Ласточка

Тишина в приёмной зале была густой, как застывший мёд, — той особенной тишиной, которая рождается лишь в стенах дворца Топкапы, где каждый камень помнит больше, чем смеют произнести вслух. Я вошла, когда Ибрагим заканчивал разговор с Сулейманом. Брат сидел на троне, обтянутом пурпурным бархатом, с расшитым золотом подлокотниками — бледный, с тем самым каменным лицом, которое появлялось у него лишь в минуты жестоких решений. Ибрагим стоял с опущенной головой; плечи его были напряжены, будто он ждал удара ятаганом. Свечи в массивных канделябрах мерцали, отбрасывая танцующие тени на изразцовые стены, покрытые синими и бирюзовыми узорами — цветами, которые Сулейман привёз из Тебриза и так любил. — Повтори, — голос султана звучал тихо, но в нём сквозила та самая угроза, перед которой трепетали послы венецианские и персидские шахи. — Я не ослышался? — Аяз-паша обвинил меня в превышении полномочий. — Ибрагим не поднял глаз. — Он считает, что моя власть угрожает империи. Говорит, что я собираю вокруг себя слишком много сторонников, что мои приказы порой обходят волю повелителя. — И что ты ответил? — Я промолчал, повелитель. Спорить с Аязом в открытую — значит показать, что я боюсь его. А бояться я не умею. — Промолчал? — Сулейман усмехнулся, но в усмешке его не было веселья. — Ты, кто никогда не упускает возможности ответить? Даже когда я сам приказываю тебе молчать, ты находишь способ сказать своё слово. — Аяз-паша — уважаемый человек. Он воевал рядом с вашим отцом, Селимом-ханом. Спорить с ним — значит нажить врага, который знает дворец изнутри так же хорошо, как я. — Ты и так нажил его, — Сулейман покачал головой и провёл пальцем по резному краю трона. — Он требует твоей отставки. Говорит, что если я не отстраню тебя, он соберёт диван и вынесет решение сам. — И что вы ответили? — Я сказал, что подумаю. — Сулейман поднялся, его кафтан из тяжёлого шёлка цвета крови глухо шелестнул. — Иди. Мне нужно побыть одному. Ибрагим поклонился так низко, что его тюрбан коснулся мраморного пола, и вышел. В коридоре, где горели масляные лампы, вделанные в стены, он столкнулся со мной. Я ждала его — я всегда ждала его после советов. — Ты слышала? — спросил он, беря меня за руку. Его пальцы были холодными. — Слышала. — Я сжала его ладонь. — Ты — великий визирь. Сулейман поставил тебя выше всех. Не позволяй никому запугать себя. — Аяз не простой человек. У него есть влияние на янычар. Он раздаёт им золото из своей казны уже полгода. — А у тебя есть я. — Я посмотрела ему в глаза. — И Сулейман. Он не отдаст тебя. Он обнял меня, и я почувствовала, как дрожит его плечо — едва заметно, но я знала эту дрожь. Так дрожал он только в те ночи, когда ему снилась Маниса и его первый учитель, который учил его не бояться палачей. В покоях Аяз-паши, располагавшихся в северной части Третьего двора, воздух был пропитан запахом сандалового дерева и ладана — роскошь, доступная лишь самым богатым вельможам империи. Тяжёлые портьеры из дамасского шёлка скрывали окна; на стенах висели персидские ковры, где каждый узел, как говорили, был завязан с молитвой. Аяз-паша сидел на диване, обложенном подушками с золотым шитьём, и допрашивал шпиона. Тот стоял в тени, в чёрном плаще, лица которого не было видно. — Ты уверен, что Ибрагим замышляет предательство? — Аяз говорил негромко, но в голосе его звенел металл — голос человека, который тридцать лет провёл в походах и не привык проигрывать. — Я видел его тайные встречи с послами Венеции. Трижды. На базаре, в лавке шёлковых тканей. Они говорили на итальянском. — Этого мало. Венецианцы — торговцы. — Аяз усмехнулся. — Они встречаются со всеми. Нужны доказательства. Бумаги. Печати. Или хотя бы подпись под договором. — Я найду, господин. Я буду следить за каждым его шагом. — Найди. — Аяз поднялся и подошёл к окну, раздвинул портьеру. За окном был Стамбул — тысяча минаретов, сотни кораблей в Золотом Роге, гомон торговых судов и крики чаек. — И тогда Ибрагим-паша узнает, что такое терять всё. Я не прощу ему Манисы. Не прощу, что он занял моё место. Человек в плаще поклонился и вышел так же бесшумно, как и вошёл. Аяз остался один. Он не знал, что за дверью, в тени колонны из египетского алебастра, стоял Сюмбюль-ага, главный евнух гарема, и слышал каждое слово. Через четверть часа Сюмбюль-ага уже был в покоях Валиде Хафсы-султан. Стены её покоев были покрыты изразцами с цветами тюльпанов, и каждый лепесток был выписан с такой тщательностью, что казался живым. — Госпожа, — Сюмбюль-ага низко поклонился, его шёлковый халат изумрудного цвета шелестел по мрамору, — Аяз-паша замышляет убить Ибрагима-пашу. Я слышал своими ушами. Он нанял шпиона, чтобы тот нашёл компромат. — Что? — Валиде побледнела, и её рука, унизанная перстнями с бирюзой, сжала край вышитой скатерти. — Ты уверен? Это не просто слухи? — Своими ушами слышал, госпожа. Он хочет подставить Ибрагима в измене Венеции. А если не выйдет — у него есть люди, которые сделают всё тихо. Валиде поднялась с тахты — медленно, величаво, как поднимается волна перед бурей. В свои пятьдесят она была всё ещё красива: тонкие руки, уложенные в три ряда жемчужные нити, строгие глаза, которые видели трёх султанов и множество смертей. — Ступай. — Голос её стал твёрже стали. — Дайе, присмотри за Аязом. Каждый его шаг, каждый вздох. Если он войдёт в гарем без приглашения — сразу ко мне. — Слушаюсь, Валиде. Дайе-калфа, седая женщина в тёмно-синем платье, поклонилась и вышла. Валиде подошла к окну, выходящему во Внутренний сад, где цвели последние осенние розы. Она посмотрела на золотой купол мечети Святой Софии, видневшийся за стенами дворца. — Фериде, — прошептала она, касаясь пальцами холодного стекла. — Я защищу тебя. Даже если ты меня ненавидишь. Вечером того же дня Ибрагима вызвали на тайный совет. Это был не полный диван, а лишь малая часть его — сам Сулейман, Ибрагим, Аяз-паша и два старых визиря, чьи лица хранили память ещё о Баязиде II. Свечи горели тускло, окна были закрыты тяжёлыми шторами, а на столе лежала карта империи — с золотыми линиями границ, которые ещё десять лет назад были лишь мечтами османов. — Аяз-паша, — объявил Сулейман, — ты обвиняешь Ибрагима-пашу в превышении полномочий и тайных связях с врагами империи. Есть ли у тебя доказательства? — Я видел, как он встречался с послами Венеции без вашего ведома, — сказал Аяз, вставая. Его голос эхом разнёсся по залу. — Три раза. У него были с ними письма. Я знаю, что он обсуждал продажу крепости на Родосе. — Это ложь, — Ибрагим поднял голову. Его глаза горели холодным огнём. — Я никогда не встречался с венецианцами без ведома султана. И тем более не обсуждал крепости. — У меня есть свидетели, — Аяз усмехнулся. — Двое янычар и один книгоноша. — Приведите их. Аяз замялся. Пальцы его сжались в кулак. Он переглянулся со старыми визирями, но те молчали. — Они… исчезли. Сбежали из города. Думаю, их подкупили. — Исчезли? — Сулейман усмехнулся и встал из-за стола. Ростом он возвышался над всеми. — Ты обвиняешь моего великого визиря в измене, но у тебя нет ни единого доказательства. Только слова. Слова, которые ты не можешь подтвердить. Аяз побледнел. Он не привык проигрывать. — Но, повелитель… — Ты будешь отстранён от должности на месяц, — перебил Сулейман. — Сиди в своих покоях и думай о том, что такое верность. Это мой последний приказ на сегодня. Аяз поклонился — резко, неловко — и вышел. В дверях он обернулся и бросил взгляд на Ибрагима. В этом взгляде была ненависть, которая не гаснет годами. Я видела её и знала: это только начало. — Спасибо, — Ибрагим поклонился низко, почти касаясь лбом пола.

