Сосна и иволга

Коробок с опиумом Чжэн прятала от тётушки бесхитростно, по-простому, прекрасно осознавая, что она в курсе её мелких слабостей, но не прятать его вовсе было бы оскорбительно. Раз в пару лун она уверенно говорила, что он кончился, остальные запасы для торговли, а ещё через луну была поймана на подбивании в трубку очередной дозы. Тётушка поджимала презрительно-терпеливо губы, смотрела, не мигая, и говорила тихо пронзительно забытое “о-фу-ён”. Офуён был розово-мутным дымом поверх чёрной глади вод напротив борделя, офуён был душистым смехом девочек в тесном кругу, офуён был тяжеловесными ладонями, скользящими под расстёгнутые петли ципао. Чжэн же курила опиум. Не офуён. Но в этот раз тётушка говорит другое: — Найди себе ровню, — это звучит плаксиво-грустно, прямо как хлюпанье волн за бортом в ночи. — Как Чжэн И. Чжэн моргает, затягивается и не отрывает взгляда от колючих изломов воды по лунной дороге моря. Не отвечает. Тётушка подходит ближе, вздыхает тяжело — слышится это таким же немым укором, как и её “о-фу-ён”. — Он слабый. Тебе такой не нужен, Ши Ян. А вот её имя — такое же забытое, будто ненастоящее за древностию лет — она говорит нежно, буквально по-матерински. Ши Ян была нежной, улыбчивой, скользящей в танце внутри чайной, как шёлк под рукой; у Ши Ян горели глаза, как огни отражались от изломов волн в ночи; Ши Ян мечтала обхватить в своих крохотных ладонях мир и была уверена, что у неё получится. Ши Ян курила офуён, читала стихи и ей было мало всего, мало-мало, она была очень жадной. Чжэн И Сао курит опиум, читает корабельный журнал и ей уже много всего, так много, что не остаётся ничего для себя. — Хочу побыть одна, — шелестит с выдохом дыма Чжэн и так и не моргает. Теперь даже в сломе и тихом голосе всем слышится приказ. Тётушка мнётся, вздыхает ещё пару раз тяжело, но уходит, скрипя досками, к себе в каюту. А дым теперь серо-сизый, неинтересный и тоскливый, как вереница кораблей, подобно китайской стене, растянувшаяся по морю. Чжэн получила весь мир в свои крохотные загрубевшие ладони, но так и не получает любви. А её ни приказами, ни дипломатичным разговором, ни монетой не купишь. Зато можно купить опиум — какое облегчение.

***

У Чжэн И Сао, наверное, была в жизни любовь. Правда, по расчёту. Чжэн И улыбался, смеялся хрипло, смотрел из-под грузных нависших век на неё, всегда возвращался и сразу просил оставить их наедине в чайной: чаще по деловым переговорам, поскольку за время его отсутствия было много иных посетителей пиратов, но и стихи слушал из любопытства, на танцы смотрел, не моргая. Ещё молодая Ши Ян была польщена таким расположением властного человека. Впрочем, ей больше льстило его уважение, умудрённый опытом изучающий взгляд глаза в глаза, размеренные постукивания средним пальцем по столу, когда выслушивал цену за информацию и расположение кораблей неприятелей. Он сделал ей предложение через год. Как раз после того, как Ши Ян улыбнулась, прищурившись, и безошибочно стукнула пальцем по карте, говоря об английских кораблях с офуён, который можно выгодно продать в Гуандун. Чжэн И ценил полезных и умных людей. А ещё — смотрел на неё как на женщину. Он не позволял себе фривольно дёргать её за локти, как многие, не позволял себе без разрешения расстегнуть пуговицы на ципао, не позволял выругиваться себе при ней, хотя едва переступал назад порог цветочной лодки, то увесисто прикрикивал на своих людей. В такие моменты она украдкой выглядывала из-за розового стекла чайной комнаты, смотрела неотрывно на удаляющуюся валко фигуру по плывучим мосткам. От раската его хриплого голоса внутри всё поджималось, спутывалось в неопределённости чувств — Ши Ян чувствовала своё, родное, но ещё не знала в каком именно из смыслов. Когда он сделал предложение, она окончательно поставила точку для себя в этом вопросе: половина его пиратского флота — теперь её. Чжэн И прищурился плутовски, расплылся в улыбке и в первый и последний раз ласково назвал сучкой. Ши Ян понравился переход границ и не испугал: она присела на край чайного столика и произнесла “сучка, которая приумножит всё твоё состояние”. Чжэн И вскинул оценивающе брови, хмыкнул и кивнул. И не прогадал. Он звал её по-разному: и лотосом, и цветком корицы, и азалией. Больше всего Чжэн любила его хрипло-смеющееся, с предысторией “иволга”: в первую встречу на цветочной лодке она читала ему стихи Ли Бо и, как учили старшие, почаще про весну, чтобы сблизить свой образ с девушками из весенних домов, продать свою весну подороже. Пирату были неблизки её изящные намёки, и Ши Ян перешла на понятных для них обоих язык: иволга может помахать крыльями — три лян; иволга может спеть о полезном — десять лян; а если хотите саму иволгу и её весну между ног — весь кошелёк на стол. Чжэн И так развеселила её предпринимательская прямолинейность, что на его кораблях целый год её называли не иначе, как иволга. Иволга — та, что о поёт о приближающейся весне, что выторговала за свои способности половину флота, та, что маленькая, хрупкая посреди смурных рож пиратов. И та, что не может жить без воды. В своё время Ши Ян знала, между обычным борделем и цветочной лодкой выберет второе: одинокие моряки любили чесать языками, плакаться о своей горькой и чаще выдуманной на драму судьбе, прибалтывать то про одного, то про второго. Она умела слушать и, самое важное, умела находить тех, кому выгодно продать их сопли. Цветочная лодка знатно подтирала мнение о мужчинах и любви, зато учила думать головой и искать выходы, чтобы выжить. После замужества не стало Ши Ян — умной и амбициозной девушки — зато появилась госпожа Чжэн. Лишь при редком и родном оклике “иволга” Чжэн вспоминала, что кроме ума и амбициозности она до сих пор девушка. Впрочем, это продлилось недолго: пара лет вместе по морю, ещё пара лет в реализации объединении китайского пиратства и — вьетнамская гражданская война, Чжэн И, желающий как всегда откусить побольше, дробь в его лихую голову. Чжэн И Сао выдрала зубами тот кусок мяса, за который боролся муж, выдрала их корабли из засады, и никто не сомневался, кто станет следующим капитаном объединения флагов. Точнее, сомневающиеся были. Недолго. Тогда и появилась тётушка (одна из пленниц на борту, перевозимых для работорговли), окинула взглядом невысокую фигуру Чжэн и сказала, что между пиратами ходят тихие недовольства, шепотки — пропустит мимо ушей, как все девушки в этом мире скабрезное мужское слово, останется без головы. Чжэн прислушалась, разрезала верёвки на её руках и казнила каждого, на кого указала тётушка. Увы, женщин ценили больше как приданное, как цветок из дыма, но не как капитана. Пришлось менять систему, быть жёсткой, сильной и умной. Умнее, чем была до. Иногда Чжэн думала, что её недолгий брак был лишь лестницей в мир для её талантов, тем самым ёрнически-оценивающим прищуром от Чжэн И. И последним дуновением чувств: вместе с его стихшим командным голосом пришлось стихнуть и иволге. Никакого нарушения субординации. Никаких прозвищ, неуважения, неподчинения приказам. Чжэн И Сао — жена Чжэна. Не имя, вдовий статус. Не осталось пронырливой девушки Ши Ян, осталось наследство сильнейшего — такое же сильное, властное и страшное, страшнее, чем предыдущий капитан. Мужчинам проще слышать об оставшемся после мужчины, чем просто о женщине, как бы прискорбно это ни звучало. Казалось, ей проще было стать мужчиной, чтобы упрочить власть. Но Чжэн не хотела им быть, мнила дикостью отрекаться от данного природой ради привычного мужскому глазу. Чжэн шла по каждому, кто выражал к женщинам неуважение и вместе с тем упрачивала своё положение: прокалывала перепонки за насилие над ними, казнила при сборе всей команды за надругательство, отрезала по пальцам за измену при живой жене. Отныне её знали как женщину. Жестокую женщину. Но статус женщины, завоевательницы, как ни иронично, смыл с неё налёт женщины в глазах мужчин — она была страшна, не привлекательна. И когда на кораблях воцарилась стабильность, чёткое следование инструкциям, Чжэн осознала, что