал он. — Моя ласточка. Ты будешь матерью». Он вышел в сад. Здесь было тихо — розы уже отцвели, листья начали желтеть, воздух стал прозрачным и холодным, как вода в колодце. На скамье никого не было. Только ветер играл с сухими листьями. Но сердце болело. Болело так, что хотелось вырвать его и бросить в Босфор. Он сел на скамью, закрыл лицо руками. Вспомнил их первую встречу — берег, ночь, луну, отражающуюся в воде. Она стояла у воды, чёрные волосы развевались на ветру, голубые глаза смотрели на звёзды. Она была свободной, как ветер, и такой же недосягаемой. «Я люблю тебя, — думал он. — Всегда буду любить». Он просидел так до вечера — пока солнце не село за горизонт, пока не стемнело, пока не зажглись первые звёзды на небе. Он не слышал, как подошла Айбиге, не чувствовал, как она села рядом.

***

Во дворце готовились к помолвке Мустафы и Айбиге. Служанки сновали с подносами, евнухи развешивали шёлковые ткани, визири перешёптывались в углах. Цветы, ковры, угощения — всё было приготовлено по высшему разряду, как и подобает браку шехзаде. — Ты не хочешь этого брака, — сказала я Айбиге, когда мы встретились в саду. — Не хочу, — ответила она. — Но у меня нет выбора. — Выбор есть всегда, — я взяла её за руку. — Какой? Сбежать? — она усмехнулась. — И опозорить семью навсегда? — Нет. Поговорить с Валиде. — Она не слушает, — покачала головой Айбиге. — Она слышит только то, что хочет. — Тогда с Сулейманом. — Он тоже не слушает. Он делает то, что велит мать. — Тогда с Мустафой, — я посмотрела на неё. — Он тоже не хочет этого брака. — Откуда ты знаешь? — Он сказал мне, — ответила я. — Он не хочет жениться на той, кого не любит. Он хочет ждать настоящего чувства. — А я не хочу выходить за того, кого не люблю, — Айбиге вытерла глаза. — Это не жизнь. — Поговори с ним, — я обняла её за плечи. — Вместе вы сможете убедить Валиде. — Ты думаешь? — Уверена. Иначе ты будешь всю жизнь жалеть о том, что не попробовала. Айбиге кивнула. Она ушла, а я осталась одна, глядя на закат. «Почему матушка так жестока? — думала я. — Почему она не видит, что делает людям больно?» — Матушка, — сказала я, входя в её покои без доклада. — Мы должны поговорить. — О чём? — спросила она, не поднимая головы от вышивки. — О свадьбе Мустафы и Айбиге. Они не любят друг друга. Вы не можете заставлять их. — Могу, — холодно ответила Валиде. — Я — их бабушка. Я — Валиде. Я решаю, что хорошо для семьи. — Это не даёт вам права ломать судьбы, — я повысила голос, позволяя себе больше, чем обычно. — Я не ломаю, — она покачала головой. — Я строю. Строю империю, которая будет стоять веками. И для этого нужны правильные браки. — Вы строите на костях, — я встала. — Как всегда. Вы не изменились, матушка. Вы такая же, как и прежде. — Ты не права... — Я права, — я покачала головой. — И вы знаете это. Я вышла, оставив её одну.

***

Махидевран пришла к Ибрагиму в его кабинет в тот же вечер. Она вошла без стука, как всегда, когда хотела показать свою власть. — Помоги мне, — сказала она, садясь напротив. — Чем? — спросил он, откладывая перо. — Уговори Мустафу жениться на Айбиге, — она взяла его за руку. — Это упрочит моё положение во дворце. Сулейман будет видеть, что я забочусь о династии. — А счастье сына? — спросил Ибрагим. — Счастье придёт, — ответила Махидевран. — Со временем. Он молод, он забудет. — Вы так жестоки, как и Валиде. — Я мать, — она посмотрела на него. — Я делаю это ради него. — Ради себя, — Ибрагим покачал головой. — Как и все. Как и я когда-то. — Поможешь? — Не знаю, — он вздохнул. — Подумаю. — Спасибо, — она улыбнулась, вставая. Она вышла. Ибрагим остался один, глядя на огонь в камине.