***

На следующий день я вышла в сад. Сад Топкапы был прекрасен в своих осенних одеждах — золото и багрянец кружились в воздухе, падая на землю мягким ковром. Ветер играл с листьями, словно пытался удержать последнее тепло уходящего лета. Я шла по дорожке, выложенной белым мрамором, и листья шуршали под моими туфлями. Пахло влажной землёй, увядающими розами, которые ещё держались на кустах, и той щемящей грустью, которую не назовёшь словами, но можно только почувствовать в глубине груди. На мне было платье из тёмно-зелёного шёлка, простое, без вышивки — я не любила роскошь в повседневной жизни. Поверх я накинула шаль, которую когда-то вышила для меня Гюльфем. Тюльпаны. Я гладила вышивку пальцами и думала о той, кто создала эту красоту. Гюльфем была далеко сейчас — в своём мире воспоминаний и боли. Я скучала по ней. По её смеху, по её советам, по тому, как она умела успокаивать меня одной лишь фразой. — Госпожа, — Мелике шла за мной, держа корзинку с яблоками из дворцового сада, — может, присядете? Вы устали. Вам нельзя так много ходить, у вас ведь ребёнок. — Немного, — призналась я. — Но я хочу ещё пройтись. До старого дуба. Там воздух другой. — Хорошо, госпожа. Мы пошли дальше. Солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, оставляя на земле золотые пятна. У старого дуба — ему, как говорили, было больше двухсот лет — я увидела знакомую фигуру. Высокую, широкоплечую, в тёмно-синем плаще, расшитом серебряной нитью. Бали Бей. Он стоял, прислонившись к стволу, и смотрел вдаль, на стены дворца, на купола мечетей. В руке он держал цветок — последнюю розу этого сезона, ещё не увядшую до конца. — Мелике, — сказала я, не оборачиваясь. — Подожди меня у фонтана. И не подходи близко. — Слушаюсь, госпожа. Она ушла, но я заметила, как перед тем как свернуть за поворот, она задержала взгляд на Бали Бее — на мгновение дольше, чем следовало. Странно. Раньше я не придала бы этому значения. Теперь — вспомнила. Я вспомнила это потом, когда всё уже открылось. — Бали, — позвала я. Он обернулся. В его глазах была печаль — та глубокая, давняя печаль, которая не проходит с годами. От неё у меня сжалось сердце. — Фериде Султан, — он поклонился с достоинством воина, привыкшего кланяться лишь султану. — Мы одни, — я остановилась в трёх шагах от него. — Что случилось? Ты не приходил к нам уже две недели. Он выпрямился. Посмотрел на меня. Мы стояли молча — ветер играл с его тёмными волосами, с моей шалью, с листьями, кружащимися у наших ног. — Я должен кое-что тебе сказать, — он выдержал паузу, — о письме. — О каком письме? — О том, которое ты якобы написала мне пять лет назад. — Он достал из-за пазухи пожелтевший лист, сложенный втрое. Края его обгорели от времени, и бумага была тонкой, почти прозрачной. Я взяла письмо. Развернула. Почерк был почти моим — до мельчайших завитков на «х» и «м». Но я знала: это не я. Я никогда не писала этих слов. «Бали, я больше не люблю тебя. Не пиши мне. Забудь меня. Фериде». — Это не я, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Я знаю, — он кивнул. — Я понял недавно. Слишком поздно понял. — Кто это сделал? — Не знаю. — Он покачал головой. — Но у меня есть зацепка. Посмотри на букву «м». Видишь? Она написана с маленьким завитком внизу. Ты так не пишешь. — Кто мог подделать мой почерк? — Кто-то из твоих приближённых. — Он посмотрел мне в глаза. — Кто-то, кто видел твои письма много лет. Кто знал каждую твою привычку. Кто-то очень близкий. В голове мелькнуло лицо Мелике. Она всегда подавала мне бумагу. Она видела мои письма. Она умела подражать моим завиткам — я сама учила её этому, когда она ещё была девочкой. «Никогда не пиши одинаково, Мелике, — говорила я ей. — Почерк — это лицо человека». Она научилась. Но я отогнала эту мысль. Не может быть. Она же со мной с детства. — Ты думаешь… — начала я. — Я не хочу называть имя, — перебил он. — Пока не буду уверен. Но я найду того, кто это сделал. Клянусь тебе именем моего отца. — Зачем ты говоришь мне это сейчас? — спросила я, пряча письмо в складках платья. — Потому что ты должна знать. — Он взял мою руку. — Кто-то предал тебя. Уже давно. И этот кто-то до сих пор рядом с тобой. — Не надо, Бали. — Я покачала головой. — Не надо ворошить прошлое. Оно уже не вернуть. — Фериде… — Я скоро стану мамой. — Я посмотрела ему в глаза. — У меня будет ребёнок. У меня есть муж, который меня любит. У меня есть дом. Я не хочу больше страдать. Он опустил руки. Взгляд его померк. — Я понимаю. — Он опустил голову. — Но я должен был сказать. Я должен был предупредить тебя, потому что ты — единственная женщина, которую я любил по-настоящему. — Сказал. — Я кивнула. — А теперь отпусти. Пожалуйста. Он отпустил мою руку. Роза выпала на землю и легла у корней дуба — одинокая, алая, уже почти увядшая. — Прощай, — сказал он. — Прощай, — ответила я. Он ушёл, не оборачиваясь. Я осталась стоять в саду и смотрела на розу у корней дуба, думая о том, как легко люди теряют друг друга навсегда.