уходит в капитанскую каюту в одиночестве. Даже у пленённых девушек судьба на фронте личной жизни была ярче: красивые могли пойти за её пиратов и те не смели обидеть, изменить, не принести часть награбленного в дом; иных же Чжэн по старым связям могла пристроить в бордели, цветочные лодки, и по себе знала, что жизнь там не так ужасна, она дарит даже больше перспектив, чем гнуть поясницу в рисовом поле по колено в ледяной воде. Оставалось либо начать любить женщин, либо отринуть желание любить вовсе. Чжэн, как и прежде, не стала выбирать из имеющегося — решила искать третий путь. Сексуально женщины её не привлекали, не давали того же чувства поджимающегося в груди, лёгких мурашек по рукам — ничего не поделаешь. А отринуть желания — Чжэн была всю жизнь соткана из них, как самый сложный узор, она и оказалась во главе Красного флага только благодаря им. Однако любовь не шла подобно опиуму за светским разговором. Чжан Баоцзай, приёмный молодой мальчишка, ещё одно наследие Чжэн И, был симпатичным. Ещё вначале своей борьбы за власть Чжэн рассудила, что неплохо было бы его избрать, но крови Чжэна в нём явно не текло: он нервно улыбался, уворачивался от попыток прикоснуться, а после и вовсе бежал с корабля с ещё одним пиратом. Чжэн смутилась своей попытки, но всем, кто хоть словом обласкал её флирт, подрезала кончик языка. Неумения флиртовать и быть изящной, женственной в ней не было: цветочная лодка дала много навыков, одним из ключевых стала магия мягкого разговора, внимания к мужскому эго, поэтому Чжэн применяла всё своё обаяние. Но мужчины… мужчины. Они делились на три группы: одни воспринимали её как равного себе пирата (верное решение, но о любви тут нет и речи), вторые боялись и молили о пощаде (с такими тоже не сладишь), а третьи — были мягкими, добрыми и… Быстро бегающими. Даже по воде. Теперь мужчины не торопятся покупать её весну — задаром не берут. И за доплату с её стороны. — У тебя большой зазор между твоим статусом и методом построения отношений, — авторитетно выдыхает дым от сигары Джеки, разводя рукой. — Ты сраная королева пиратов, милочка!.. А строишь из себя хренову деву! Хочешь мужика, будь добра, соответствуй ожиданиям: у тебя власть и деньги — ты рулишь; ты сраная нищенка и всё что есть, симпатичная мордашка — ты строишь глазки!.. Чжэн в деланном понимании и вниманию к совету поджимает губы, изламывает брови и кивает. Но внутренне — считает советы от женщины с двадцатью мужьями излишними. Она тоже была в браке. Чжэн И ценил в ней всё: и ум, и хватку, и красоту, и нежность. Ей не приходилось подстраиваться под типажи. — Ты выбираешь слабых, — вздыхает тётушка после побега Олувандэ, закатывая глаза. Чжэн выбирает тех, кто хотя бы видит её как женщину. Олувандэ улыбался ей, тепло и мягко. Олувандэ хвалил её, даже если она делала сущую глупость. В его тёмно-карих глазах отражалась забытая весна. Чжэн давно не чувствует, что кому-то интересна без своего статуса королевы и вереницы кораблей за спиной. Но едва они немного общаются уже без масок, он выбирает уйти с остальным, бежать, как и прочие. Чжэн подбивает к табаку опиум и раскуривает медленно, чмокает мундштук, задумчиво-долго подвигая корабли по карте. Тётушка молчит, смотрит осуждающе-сварливо, но повторять своё излюбленное не решается. Наверное, Чжэн чего-то не хватает. Или в море переводятся мужчины, которым интересны женщины. Не женщины, похожие на мужчин, и не другие мужчины. Она привычно отбрасывает эти мысли, погружаясь в планы. Всё же цели и их достижение вне любовного фронта ей даются куда искуснее, нежели желание обзавестись мужем. — Здесь, — указывает безошибочно на квадрат. — Голландцы. Три корабля, лёгкая добыча. — Меняем курс? — Да, — Чжэн отводит от губ мундштук, не поднимая от карты взгляда, и выдыхает тонкой струёй дымок. — Мужчин в живых не оставлять. Тётушка окидывает взглядом тоскливо, неприятно сочувствующе, но Чжэн не хочет чувствовать очередное утешение. Чжэн хочет контроля и спокойствия. И ещё опиума.