***

Я сидела у окна, смотрела на сад, и ей захотелось увидеть сестру. Взяла перо и бумагу. «Дорогая Бейхан, Как ты? Как дети? Я скучаю по тебе. По племянникам. По дому. Я беременна. Врач сказал, что ребёнок здоров. Ибрагим счастлив. Я тоже. Хочу приехать к тебе в Семидирне. Отдохнуть. Подышать другим воздухом. Увидеть море. Твоя сестра, Фериде». Она запечатала письмо. — Мелике, — позвала я. — Отошли это в Семидирне. — Слушаюсь, госпожа. Через неделю пришёл ответ. «Фериде, Приезжай. Мы ждём тебя. Бейхан». Я улыбнулась. — Собирай вещи, — сказала я Мелике. — Мы едем в Семидирне. Чемодан был собран. Дети Хюррем оставались в моём дворце под присмотром верных служанок. Ибрагим провожал меня у ворот. — Я буду скучать, — сказал он. — Я тоже, — ответила я. — Ты будешь писать? — Каждый день. — Я буду ждать. — Знаю. Он обнял меня. — Береги себя, — прошептал он. — Постараюсь, — я улыбнулась. Он поцеловал меня в лоб. — Возвращайся. — Вернусь, — ответила я. — Обещаю. Я села в карету. Окна были опущены, и я смотрела на него, пока он не исчез за горизонтом. — Прощай, любимый, — прошептала я. Карета мягко покачивалась, убаюкивая меня размеренным ритмом колёс, мерно постукивающих по каменистой дороге. За окном проплывали бескрайние поля — золотые под лучами осеннего солнца, маленькие деревни, где дети бежали за нами, крича что-то приветственное, и густые леса, где ветви деревьев сплетались в зелёный шатёр. Я сидела у окна, смотрела на мир за стеклом и думала — о прошлом, о настоящем, о будущем. О Бейхан, которую не видела много лет. О её детях, которые выросли без меня. — Госпожа, — Мелике открыла глаза. — Вы не спите? — Не могу, — ответила я. — Слишком много мыслей. — О чём? — О сестре, — я вздохнула. — Мы давно не виделись. — Она будет рада вам, — Мелике улыбнулась. — Вы же сёстры. — Сёстры, — я кивнула. — Но такие разные. — Разные, — согласилась она. — Но любящие. — Ты думаешь? — Уверена, — Мелике взяла меня за руку. — Вы — семья. — Семья, — повторила я. — Странное слово. — Почему? — Потому что семья может быть родной и чужой одновременно. Моя мать — чужая мне в своих поступках. А Бейхан — родная. — Кровь — не главное, — тихо сказала Мелике. — Главное — любовь. — Ты права, — я сжала её руку. — Как всегда. Карета въехала в Семидирне к полудню. Город был маленьким, уютным, с узкими улочками, каменными домами и старыми мечетями. Люди смотрели на нас с любопытством — не каждый день сюда приезжала сестра султана. — Госпожа, — кучер обернулся. — Дворец Бейхан Султан уже близко. — Хорошо, — я кивнула. Сердце колотилось. Я не видела сестру много лет. Карета остановилась у ворот. Я вышла. Бейхан стояла на пороге — старше, с сединой в волосах, но с теми же карими тёплыми глазами. — Фериде! — она бросилась ко мне. — Ты приехала! — Бейхан! — я обняла её. — Как я скучала! — Я тоже, — она плакала. — Я тоже. — Не плачь, — я вытерла её слёзы. — Я здесь. — Я так ждала. — Я знаю, — я взяла её за руку. — Пойдём. Рассказывай. Дети в саду — Ахмет и Фатьма — бегали, смеялись, ловили бабочек. Я подарила им подарки — мальчику саблю, девочке куклу. Они были счастливы. Мы сидели в саду до вечера. Говорили о жизни, о любви, о детях. О прошлом, которое не вернуть. О будущем, которое не предугадать. — Ты беременна? — спросила Бейхан. — Да. — Фериде... — она заплакала. — Я так рада. — Я знаю. Я тоже. Ночью мы сидели у окна, глядя на звёзды. — Фериде, — сказала Бейхан. — Спасибо. За то, что приехала. За то, что не забыла. — Ты — моя сестра, — я обняла её. — Я никогда не забуду. — Обещаешь? — Клянусь.