***

В тот же вечер, в сумерках, когда солнце уже садилось за стены Топкапы, Бали Бей сидел в саду на каменной скамье и смотрел на звёзды, которые только начинали загораться на фиолетовом небе. Вокруг было тихо — слышно было только, как вода журчит в мраморном фонтане и где-то далеко муэдзин зовёт на вечернюю молитву. Сзади послышались лёгкие шаги. Бали Бей обернулся. Это была Айбиге. — Малкочаглу Бали Бей, — она подошла почти вплотную, — вы не составите мне компанию для прогулки? Мне не спится. Душно в покоях. — Если вы этого пожелаете, госпожа, — он поднялся и поклонился. Они медленно пошли по дорожке, мимо кустов жасмина и старого тиса. Их голоса звучали тихо. Айбиге коснулась его руки, и он не отстранился. Они думали, что их никто не видит. Но за кустами роз стояла маленькая Михримах — дочь Хюррем и Сулеймана, хитрая и любопытная не по годам. Она смотрела на них широко раскрытыми глазами, затаив дыхание. Айбиге что-то шептала Бали Бею. Он слушал. Она улыбнулась. Михримах выбежала из сада и помчалась в покои Валиде — через три двора, мимо стражников и слуг, которые не успевали за ней угнаться. — Бабушка! — закричала она, вбегая без стука в массивную дверь из орехового дерева. — Я видела! Я видела! — Что ты видела? — Валиде отложила вышивку. На коленях у неё лежал шёлк, расшитый серебряными нитями — она готовила подарок для ребёнка Фериде. — Айбиге и Бали Бей! — Михримах запыхалась, её щёки горели. — Они гуляли по саду! Держались за руки! Она касалась его плеча! Валиде побледнела. Она подошла к внучке и взяла её за плечи — руки её дрожали. — Ты уверена? Ты видела это своими глазами? — Да! — Михримах кивнула. — Я смотрела на них целую минуту. Они не видели меня. Айбиге улыбалась ему. Как мама улыбается папе. Валиде закрыла глаза на мгновение. Когда она открыла их, в них была сталь. — Ступай, — сказала она. — И никому не говори. Ни отцу. Ни матери. Никому. Слышишь? — Хорошо, бабушка. — Михримах выбежала так же быстро, как и вбежала. Валиде осталась одна. Тишина в покоях была тяжёлой, как мраморный пол под её ногами. Она подошла к окну и посмотрела на сад, где уже зажглись масляные фонари. — Айбиге, — прошептала она. — Что же ты делаешь? Он же… Она не договорила. Вместо этого она позвала Дайе-калфу, свою самую верную служанку. — Присмотри за Айбиге, — приказала она. — И за Малкочаглу. Каждый их шаг, каждый вздох. Если они встретятся снова — немедленно ко мне. — Слушаюсь, Валиде. Дайе-калфа поклонилась и вышла. Валиде осталась одна и сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я не допущу этого, — сказала она твёрдо, словно давая клятву. — Ни за что на свете. Имя нашей семьи не будет опозорено.

***

Через три дня я отправилась во дворец Топкапы по приглашению Хюррем. Её покои находились в самой роскошной части гарема — стены были облицованы изразцами с цветами и птицами, полы устилали шёлковые ковры из Бурсы, а в углу стоял небольшой фонтан, подаренный Сулейманом в честь рождения Мехмеда. Хюррем встретила меня на пороге — взволнованная, бледная, почти не давая мне перевести дух. — Фериде! — затараторила она, схватив меня за руки. — Наконец-то! Я уже думала, ты не приедешь. — Хюррем, что случилось? — я сняла шаль и передала её служанке. — Что за спешка? — У меня есть дело к тебе. — Она усадила меня на тахту, расшитую золотом, и села напротив. — Я хочу, чтобы ты пошла к одной колдунье. В старом квартале. — Хюррем, я не верю во всё это. И ты должна помнить, что колдовство в империи запрещено законом шариата. Если об этом узнают… — Об этом никто не узнает. — Она перебила меня, сжав мои пальцы. — Я серьёзно. Говорят, она лучшая в своём роде. Она предсказывает судьбу, видит врагов, снимает порчу и знает будущее. Она предсказала мне рождение Селима. И Баязида. Я хотела отказаться, но Хюррем смотрела на меня с такой мольбой, что я вздохнула и согласилась. — Хорошо, — сказала я. — Но я иду с тобой. И только ради тебя. — Ради нас, — поправила она, улыбнувшись. Старый квартал Константинополя встретил нас запахами пряностей, жареного мяса, дешёвых благовоний и сырой кожи. Узкие улочки петляли между покосившимися деревянными домами, на верёвках сушилось бельё, из открытых окон доносились крики детей и ругань торговцев. Здесь, в этом лабиринте, жили те, кого не пускали во дворец: мелкие ремесленники, бедные вдовы, торговцы, и, как шептались, колдуньи и ворожеи. Хюррем шла впереди уверенно, будто знала дорогу наизусть. Я едва поспевала за ней, путаясь в длинной юбке и разглядывая пёстрые вывески лавок — здесь продавали ткани из Индии, специи из Аравии, амулеты из Египта и талисманы из Персии. — Откуда ты знаешь это место? — спросила я, когда мы свернули в очередной переулок, такой узкий, что в нём едва могла пройти одна повозка. — Я была здесь, — не оборачиваясь, ответила она. — Когда хотела узнать, будет ли у меня сын. Тогда я была совсем юной и боялась, что Сулейман оставит меня ради другой. — Ты веришь ей? — Верю. — Она толкнула дверь. — Идём. Не бойся. Внутри было темно и сыро. Пахло травами — десятками трав, которые я не могла различить: мята, полынь, ладан, что-то сладкое, что-то горькое. В углу тлели угли в медной жаровне, отбрасывая красноватый свет на стены, увешанные пучками сушёных растений, корнями и странными амулетами. На полках стояли склянки с мутными жидкостями — жёлтыми, красными, чёрными, — а в центре комнаты, на низкой тахте, обтянутой выцветшим бархатом, сидела женщина. Старая. Очень старая. С седыми волосами, заплетёнными в тугую косу, которая доходила до пояса. С чёрными глазами, которые, казалось, видели не только тело, но и душу. На шее у неё висело ожерелье из агатов и бирюзы, а на пальцах — серебряные кольца с тёмными камнями. — Садитесь, — сказала она, не поднимая головы. Мы сели на бархатные подушки. — Вы пришли снова, — усмехнулась она, обнажив редкие жёлтые зубы. — Что на этот раз? Судьбу сына хочешь узнать? Или как избавиться от врагов? — Я привела подругу, — Хюррем кивнула на меня. — Она ждёт ребёнка. Хочет знать его судьбу. И свою. Колдунья подняла глаза на меня. Её зрачки сузились, будто она вглядывалась в туман. — Фериде Султан, — сказала она, и голос её был низким, как рокот барабана. — Дочь Селима-хана. Сестра Сулеймана-хана. Жена Ибрагима-паши. — Вы меня знаете? — я удивилась. — Я знаю всех, кто приходит ко мне. — Она протянула иссохшую руку, покрытую старческими пятнами. — Дай ладонь. Левую. Я протянула. Она провела пальцем по линиям — по линии жизни, по линии любви, по той, что называли линией судьбы. — Мальчик, — сказала она. — Крепкий мальчик. Он будет похож на отца. — Слава Аллаху, — выдохнула я. — Не торопись благодарить. — Она покачала головой, и её коса качнулась. – Я вижу крвою. Твою кровь. И другую. Меньшую. Тоньше. Она смешается с твоей. Навсегда. — Что это значит? — я почувствовала, как холод пробирает меня до костей. — Будь осторожна. — Она отпустила мою руку, но не отвела взгляда. — Очень осторожна. Я вижу клинок. Но есть и другое. — Что вы видите? — я подалась вперёд. Она замолчала. Вглядывалась в линии, в бугорки, в переплетения. Потом заговорила, и голос её стал тише, почти шёпотом — таким, что я наклонилась, чтобы услышать: — Вокруг тебя сгущаются тучи. Чёрные тучи. Кто-то играет твоей судьбой, как куклой. Кто-то плетёт нити, которые тебя опутывают. Уже много лет. — Кто? — я почувствовала, как сердце забилось быстрее. — Я не вижу лица. — Она покачала головой. — Но враг ближе, чем ты думаешь. Не только в стенах дворца, но и у твоего сердца. — Что значит «у сердца»? — прошептала я. — Тот, кому ты доверяешь. — Она сжала мою руку, и я почувствовала, как её пальцы холодны, как лёд зимой. У меня перехватило дыхание. В голове мелькнуло лицо Мелике. Но я снова отогнала эту мысль. — Что мне делать? — спросила я. — Будь осторожна. — Она отпустила мою руку. — Не доверяй никому. Даже тем, кто кажется самым близким. — Это невозможно, — покачала я головой. — Я не могу жить в подозрениях. Это разрушит меня. — Тогда ты проиграешь. — Она посмотрела мне прямо в глаза, и в её зрачках я увидела пламя. — Игра уже началась. Ты просто не знала. Но теперь знаешь. Хюррем взяла меня за руку. — Пойдём, — сказала она. — Мы узнали достаточно. Мы вышли на улицу. Солнце светило ярко, люди толпились на базаре, кричали продавцы, смеялись дети. Но мне было холодно. Холодно и страшно. Я чувствовала, как внутри меня разрастается тревога, как она заполняет каждую клетку. Мы вернулись во дворец к полудню, и я не могла избавиться от ощущения, что кто-то смотрит на меня из тени.