***

Чжэн думает о том, что иволги ведь тоже из Китая улетают ждать тепла в Европу. Может, Чжэн И знал что-то об этом, наблюдал изредка, как с берега срываются клином перелётные жёлтые птицы и целеустремлённо уносятся вдаль. Чжэн заносит достаточно далеко от Китайского и Филиппинского моря. Наверное, тоже ждала тепла. Но от тепла: огарок заплёванной свечи посреди липкого столика, приглушённый кабак Джеки да остатки скверного рома на дне стакана. Ром. Байцзю даже лучше, право слово. Чжэн болтает остатки чёрного на дне стакана, затем поднимает глаза, мило прищуривается Шведу за стойкой, чтобы не выдавать выражением лица своей потерянности и скверности настроения, и пригубливает мундштук, хоть как-то перебить горчащее. Опиум всё же лучше курить с чаем — от него приятно расслабляется вечно напряжённый живот, опускаются плечи, а чай разливает по телу естественный жар, не креплёный, пьянящий. Дурной тон мешать опиум с ромом. Но Чжэн позволяет себе дурное, не вечно же быть правильной, на показ девочкам с корабля. В полупустом мрачно-чадащем свечами зале кашляют несколько одиноких теней по углам и раздаётся скрип. Чжэн мажет оглядкой наблюдательного взгляда и немного удивляется спустившемуся человеку, уверенно шаркающему к ней. Иззи Хэндс олицетворяет всем собой дерево, скрючевшееся под гнётом жизни: скрипучий, потрескавшийся старой корой кожи, завалистый в своей походке, как крючковатые ветви на разных уровнях. При его тяжёлом размеренном шаге скрипят прогнившие половицы — или же он сам. Как морская реликвия, подсушенный на солнце неотёсанный оберег: такие долго колеблются на поверхности волн, перекатываются вместе с пеной и лишь в самый последний момент опускаются на дно, трухлея, теряются на веки в черноте неизвестного. Он подволакивает деревянное копыто ноги и останавливается в мелком ореоле света свечей. Сед. Скуп. Прагматичен. Чёрств. Он считывается по одним линиям своих выправленных безукоризненно плеч и вздёрнутому резкому подбородку. Чжэн описывает взглядом его фигуру над столом и выдувает дым. — Мисс. Не голос — скрип надломанных веток, сиплая погашенность в давнем молодом крике. Чжэн не помнит, размыкал ли он при ней в прошлую встречу рот, чтобы издать этот опущенный рык связок. Наверное, она бы запомнила. — Миссис, — поправляет, прищурившись наигранно дружелюбно. Ром и опиум в ней говорят, что от таких мужчин, как Хэндс, ждать только паршивых вестей — он выглядит как паршивая весть для каждого живущего. Вкрадчиво перестукивает деревянная нога. Иззи наклоняет голову. Перекатываются по лбу выбившиеся длинные пряди, расчерчивают решёткой продольные складки морщин. Глаза мелкие, тёмные, погасшие. В них только отблески свечей играют, никакой жизни. Совсем не Олувандэ с его распахнутым живым взором и добротой в мелких морщинках у глаз. От его прямого изучающего взгляда — холод по плечам. Но Чжэн потратила свою жизнь, чтобы смотреть напрямую таким, как он, в глаза. — Вы были замужем? — он вскидывает выразительно удивлённо брови, однако ни в его глазах, не в трещине рта между усами и бородкой не ощущается и капли удивлённости. — Случилось такое несчастье, — кивает, не переставая наигранно улыбчиво щуриться. Не предлагает присесть. Хотя ему явно тяжело стоять на ногах. Иззи вскидывает ещё в остатке живой мимики брови выше. Вдруг — кривит губы. И отблески в глазах неожиданно начинают смеяться. В тон его голосу: глухо, хрипло, будто насмешливо, издевательски саркастично. Чжэн расслабляет лицо и перестаёт улыбаться. Иззи Хэндс один из тех, с кем нельзя разговаривать и искать подход, делать вид, что приобщаешься к его проблеме и боли — таких застреливают на месте. На опережение, не давая шанса и милости: он ими не воспользуется, даже не из гордости и не из уязвлённости, он просто не поведётся. — По какому делу? — Чжэн отводит взгляд от чертей, пляшущих на дне его глаз, затягивается откровенно не в настроении трубкой. Почему-то она теряет всякое желание делать вид, что она рада компании или разговору. А ему словно действительно нравится создавать окружающим дискомфорт своим присутствием: хмыкает, глуша в своей