***

От лица Ибрагима

Дорога до охотничьего домика была долгой и унылой. Лес стоял голый, осенний, ветер гонял по земле сухие листья, небо затянули серые тучи, и казалось, что сама природа оплакивает его одиночество. Ибрагим ехал молча, погружённый в свои мысли. Мысли были тяжёлыми, как камни. Они давили на плечи, на сердце, на душу. Фериде уехала в Семидирне. Дворец опустел без неё. Каждая комната, каждый коридор, каждый уголок напоминал о ней. Её запах, её голос, её смех — всё исчезло. Осталась только тишина. И боль. Он думал о том, что сказал ей перед отъездом. О любви. О верности. О надежде. Она улыбалась, но в её глазах была грусть. Она тоже боялась. Боялась потерять его. Боялась потерять ребёнка. Боялась будущего. «Я не могу её потерять, — думал Ибрагим. — Она — моя жизнь». Он пришпорил коня. Нужно было ехать быстрее. Брат ждал. Охотничий домик стоял на опушке леса, у самого обрыва. Внизу текла река, серебристая в лучах заходящего солнца. Домик был маленьким, деревянным, с резными ставнями и каменной трубой, из которой вился дымок. Внутри пахло деревом, смолой и дымом. Ибрагим спешился, привязал коня к дереву. Вошёл. Брат уже ждал. Сидел у камина, пил вино, смотрел на огонь. — Ты приехал, — сказал он, не оборачиваясь. — Приехал, — ответил Ибрагим, садясь рядом. — Как жизнь? — Сложно, — Ибрагим взял кубок, налил вина. — Фериде уехала. — Знаю, — брат кивнул. — Ты скучаешь? — Очень, — Ибрагим отпил глоток. — Я боюсь. — Чего? — Что она узнает, — Ибрагим поставил кубок, закрыл лицо руками. — О поцелуе. О Нигяр. — Она не узнает, — брат покачал головой. — Если ты не скажешь. — А если скажет кто-то другой? — Тогда ты потеряешь её, — брат вздохнул. — Навсегда. — Я не могу её потерять. — Тогда молчи. — А если совесть? — Совесть — это роскошь, — брат покачал головой. — Не все могут её себе позволить. Ибрагим молчал долго. Смотрел на огонь, на тени, на свою боль. — Я хочу большего, — сказал он наконец. — Чего? — Власти, — он посмотрел на брата. — Я хочу больше власти. — Зачем? — Не знаю, — он покачал головой. — Может, чтобы доказать себе... что я достоин. Что я не просто бывший раб. — Ты уже доказал, — брат взял его за руку. — Ты — великий визирь. Ты — второй человек в империи. — Недостаточно, — Ибрагим покачал головой. — Я хочу больше. — Чего именно? — Не знаю, — он вздохнул. — Я запутался. — Ты боишься? — Да, — он кивнул. — Я боюсь, что мои амбиции погубят меня. Что я стану тем, кем не хочу быть. — Кем? — Жестоким, — Ибрагим опустил голову. — Как Сулейман иногда. — Ты не жестокий, — брат покачал головой. — Ты — добрый. — Был, — Ибрагим усмехнулся. — А теперь? Я подозреваю, я интригую, я плету заговоры. — Ты защищаешь себя. — Или свою власть, — Ибрагим посмотрел на брата. — Я не знаю. — Ты должен решить, — брат сжал его руку. — Кто ты. Кем хочешь быть. — А если я не знаю? — Тогда узнай, — брат встал. — Пока не поздно. — А если поздно? — Тогда живи с этим, — брат подошёл к окну. — Как я. — Ты тоже ошибался? — Все ошибаются, — брат повернулся к нему. — Главное — не повторять ошибок. — А если повторяю? — Тогда ты проиграл, — брат покачал головой. — Себе. Ей. Всем. — Что мне делать? — Не знаю, — брат вздохнул. — Но я с тобой. — Спасибо, — Ибрагим встал, обнял его. — Ты — мой брат. — Всегда, — ответил тот. — Всегда. Они сидели у камина, пили вино, говорили о жизни. О прошлом, о настоящем, о будущем. О страхах, о надеждах, о мечтах. В камине догорал огонь. Тени плясали на стенах. — Спокойной ночи, брат, — сказал Ибрагим. — Спокойной ночи, брат, — ответил тот. Ибрагим лёг на диван, закрыл глаза. Сон не шёл. Думал о Фериде. О её улыбке, о её глазах, о её голосе. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Прости меня. Ответа не было. Только ветер за окном. Только сердце, которое болело. Только тишина. На рассвете он проснулся от того, что брат уже ушёл. На столе лежала записка: «Будь счастлив, брат. Ты заслужил». Ибрагим улыбнулся. Встал, оделся. Выходит. Лес был красивым. Солнце светило ярко, птицы пели, ветер играл с листьями. — Я буду счастлив, — сказал он. — Обязательно. Он сел на коня и поехал обратно в Стамбул. Домой. К Фериде. К любви. К надежде. К жизни.