***

Маленький Джихангир заболел. Ему было всего несколько месяцев, но лекари уже заметили: его спина искривлена, и с каждым днём это становилось заметнее. — Это может быть горб, — сказал главный лекарь Хюррем и Сулейману в покоях султана. — Мы не знаем причину. Возможно, это врождённое. Возможно, что-то случилось во время беременности. Мы можем попытаться лечить, но результат не гарантирован. — Лечите, — сказал брат. Его голос был твёрже камня, но я видела, как дрожат его руки. — Сделайте всё, что можете. Я не хочу слышать слово «невозможно». — Это трудное и болезненное лечение, — лекарь опустил глаза. — Нам придётся выпрямлять кости. Это будет больно. Ребёнок будет кричать. — Делайте всё возможное. — Сулейман повысил голос, и в нём послышалась та сталь, которую боялись все враги империи. — Он должен жить. Он должен жить и ходить с прямой спиной. Я — султан, и я приказываю. Я сидела рядом с Хюррем и держала её за руку. Она не плакала. Она смотрела на лекаря пустыми глазами, и я знала — внутри неё всё кричит. — Он будет здоров, — сказала я, сжимая её пальцы. — Я верю. — А я нет, — покачала она головой. — Я боюсь. Джихангира забрали, когда солнце уже зашло за горизонт и по дворцу разнеслись первые крики вечернего муэдзина. Сулейман и Ибрагим пришли за ним. Хюррем отдавала своего сына с дрожащими руками, и я видела, как на её щёках блестят слёзы — те самые, которые она так долго скрывала. Когда за ними закрылась дверь, она упала на колени. Дети подбежали к ней — Мехмед, Михримах, маленький Селим, — но она не могла сдержать слёз. Они текли по её щекам, и она вытирала их ладонями, но они всё текли. Я села рядом и обняла её за плечи. — Он сильный, — прошептала я. — Он твой сын. Он выдержит. Джихангир кричал. Даже через двери было слышно — этот крик был тонким, беспомощным, и Сулейман не выдержал. Через полчаса он растолкал врачей, схватил сына на руки и прижал к груди. — Тихо, тихо, — шептал он, качая его. — Папа здесь. Папа не отдаст тебя. Никто не отдаст. Джихангир затих. Устал кричать. Хюррем смотрела на них и плакала — от боли, от облегчения, от любви. Я плакала тоже.