хрипоте бесконечно долгий и неприятно гнусавый смех, шкрябает деревянной ногой по полу и без приглашения опускается на стул рядом. Чжэн косится, не поворачивая головы, напряжённо выдувает дымок из-под верхней губы — лицо заволакивается дымными меандрами, будто китайский дракон выдувает ноздрями остатки внутренного костровища. Иззи умащивается за столом вольготно, свободно: его не гнетёт, что они лично не представлялись друг другу, не заводили приятельской беседы, чтобы мнить, что они в праве так беззастенчиво вторгаться друг к другу в личное поле. Чжэн давно не встречает таких мужчин — на позиции хозяина жизни. От этого желтеет забыто дым, прорезается тихий разговор по другую сторону кабака. — Мой капитан приносит вам свои самые искренние извинения, — не теряя смеха в своих мелких чёрных глазах, выдыхает скрипуче легко. — За своё… недостойное поведение. Действительно — только стрелять. Такие и пытки переносят, как прелюдию к сексу, скалятся окровавленными зубами, смеются, пробуют выбить почву из-под ног. Чжэн не любит таких. Они… что-то ей напоминают. — Наш конфликт исчерпан, — отвечает раздражённо бегло и впервые ловит себя на том, что теряет контроль: одно из главных её личных преимуществ, что она не даёт коснуться себя, задеть, а тут просто один смешок, мелькнувший в глазах, и по коже ознобом, всё поджимается внутри, напрягается, как перед броском. — Боюсь, я не настолько сентиментальна, как Боннет: Олувандэ часть вашей команды, это его выбор. Более драться не намерена. — Вы хорошо отделали его, — гнусаво хмыкает смешком. Чжэн оборачивается, осматривает цепко открывшийся орлиный профиль, но не может прочесть как открытую книгу. Иззи не смотрит её — устремляет взгляд куда-то в глубину кабака. Там явно нет никого из команды Мести, даже Швед скрывается в глубине внутренних помещений, поэтому вариант с чьим-то сторонним участием исключается. Он просто… не испытывает никакого волнения и трепета перед ней. Как ровня. Объективно они не равны ни по одному из показателей: женщина и мужчина, капитан и старпом, в подчинении тысячи людей и одна захудалая команда. Но одно его поведение — спокойное, размеренное, самоуверенное — даёт ощущение всевластия сидящего рядом. Или же — полного безразличия. Чжэн смущается того, что не может определиться в собственных ощущениях: что-то из этого ей определённо не нравится, подколупывает, словно обесценивает всю её одним только взглядом, призвуком голоса. Она не станет врать самой себе, что недавно не переступила черту. Однако у неё были на то основания: Стид много выпил и решился в открытую угрожать, его недавняя слава затуманила ему глаза, а Олувандэ… едва вернувшись, по-доброму, по-тёплому пожалел своего нерадивого капитана, извинился и сказал, что не может уйти после того, как он вступился. Хрупкая, неуклюже-странная команда, но по-хорошему верная. Чжэн натянуто улыбнулась, кивнула в понимании Олу и отпустила. Правда, не отпустила злость на Стида с его показательными выступлениями и комплексами от неудачных отношений, которые так явно влияют на деловые решения. Себе она такого не позволяет. Никогда. И, может, этого ей и не достаёт в глазах мужчин. Чжэн смаргивает задумчивость и более открыто разворачивается к Иззи, смещает колени под столом в его сторону, перекладывает локти по столу. Вглядывается, прищурившись. — Это не идея Стида, — наконец раскусывает, и от внутренней победы логичных, последовательных выводов прокатывается удовольствие: взяла себя в руки, не дала дольше нескольких секунд побыть себе уязвимой. — Я унизила его прилюдно в момент наивысшей славы — мужчины, особенно нежные мужчины, такого не терпят, он бы избегал меня, а не приносил извинения. Иззи вскидывает брови, но взгляда — упёртого, черного взгляда — от дальнего угла кабака не отводит. — Боннет иногда бывает здравомыслящим. С трудом верится, но — бывает. Чжэн приосанивается машинально, покачивает волосами, будто примеряется к чужим словам всем телом. — Или у него есть здравомыслящий старпом, — покривлявшись в наигранно девичьих раздумьях, резюмирует с мерзотно-милой улыбкой. — Тебе нравится его