***

Ночь была тёмной, безлунной. Стамбул спал — только редкие огоньки свечей мерцали в окнах, только собаки лаяли где-то вдалеке, только ветер шумел в листве тополей. Дворец Топкапы тоже спал — но не все. Мелике не спала. Она сидела в своей маленькой комнатке, прислушиваясь к звукам за дверью. Тишина. Только сердце колотилось где-то в горле. Она взяла перо, обмакнула в чернила. Рука дрожала — не от холода, от страха. «Всё идёт по плану. Она ничего не подозревает. Беременность подтверждена. Ибрагим счастлив. Жду дальнейших указаний». Она не подписалась. Не назвала имени. Но тот, кто получит письмо, знал, от кого оно. Мелике свернула бумагу, запечатала воском. Она встала, накинула плащ, выскользнула из комнаты. Коридоры были пусты. Только факелы горели на стенах, отбрасывая пляшущие тени. Она вышла в сад. Дерево — старое, корявое, с дуплом. То самое, где когда-то Фериде оставляла письма для Бали Бея. Теперь оно служило другой цели. Мелике опустилась на колени, сунула руку в дупло. Достала маленькую шкатулку, открыла. Внутри лежали такие же письма — десятки. Все — одному адресату. Все — о Фериде. О Ибрагиме. О Сулеймане. О Хюррем. О Валиде. Обо всех. — Простите, госпожа, — прошептала она. — Но у меня нет выбора. Она положила новое письмо в шкатулку, закрыла, спрятала обратно в дупло. Вернулась в свою комнату. Легла на кровать. Закрыла глаза. Сон не шёл. Думала о Фериде. О её доброте, о её доверии, о её любви. В ту же ночь письмо прочитали. В комнате с шелками горела одна свеча. Женщина сидела в кресле, её лица не было видно — только руки, сжимающие бумагу. — Мелике, — прошептала она. — Верная Мелике. Она прочитала письмо. — Беременна, — усмехнулась фигура. — Это хорошо. Это сделает тебя слабее. Она поднесла письмо к свече. Огонь лизнул край бумаги. Пепел разлетелся по комнате. — Ты не знаешь, Фериде, — прошептала женщина. — Кто твой настоящий враг.