***

Вечер был тёплым, почти летним, хотя осень уже вступила в свои права — последние тёплые дни, которые в столице называют «бабьим летом». Воздух был прозрачным, пахло увядающими листьями, дымом от далёких костров и влажной землёй. Сулейман решил, что семье нужно отдохнуть от дворцовых интриг, от вечных споров на диване, от тяжёлого воздуха Топкапы, пропитанного запахом ладана и страха. — Мы едем в охотничий домик, — объявил он за ужином, и его голос эхом разнёсся по сводчатому залу, где горели сотни свечей в серебряных канделябрах. — Все. Дети, жёны, слуги. Мы проведём три дня в лесу, подальше от дворцовых стен и шепотов. — Это хорошая идея, — сказала Хюррем, улыбаясь, и в её глазах блеснула та искренняя радость, которую она редко позволяла себе при посторонних. — Детям нужен свежий воздух. Мехмед уже вторую неделю кашляет, а Михримах просится на лошадей. Мы поехали на следующий день, на рассвете, когда муэдзин только начал свой первый призыв к молитве. Кареты, запряжённые арабскими скакунами, растянулись по дороге длинной вереницей: впереди ехали султан и его визири, за ними — гаремные кареты с плотно задёрнутыми шёлковыми занавесками, а позади — обоз с припасами, коврами, медными кувшинами и слугами, которых было больше сотни. Лес был красивым. Золотые и багряные листья кружились в воздухе, падая на землю мягким ковром, который шуршал под колёсами карет и копытами лошадей. Солнце, уже не по-летнему жаркое, но ещё тёплое, пробивалось сквозь кроны деревьев, оставляя на земле золотые пятна. Птицы пели — дрозды, соловьи, какие-то маленькие птахи с яркими грудками, — и их пение смешивалось с цоканьем копыт и криками возниц. Я сидела в карете рядом с Хюррем, смотрела на детей, которые бегали по лужайке, когда мы сделали привал, и чувствовала, как внутри разливается тепло — то редкое спокойствие, которое почти забылось за последние месяцы. — Они счастливы, — сказала я, глядя, как Мехмед гоняется за мячом, а Михримах пытается поймать бабочку. — Да, — ответила Хюррем. Она сидела, откинувшись на бархатные подушки, и впервые за долгое время я не видела в её глазах тревоги. — А ты? — Я тоже, — она улыбнулась, и улыбка её была искренней. — Когда они рядом, я могу забыть обо всём. О заговорах, о врагах, о том, что Махидевран до сих пор плетёт интриги в своих покоях. Охотничий домик стоял на опушке леса, у самого обрыва, откуда открывался вид на долину. Внизу текла река — серебристая, извилистая, сверкающая в лучах заходящего солнца. Домик был небольшим, но добротным, из тёмного дуба, с резными ставнями, на которых были вырезаны звёзды и полумесяцы. Из каменной трубы вился дымок — слуги, отправленные вперёд, уже затопили камин и разожгли очаг. — Красиво, — сказала Михримах, выбегая из кареты и топча золотые листья маленькими ножками в расшитых туфельках. — А где папа? — спросила она, оглядываясь по сторонам. — Он приедет, — Хюррем наклонилась к дочери и поправила её шёлковую накидку. — Скоро. Он поехал с визирями, они обсуждают дела по дороге. Дети убежали в сад, где среди старых яблонь были расставлены качели и небольшой бассейн с фонтаном. Мы вошли в дом. Внутри было уютно — камин горел вовсю, отбрасывая на стены тёплые золотистые блики; полы были устланы толстыми коврами из Бурсы, на диванах лежали шёлковые подушки, а в углу стоял большой медный самовар, из которого уже доносился аромат чая с травами. — Хорошо здесь, — сказала Хюррем, снимая шаль из кашемира и опускаясь на диван. — Да, — кивнула я, — как в Манисе. Там у нас был похожий дом, помнишь? Поменьше, но такой же тёплый. — Ты скучаешь по Манисе? — Иногда, — я вздохнула и подошла к окну, за которым уже начал розоветь закат. — Там было спокойно. Никто не плел заговоры, не обсуждал нас за спиной, не пытался убить. — А здесь? — она подняла на меня глаза. — Здесь — суета, — я покачала головой. — Здесь каждый день — битва. И я устала. Она ничего не ответила. Только сжала мою руку, и этого было достаточно. Вечером, когда солнце уже почти село и небо окрасилось в тёмно-багровые тона, приехали Сулейман, Ибрагим и Бали Бей. Их кони были покрыты пеной — они гнали во весь опор, чтобы поспеть к ужину. Сулейман спрыгнул с коня первым, и Михримах бросилась к нему с криком: — Папа! — Доченька, — он подхватил её на руки и закружил, и я увидела, как на его лице появляется та редкая, почти детская улыбка, которую он прятал от всех, кроме нас. — Устали? — спросила Хюррем, выходя на крыльцо. — Да, — ответил Сулейман, ставя Михримах на землю. — Но теперь я дома. Здесь, с вами. Мы сели за длинный дубовый стол, который слуги уже накрыли белой льняной скатертью. На столе были расставлены серебряные блюда: жареные перепела, голуби, фаршированные рисом и орехами, свежие овощи, фрукты из дворцовых садов, мёд, сыры, лепёшки. Свечи горели в массивных подсвечниках, и их свет отражался в золотых кубках с шербетом. Говорили о детях — о том, как Мехмед учится стрелять из лука, как Михримах рисует птиц, как маленький Селим уже пытается говорить первые слова. Говорили о планах на зиму, о том, что нужно отремонтировать старую часть дворца, о предстоящих праздниках. Я посмотрела на Ибрагима. Он сидел напротив, и его лицо было бледным — усталость, которая копилась месяцами, наконец прорвалась наружу. — Ты устал? — спросила я тихо, так, чтобы никто не слышал. — Немного, — ответил он, — но это пройдёт. — Ложись спать пораньше. — Не могу, — он покачал головой. — Дела. Аяз не успокоится, я знаю. Он будет искать новые способы навредить мне. — Дела подождут до завтра. — Не подождут, — он вздохнул. — Империя не спит. Аязу наплевать на усталость. Он будет ждать, пока я оступлюсь. — А я сплю, — я улыбнулась, кладя руку поверх его ладони, — и ты будешь спать. — Ты приказываешь мне? — Я забочусь о тебе. — Я сжала его пальцы. — Это другое. — Не другое, — он покачал головой, но в глазах его мелькнула улыбка. — Одно и то же. — Ложись, — повторила я. — Пожалуйста. Ради меня. — Хорошо, — он кивнул. — Ради нас, — я сжала его руку. Мы пошли в спальню на втором этаже — небольшая комната с низким потолком, деревянными стенами, покрытыми резьбой, и огромной кроватью под балдахином из красного шёлка. Луна светила в окно, заливая комнату серебристым светом, и звёзды мерцали на тёмном небе, как драгоценные камни. Я лежала рядом с Ибрагимом, слушала его дыхание — ровное, глубокое, — и думала о том, что это счастье, возможно, слишком хрупкое, чтобы быть настоящим. Было хорошо. Но вдруг — крик. Я проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо. — Фериде! — голос Ибрагима был резким, как удар хлыста. — Вставай! — Что случилось? — я села, пытаясь понять, где я, что вокруг. — Бунтовщики! — он уже хватал свой кафтан и ятаган, который всегда висел у изголовья. — Нас атакуют! Я слышал, как ломают двери! Я вскочила, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. За окнами горели факелы — десятки, сотни факелов, как в ночь битвы. Где-то внизу раздавались крики и звон сабель. — Дети? — спросила я. — С Хюррем, — ответил он, уже открывая дверь. — Бежим! Я выведу тебя через чёрный ход. Мы выбежали в коридор. Везде были люди — тени в плащах, с криками, с саблями, с факелами, которые освещали их злые лица. Запах дыма и крови уже пропитал воздух. — За мной! — крикнул Бали Бей, появляясь из темноты с обнажённой саблей. Его лицо было перепачкано копотью, но глаза горели сталью. — К выходу! — Защищайте султана! — крикнул Ибрагим, прикрывая меня спиной. — Не подходите к детям! — кричала Хюррем где-то внизу, и я узнала её голос — злой, воинственный, голос женщины, которая не отдаст своих детёнышей никому. Я схватила за руки Мехмеда и Михримах, которые плакали и цеплялись за меня, и побежала к лестнице. Бали Бей отбивался от нападавших, его сабля сверкала в свете факелов, и двое бунтовщиков уже лежали на полу, заливая его кровью. — Живы? — спросил он, пробиваясь к нам. — Да, — ответила я, прижимая к себе детей. — Спасибо. — Бежим! — Он схватил Михримах на руки и побежал к чёрному ходу. Мы выбежали на улицу. Лес был тёмным, но луна светила ярко, освещая путь к реке, где ждали лодки. Где-то позади горел домик — они подожгли его. И крики, крики всё не стихали. Михримах споткнулась и упала, но я подхватила её, почти не чувствуя тяжести — внутри всё горело адреналином. — Я здесь, — сказала я, — я рядом. — Не бросай меня! — кричала она, цепляясь за мою шею. — Не брошу, — я прижала её к себе. — Клянусь. Я никогда тебя не брошу. Мы добежали до реки. Бали Бей остался на берегу, прикрывая отступление. Он стоял один, с саблей в руке, и я видела его силуэт на фоне огня — величественный, как воин с древних картин. — Плывите! — крикнул он. — Я задержу их! Мы отплыли. Я сидела в лодке, прижимая к себе детей, и смотрела на берег, где горел домик и где сражался Бали Бей — один против десятков. Воды реки были тёмными и холодными, и я чувствовала, как они плещутся о борта, унося нас к спасению. Он вернулся через час. Раненый — его левое плечо было рассечено до кости, — но живой. Он шёл по берегу, шатаясь, и я выбежала навстречу, помогая ему сесть на траву. — Жив? — спросил Ибрагим, подбегая. — Жив, — ответил он, усмехаясь сквозь кровь, которая капала с подбородка. — А вы? — Да, — кивнул Ибрагим. — Спасибо. — Не за что, — ответил Бали Бей. Мы сидели на берегу, смотрели на догорающий домик и не говорили ни слова. Только слышно было, как плачут дети и как шепчет река. — Мы вернёмся в Топкапы, — сказал Сулейман, подходя к нам. Его лицо было мрачным, как ночное небо. — И я найду того, кто это сделал. Клянусь Аллахом. Никто не ответил. Только ветер шевелил листья на деревьях, и где-то в лесу выла собака.