унижать, а унизить да ещё и с рациональными доводами… особенно приятно, не так ли?.. Чёрные усы вздрагивают, топорщатся в более откровенной ухмылке. Иззи действительно похож на заражённое дерево: по смоляным здоровым волосам, как по малахитовой зелени, матовой напылённостью проскальзывает седина — иней заразы, поединности паразитами; чуть ниже густая поросль смоляных усов, как ещё одна здоровая ветка, и — снова пожранная белизной бородка. В профиль он краше, не зря сидит полубоком, не поворачивает головы: утёсистый нос, как горный излом; мощный выдающийся лоб — отпечаток хорошего ума; вздёрнутые короткие ресницы, как случайный росчерк тушью от лучистых морщин глаз. Чжэн придерживает трубку на уровне лица, разглядывает открыто, метит в самое сердце — если мужчина пробует самоутверждаться, да ещё и за счёт капитана, то его мнимую самоуверенность легко пробить. Но увы. Иззи простреливает взглядом искоса, тоже в ответ не прячет улыбку, обнажает ровный стёс зубов. — Мне не за что с ним сражаться, чтобы хотеть унижать, — парирует, как проскальзывает лезвием меча по долу. Внутри всё обмирает от его прямого взгляда. — Я лишь подсказываю варианты. Самоутверждаются над его неопытностью другие. Чжэн сдерживает натиск смеющегося взгляда, не вздрагивает и мускулом в приклеенной улыбке. Но за грудиной чувствует — задевает. Ей не нравится это чувство. Обезоруживает. — И потому в знак примирения и начала новой дружбы он присылает тебя, а не является лично. — Я изволил предположить, что у вашего мирного соглашения есть цена, — поджимает рассудительно губы Иззи, и теперь в анфас отчётливее видно, насколько у него живая мимика. — Чтобы не накалять конфликт, выступаю переговорщиком. Иволга может помахать крыльями — три лян. Иволга может спеть о полезном — десять лян. Чжэн смотрит, не отводит глаз. Наконец перёдргивает плечами, сбрасывая ностальгическое оцепенение, пригубливает мундштук и по-деловому вскидывает брови. — Двадцать процентов добычи — вступление в конфедерацию, — оглашает ценник. — Чтобы забыть некрасивую ситуацию, хватит небольшого презента. — Ориентироваться на европейский рынок или на китайский? — Боюсь, о китайском у вас мало данных, — с наигранно печальным вздохом, изламывает брови. — Но если удивите, то согласна снизить ставку на пять процентов. Иззи посмеивается — как ветка трещит, хрустит под ветром. Он кривит неширокую улыбку набок, закусывает губу — приценивается. И глаз — смеющихся, невыносимых — не отводит. — Любите обнадёживать, а потом ломить положенное. — Вы пока ничем не удивили, мистер Хэндс, не вижу смысла в надежде. Иззи всё же опускает задумчиво-улыбчивый взгляд, постукивает негромко костяшкой пальца по краю стола. До боли, до выворота кишок знакомо. Чжэн выдувает дым из губ медленнее, успокоительнее для самой себя. — Я передам, — взвесив, вскидывает снова он глаза, опускает брови. Звезда на скуле перестаёт лучиться, — и Боннету пожелания, и привет Олу. Всё же его хочется застрелить. Или — распять на бамбуке. — Буду рада, если и Чёрной Бороде дойдёт мой горячий привет, — подпалившись чужой язвой, наигранно плывуче отстраняется на спинку стула, затягивается трубкой красиво и долго. — Как он поживает? Но ответной реакции увидеть не удаётся: Иззи упирается жилистой ладонью в стол, приподнимается со скрипом стула и постукиванием деревянной ноги, валко удерживает равновесие. — Прекрасно, мисс, — бросает скрипуче равнодушно, удаляясь. Чжэн моментально теряет улыбку и вгрызается взглядом в его прилизанный аккуратно затылок, в размах сильных плеч под стягом кожаного жилета. — Я миссис, — шикает откровенно раздражённо, когда перестук деревянного копыта раздаётся уже на лестнице. И, дёрнув саму себя за раздражительность на пустые выпады, отворачивается, смурно затягивается трубкой, по-нервному, злому. Иззи Хэндс — олицетворение того, что она перестаёт выносить в мужчинах: сплошной яд, превосходство, грубые черты и насмешливые взгляды. Взгляды, от которых мурашки по предплечьям. Чжэн выдывает дым, хватается за кружку с остатками рома и вольно плескает остатки себе в глотку, сглатывает, поморщившись.