***

От лица Махидевран

Махидевран сидела у окна своих покоев в Третьем дворе Топкапы, откуда открывался вид на Внутренний сад — тот самый, где когда-то, много лет назад, она гуляла с Сулейманом. Тогда всё было иначе: он смотрел на неё с обожанием и весь мир казался её. Теперь от того мира остались только воспоминания и горький привкус предательства. Стены её покоев были покрыты изразцами, которые Сулейман привёз из Изника — нежно-голубыми, с узорами из тюльпанов и гиацинтов. Когда-то она сама выбирала их, мечтая, что в этих стенах будет расти её сын Мустафа, будущий султан. Теперь она смотрела на них и видела лишь прошлое — красивое, но мёртвое. Она смотрела на сад и думала. Думала о том, как быстро летит время. Как много она потеряла. Как мало у неё осталось. Сулейман отвернулся от неё — сначала ради Хюррем, потом ради трона, потом ради империи, у которой всегда были более важные дела, чем её любовь. Хюррем заняла её место — место не только в сердце султана, но и в истории, в летописях, в памяти будущих поколений. Фериде — её подруга, её союзница, её сестра по несчастью — стала защитницей рыжей бестии, этой рабыни, этой выскочки, этой женщины, которая, по мнению Махидевран, не имела права ни на что из того, что получила. «Почему? — думала Махидевран, и её тонкие пальцы сжимали резной подоконник из орехового дерева. — Почему Фериде не видит, что Хюррем — зло? Почему она не понимает, что Хюррем разрушит всё, к чему прикоснётся? Она уже разрушила наш дом. Нашу семью. Нашу империю». Она вспомнила их разговор в Манисе, много лет назад, когда они обе были моложе и наивнее. Фериде была другой тогда — весёлой, свободной, почти дикой. Она не боялась говорить правду в лицо Сулейману. Не боялась идти против правил гарема. Не боялась любить того, кого выбрала сама, а не того, кого ей навязали. Она была как ветер — непредсказуемая, живая, опасная для тех, кто привык управлять другими. «А теперь? — думала Махидевран, и в груди её разрасталась холодная злоба. — Теперь она — тень Хюррем. Она делает всё, что та скажет. Она защищает её. Она любит её больше, чем любила когда-либо меня. Она предала нашу дружбу ради этой… этой женщины». Махидевран сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. «Фериде никогда не встанет на сторону Мустафы, — поняла она с ледяной ясностью. — Она — подруга Хюррем. Они вместе. Они — одна семья. Даже когда Хюррем родила Сулейману ещё троих сыновей, Фериде радовалась за неё. Даже когда Джихангир родился горбатым, Фериде плакала вместе с Хюррем. Она не видит правды. И никогда не увидит». Она встала с тахты, обитой бархатом цвета тёмной вишни, и подошла к высокому венецианскому зеркалу в резной раме — подарок Сулеймана в те времена, когда он ещё называл её «моей любимой». Она смотрела на своё отражение и видела женщину, которую время не пощадило. — Если они вместе, — прошептала она, глядя в глаза своего отражения, — то умрут вместе. Я не позволю им разрушить будущее моего сына. Мустафа должен стать султаном. Он единственный достоин трона. Он — первенец. Он — законный наследник. Она улыбнулась собственному отражению — холодно, опасно, безжалостно. Улыбка женщины, которая потеряла всё и готова разрушить мир, чтобы вернуть хотя бы часть. — Я убью их, — сказала она вслух, и голос её был твёрже стали. — Обеих. Сначала Фериде, чтобы Ибрагим остался без защиты и поддержки. Потом — Хюррем. И тогда Мустафа станет наследником. Я сделаю это. Ради него. Ради будущего империи. Она села на тахту, взяла перо из гусиного пера и лист бумаги из Египта — тонкой, почти прозрачной, с едва заметным водяным знаком в виде полумесяца. Она всегда использовала такую бумагу для важных писем. Она писала чётко, каллиграфическим почерком, которому её учили ещё в гареме, когда она была юной рабыней: «Нигяр-калфа, я жду тебя сегодня вечером, когда прозвучит призыв к ночной молитве. Приди одна. Не опаздывай. Это важно. Махидевран Султан». Она запечатала письмо воском цвета тёмной крови, прижав к нему свою печатку с монограммой — той самой, которую Сулейман подарил ей на день рождения Мустафы. Тогда это был знак любви. Теперь — знак мести. Она позвала Гюльшах, свою верную служанку, которая была с ней уже пятнадцать лет. — Гюльшах, — сказала она, протягивая письмо, — передай это Нигяр-калфе. Лично в руки. И проследи, чтобы никто не видел. Если кто-то спросит — ты не знаешь, о чём речь. — Слушаюсь, госпожа, — Гюльшах поклонилась и вышла, бесшумно ступая по мраморному полу в мягких туфлях. Махидевран осталась одна. Она подошла к окну и посмотрела на вечерний Стамбул — город, который простирался за стенами дворца, с его тысячами огней, минаретами, куполами, мостами и кораблями. Город, который правил миром. Город, который она хотела видеть под ногами своего сына. — Все они заслуживают смерти, — прошептала она, глядя на красное закатное небо. — Фериде, Хюррем, их дети, их слуги, их союзники. Все, кто встанет на пути Мустафы. В дверь постучали — ровно через два часа. Махидевран открыла сама. На пороге стояла Нигяр-калфа — молодая женщина, служанка из гарема, с лицом, которое могло бы быть красивым, если бы не выражение вечной тоски в глазах. — Госпожа, — сказала Нигяр, падая на колени и касаясь лбом пола. — Вы звали меня. Я пришла, как вы приказали. — Встань, — Махидевран указала на стул, обтянутый зелёным бархатом. — Садись. Нам нужно поговорить. Нигяр села, сложив руки на коленях. Она не поднимала глаз. — Ты любишь Ибрагима? — спросила Махидевран, стоя перед ней и глядя сверху вниз. — Да, госпожа, — ответила Нигяр, и голос её дрогнул. — Больше жизни. Я люблю его с того самого дня, когда он впервые посмотрел на меня в саду. — А он тебя? — Нет, — Нигяр опустила голову так низко, что её подбородок коснулся груди. — Он любит Фериде. Он всегда любил только её. — И ты готова убить её? — Махидевран наклонилась, заглядывая в глаза Нигяр. — Ради того, чтобы освободить место для себя? Нигяр подняла глаза — в них горела смесь страха и решимости. — Готова, — сказала она твёрже, чем ожидала сама. — Ради него. Если он будет свободен — возможно, он посмотрит на меня. Возможно, он поймёт, что я всегда была рядом. — Хорошо, — Махидевран кивнула и выпрямилась. — Я придумала план. Он прост, и он сработает, если ты сделаешь всё, как я скажу. — Какой? — Нигяр подалась вперёд. — Ты выманишь Ибрагима на тайную встречу, — Махидевран начала расхаживать по комнате, её длинное платье из тёмно-бордового шёлка шуршало по ковру. — Скажи ему, что знаешь что-то важное о заговоре Аяз-паши против него. Скажи, что у тебя есть доказательства, но ты боишься говорить во дворце. Назначь встречу в том месте, где вас никто не увидит. — А дальше? — Нигяр слушала, затаив дыхание. — Дальше — я позабочусь о том, чтобы Фериде узнала об этой встрече. — Махидевран остановилась и повернулась к ней. — Я сделаю так, что ей скажут, будто Ибрагим встречается с женщиной. Она придёт. Увидит вас вместе. И подумает, что Ибрагим тебя любит. — И что? — Нигяр нахмурилась. — Она может не поверить. — О, поверит, — Махидевран усмехнулась. — Я знаю Фериде. Она ревнива. Она всегда была ревнива, хотя и скрывает это. Когда она увидит, как ты смотришь на Ибрагима, она поймёт всё. Она уйдёт. И тогда ты сможешь занять её место. — А если не уйдёт? — Нигяр покачала головой. — Если она начнёт кричать или позовёт стражу? — Тогда мы покончим с этим, — Махидевран подошла к ней почти вплотную. Её голос стал тише, но в нём звучала сталь. — У меня есть люди, которые сделают всё тихо. Если Фериде не уйдёт добровольно — она уйдёт навсегда. С ножом в спине. И никто никогда не узнает, кто это сделал. Нигяр побледнела, но не отвела взгляда. — Ты готова? — спросила Махидевран. — Готова, — Нигяр кивнула, хотя руки её дрожали. — Ты не боишься? — Боюсь, — честно призналась Нигяр. — Я боюсь не смерти. Я боюсь, что Ибрагим узнает правду. Что он возненавидит меня. — Он не узнает. — Махидевран взяла её за руку и сжала пальцы. — Я позабочусь об этом. Ты сделаешь своё дело, а я — своё. И когда всё закончится, ты получишь то, что хочешь. Ибрагима. Дом. Детей. Свободу. — Любовь — это сила, — прошептала Нигяр, глядя на неё. — И слабость, — ответила Махидевран. — Но это не важно. Важен результат. — А если нас поймают? — Нигяр внезапно испугалась собственной смелости. — Не поймают, — Махидевран сжала её руку так сильно, что Нигяр почувствовала боль. — Я позабочусь. Ты должна мне доверять. Делай, как я сказала, и всё будет хорошо. Нигяр кивнула, поднялась, поклонилась и вышла. Махидевран осталась одна. Тишина в покоях казалась тяжёлой, как мрамор пола. Она подошла к окну и посмотрела на луну — полную, холодную, серебряную. — Фериде, — прошептала она, и в голосе её звенела ненависть. — Ты умрёшь. Не сегодня, но скоро. Ты выбрала не ту сторону. Ты выбрала её вместо меня. И за это ты заплатишь. Она провела пальцем по холодному стеклу, чертя невидимые линии. — Хюррем, — прошептала она. — Ты тоже. Ты отняла у меня Сулеймана. Ты отняла у меня мою жизнь. Ты отняла у моего сына его отца. За это я уничтожу тебя. Вместе с твоими детьми, с твоей подругой, со всем, что ты любишь. На следующий день Нигяр подошла к Ибрагиму в коридоре, когда он возвращался с утреннего совета. Солнце только поднялось над стенами Топкапы, и его лучи пробивались сквозь высокие окна, падая на мраморный пол золотыми прямоугольниками. Ибрагим шёл быстро, сосредоточенно, его рука сжимала свиток с бумагами. Он не заметил Нигяр, пока она не шагнула прямо перед ним. — Ибрагим-паша, — сказала она, опуская глаза и приседая в лёгком поклоне. — Простите, что беспокою вас, но я должна кое-что сказать вам. Он остановился и нахмурился, разглядывая её — молодую женщину, которую он едва помнил. — Нигяр-калфа? Что случилось? — Я знаю кое-что о заговоре Аяз-паши, — сказала она тихо, почти шёпотом. — У меня есть доказательства. Но я не могу говорить здесь. Слишком много ушей. — О чём ты говоришь? — Ибрагим насторожился, его глаза сузились. — Завтра вечером, — ответила она, боясь поднять глаза. — В саду. У старого дуба. Я буду ждать вас. Приходите один. И я всё расскажу. Ибрагим посмотрел на неё долгим взглядом. Он не знал, чему верить. Но он знал, что Аяз действительно искал способы уничтожить его. И если у Нигяр была информация — он не мог рисковать. — Я приду, — сказал он коротко. — Если это окажется ложью, ты будешь наказана. — Это не ложь, — прошептала Нигяр. — Клянусь Аллахом. Она поклонилась и ушла. Сердце её колотилось где-то в горле, и она чувствовала, как дрожат ноги. Она едва держалась на них, когда шла по коридору обратно в гарем. «Он придёт, — думала она, сжимая в руках край платья так, что побелели костяшки. — Он придёт. И тогда всё изменится». Игра начиналась.