***

Тётушка шипит, как выловленная за хвост кобра — “шу-го-бу-ру!..” Чжэн закатывает глаза, на мгновение зависая кистью над пергаментом, и произносит в который раз, что животные ни при чём. И ни при чём Олувандэ в этот раз: Стид Боннет предлагает мир и почему бы не дать ему шанс, тем более за круглую сумму и вхождение в состав конфедерации. Чжэн не кривит душой, понимая, что многого с крохотного кораблика Мести не стрясёт при всём желании, но нужно успевать адаптироваться и в быстрых партиях: победа Боннета над Недом Лоу удобная акция для распространения клича для других пиратов, можно сказать, бесплатно розданные пригласительные билеты. Давать шанс без платы можно, конечно же, но тогда бы так быстро Месть не отшвартовалась от Нассау, ринувшись искать деньги для закрепления дружбы и мира. Стид… импульсивен. И простоват. И да, отчасти наивен. Чжэн так и не верит Иззи, что идея с заключением мира с ней принадлежит Стиду, а не ему самому. Стид обижен. Стид оскорблён. Были бы перчатки, он бы отвесил ей оплеуху перчаткой, но он то ли по пьяни, то ли по природной самонадеянности схватился за эфес. Чжэн надеется, что по пути к подходящим для грабежа судам они найдут Чёрную Бороду и шансы на хотя бы вступительный повысятся. Увы, Иззи Хэндс не вырулит за Стида и всю команду — насколько не был бы хорош старпом, без твёрдой руки капитана команда долго не продержится. Хотя эта безумная шайка отчего-то ещё жива и здравствует. Мир любит шутки. — Просто признай, что приходил Олу и ты поддалась, — продолжает нравоучительно бурчать от шкафов со свитками тётушка, абсолютно бесцельно выискивая что-то. — Я его даже не видела, — напевает медитативно Чжэн, не отрывая взгляда от собственной ладони, выводящей иероглифы в журнале. — Приходил старпом. Кисть мажет чернилами по бумаге, высекает медленно угол чуть больше сорока, насечку на одной из сторон, продольную черту… “Женщина”. Чжэн нахмуривается, пробует углядеть, как учили в цветочной лодке, женщину со сложенными руками в иероглифе, но так и не находит. — Я же права и “мисс” на английском — незамужняя девушка?.. Шелест бумаг на секунду прерывается. — Вроде бы да. А что там ещё?.. — Миссис. Замужняя или овдовевшая. — Ну, всё верно, — тётушка возвращается к перекладыванию свитков. — По английски ты “миссис Чжэн”. А что? Чжэн хмурится ещё немного, потом смаргивает и промакивает кисть ещё раз в чернилах, возвращает к листу. — Да так. Поражаюсь, как люди собственный язык не знают. — Пиратство, госпожа!.. Сплошная безграмотность! В безграмотность старпома верится с трудом. А вот в язву на кончике его отвратительно не подрезанного языка — с лёгкостью. Ни слова брани, ни капли панибратства, неделикатного жеста. Но этот чёртов смех в прищуре, закусывание губы, расправленные свободно плечи на стуле… Мерзавец. Иззи Хэндс — законченный мерзавец. Неудивительно, что Чёрная Борода ему отрезал ногу. Хотя, может, как и его возлюбленный Боннет, промазал по-пьяни, хотел отрезать язык. Чжэн скашливает в себя, удобнее усаживается на кресле, сжимает ноги до предела. Как сжимает пальцы на мундштуке, когда в кабак Джеки спускается немногочисленная свита капитана Мести. Сам Боннет — уже не в такой расхлёстанной рубахе, чуть подобранный своим щенячьим взглядом — пара крепких парней с сундуком и подволакивающий деревянную ногу Хэндс. Чжэн пересекается с ним первым взглядом издалека и сразу испытывает диковинное раздражение. Под самыми рёбрами. К чести Боннета, Олу они не додумались взять на переговоры. А, может, и жаль. — Чжэн! — Стид пробует распростереть руки в дружелюбно-приятельском жесте, но его испуганно поджатые губы говорят всё за него. — Прекрасно выглядишь! Впрочем, как и всегда. Она расползается в наигранно тёплой улыбке, щурится по-котовьи и покачивает мундштуком в насильно расслабленных пальцах вместо ответного жеста. — Приятно слышать. Рубашка сидит на тебе великолепно! — Ох, скажешь, — покупается в момент, отмахиваясь по-простому