***

От лица Фериде

Вечер опустился на дворец мягкими сумерками. В моих покоях горели свечи, отбрасывая золотистые блики на стены и ковры. За окном стихали голоса слуг, где-то вдалеке кричал муэдзин, призывая верующих к вечерней молитве. Я сидела перед большим медным зеркалом, которое когда-то подарил мне Ибрагим. Мелике стояла за моей спиной, медленно расчёсывая мои волосы, которые струились по плечам чёрным шёлком. — Госпожа, — тихо сказала она, проводя гребнем от корней до самых кончиков. — У вас такие красивые волосы. Как вороново крыло. — Ты говоришь это каждый день, — я улыбнулась, глядя на её отражение в зеркале. — Потому что это правда, — ответила она. Я провела рукой по длинной пряди, вспоминая, как Бали Бей когда-то сказал, что мои волосы пахнут свободой. Теперь эти волосы расчёсывала Мелике — та, кто была рядом все эти годы, та, кто знала мои тайны, та, кто видела мои слёзы. — Мелике, — сказала я, заметив, что она замерла на мгновение. — Да, госпожа? — голос её звучал обыденно, но что-то в нём было не так. — Ты хотела что-то сказать? Она помолчала. Гребень застыл в её руках. — Иногда я думаю, госпожа, — начала она тихо, — что каждый человек носит в себе тьму. Даже тот, кто кажется самым светлым. — Что ты имеешь в виду? — я нахмурилась, вглядываясь в её лицо. — Не знаю, — она покачала головой и снова начала расчёсывать. — Просто мысли. Глупые мысли. — Ты говоришь загадками, Мелике. Это не похоже на тебя. Она улыбнулась — грустно, призрачно. — Может быть, я просто устала, госпожа. Или сегодня луна так влияет. — Наверное, — я не стала настаивать. Но её слова застряли в голове, как заноза. «Каждый человек носит в себе тьму». Что она хотела этим сказать? О ком она думала? О себе? Обо мне? О ком-то другом? Она взяла гребень, продолжая расчёсывать. Медленно, задумчиво, будто каждый жест имел значение. — Вы знаете, госпожа, — сказала она, и в голосе её послышалось что-то странное, — иногда мне кажется, что я живу не свою жизнь. — Как это понять? — Не знаю, — она покачала головой. — Иногда я смотрю на свои руки и не узнаю их. — Ты говоришь странные вещи сегодня, Мелике. — Простите, госпожа, — она опустила голову. — Я не хотела вас расстраивать. — Ты не расстроила, — я сжала её руку. — Просто... я не понимаю, откуда такие мысли. — Я читала старые книги, — она пожала плечами. — Они странные. О судьбе. О том, что мы не всегда те, кем кажемся. — Ты веришь в это? — Не знаю, — она покачала головой. — Но иногда задумываюсь. Я посмотрела на её отражение в зеркале. Она была такой же, как всегда — скромная, тихая, преданная. Но что-то в её глазах изменилось. Какая-то тень. Какое-то знание, которого у неё не должно было быть. — Мелике, — сказала я. — Да, госпожа? — Ты что-то скрываешь от меня? Она замерла. Гребень застыл в воздухе. На секунду мне показалось, что я вижу страх в её глазах. — Нет, госпожа, — ответила она слишком быстро. — Что я могу скрывать? — Не знаю, — я покачала головой. — Но мне кажется, что ты изменилась. — Я стала старше, госпожа, — она улыбнулась — притворно, пусто. — Все меняются. — Не так, — я покачала головой. — Не так, Мелике. — Вы слишком много думаете, госпожа, — она провела гребнем по моим волосам, распутывая последний узел. — Это вредно для ребёнка. — Ты права, — я откинулась на спинку стула. — Наверное, я просто устала. — Отдыхайте, госпожа, — она убрала гребень в шкатулку. — Завтра будет новый день. — Спасибо, Мелике. — Не за что, госпожа. Она поклонилась и вышла. Я осталась одна. Смотрела на дверь, за которой исчезла моя верная служанка, и думала о её словах. «Каждый человек носит в себе тьму». «Иногда мне кажется, что я живу не свою жизнь». «Мы не всегда те, кем кажемся». — Что ты хотела сказать, Мелике? — прошептала я в пустоту. Ответа не было. Только тишина.

***

Ночь была тёмной, безлунной. Стамбул спал — только редкие огоньки свечей мерцали в окнах, только собаки лаяли где-то вдалеке, только ветер шумел в листве тополей. Дворец Топкапы тоже спал — но не я. Я вернулась в свои покои после долгого разговора с Хюррем о Джихангире, о будущем, о страхах. Голова гудела, мысли путались. Хотелось пить. Я позвала Мелике — никто не ответил. — Мелике? — позвала я громче. Тишина. Странно. Она всегда была рядом. Всегда ждала. Всегда помогала. Я вышла в коридор. Свечи догорали, отбрасывая пляшущие тени на стены. Комната Мелике находилась в конце коридора, маленькая, почти неприметная. Я подошла к двери. Она была приоткрыта. — Мелике? — я заглянула внутрь. Никого. Комната была пуста. Кровать аккуратно застелена, на столике — свеча, которая почти догорела, и маленькая шкатулка из тёмного дерева, каких я раньше не видела. Шкатулка была открыта. Внутри — несколько писем. Я не должна была смотреть. Не имела права. Это чужая тайна. Но рука потянулась сама. Я взяла верхнее письмо. Развернула. Почерк был мой. Но я не писала этого. «Всё идёт по плану. Она ничего не подозревает. Беременность подтверждена. Ибрагим счастлив. Это сделает его слабее. Мягче. Уязвимее. Мы можем действовать. Ждите дальнейших указаний. Слуга ваш верный». Рука дрожала. Бумага шелестела в пальцах. Я смотрела на буквы, на слова, на смысл — и не верила своим глазам. Мой почерк. Мои чернила. Мои мысли. Но не мои слова. — Что это? — прошептала я. Я взяла второе письмо. Третье. Четвёртое. Все — одним почерком. Моим. Все — о моей жизни. О моей беременности. О моём муже. О моих планах. О моих страхах. «Фериде Султан не подозревает о нашем заговоре. Она доверяет мне. Как всегда.» «Она снова встретилась с Бали Беем. Я записала всё, что они говорили.» «Она плакала сегодня ночью. Ей снился Ибрагим. Она боится потерять его.» — Кто? — прошептала я. — Кто это писал? Я перебирала письма, и вдруг — одно. Старое, пожелтевшее, с выцветшими чернилами. То самое. Которое Бали Бей показывал мне в саду. Которое разрушило нашу любовь. Которое заставило его думать, что я разлюбила. «Бали, я больше не люблю тебя. Не пиши мне. Забудь меня. Фериде» Я сжала письмо в кулаке. В голове зашумело. В ушах зазвенело. Сердце пропустило удар — и забилось с такой силой, что, казалось, вырвется из груди. — Это ты, — прошептала я. — Это всё ты. Я вспомнила её слова. «Каждый человек носит в себе тьму». «Иногда мне кажется, что я живу не свою жизнь». «Мы не всегда те, кем кажемся». Она знала. Она знала всё. Мои тайны. Мои письма. Мою любовь. Мою боль. — Зачем? — прошептала я. — Зачем ты это сделала? Я услышала шаги в коридоре. Быстрые, лёгкие, знакомые. Шаги человека, который знал каждый угол этого дворца. Я спрятала письма за пазуху, задула свечу. Встала за дверью. Тени сгустились. Дверь открылась. Вошедшая не зажгла свет. Прошла к шкатулке, протянула руку. Замерла. — Госпожа? — голос Мелике дрожал. — Вы здесь? — Здесь, — ответила я, выступая из темноты. — Я здесь, Мелике. Она вздрогнула. Отшатнулась. Её глаза расширились. — Госпожа... вы... вы не должны были... – Так это была ты?