польщённо. — Нам повезло, мы взяли французов, ты не представляешь, насколько они делают приятную к телу ткань! — Я больше по индийскому хлопку, — извиняющеся ненатурально выгибает брови. Позади покатого плеча Боннета сверкают колкие смеющиеся глаза. Чжэн метает в сторону Иззи взгляд, но тот не удостаивает наглым в ответ: складывает примерно-тихо руки в замке, опускает невыразительно брови, встречает взгляд без страсти. Сидящая рядом тётушка косится на Чжэн, но та не видит ничего зазорного в упавших уголках своей ненатуральной улыбки. Приглашает широким жестом присесть — разумеется, только капитана. Пара крепких ребят испаряются из-за спины Стида под отточенно-резкий кивок Иззи, подставляют сундук ближе к столу. Сам он остаётся на ногах по правую руку, теряется в тенях и блёклом свете свечей. Стид извиняется в своём духе: чуть поплутав в неловкости и неудобстве, затем, подавшись откровеннее к столу, изломив по-собачьи брови, заговаривает о том, что сам не знает, что тогда ему взбрело в голову, но он действительно дорожит командой, да и вообще всё так внезапно свалилось… Мужчины действительно верят в серьёзность оправданий своих опрометчивых действий. Чжэн выгибает брови в ответ эмпатично, практически жалостливо, но внутренне не ощущает удовлетворения — лишь снисхождение. Так выходит, что Стид Боннет поставил свои переживания об отношениях выше её едва наклёвывающихся — по-мужски эгоцентрично, эмоционально и нерасчётливо глупо. Впрочем, отношения в их среде — такая мелочь. Будет так же по-мужски глупо затаить обиду, не воспользоваться возможностью чужой вины. — Забудем об этом инциденте, — мягко прерывает его Чжэн, отзеркаливая его позу — всегда срабатывает. — Мы оба наделали глупостей. На тебя слишком много навалилось, а я бываю иногда слишком неуступчивой… Но будет. Не дадим мешать ошибкам дней минувших портить картину настоящего. — Ох, — Стид расплывается, как медуза по руке. — Я так рад, что мы друг друга поняли… Я всегда знал, что разговор по душам — лучшее решение проблем и всех недопониманий!.. Чжэн картинно морщит нос в деланной солидарности. — Взнос для вступления в конфедерацию, Боннет, — напоминает хлёстко тётушка о сути встречи. Это разыграно, как по нотам: пока Чжэн выступает в роли доброго и понимающего собеседника, тётушка уравновешивает прагматичным. Делай это сама Чжэн, меньше бы людей покупались на её наигранную искренность. Впрочем, те, кто не покупается и на это, долго не живут. Но Чжэн оценивает их как погрешности. Например, как Иззи Хэндса. Тот усиленно незаметно поджимает губы, но его чёртовы глаза смеются, смеются, чернеют в своём сарказме и насмешке над ней, прожигают дыру в виске. Она едва борется с желанием одним быстрым движением выхватить хреново держащийся мушкет на бедре у Боннета и стрельнуть прямо в глумливое лицо. Но она же не мужчина, чтобы быть падкой на сиюминутные эмоции. Поэтому держит улыбку на губах и переходит к сути. Она объясняет принципы пиратской конфедерации, выгоду и, разумеется, цену за эту выгоду. Для таких одиночек, как Месть, здесь действительно больше пользы, чем ограничений. Чжэн поражается, что никто до неё в Европе не додумывается до настолько простой стратегии. Хотя неудивительно: здесь у мужчин ходит поверье, что женщинам не место на корабле, с такими установками они действительно грызут друг другу глотки, вместо того, чтобы грызть объединённо глотки властям и странам. Стид слушает, охает согласно, кивает, как болванчик, а затем… А затем по скрипучей лестнице в кабак спускается Чёрная борода с удочкой — и всё внимание достаётся ему. Стид искренне пробует пару минут не отвлекаться, не поворачивать головы, но всё до боли очевидно. Чжэн ловит его растерянный взгляд, как у ребёнка, который не знает за какую игрушку хвататься, и садистически делает вид, что не замечает присутствие Тича, лишь в ожидании вскидывает брови на каждую долгую фразу и мычание. Мужчины — сплошные эмоции. Тётушка хочет уже шикнуть из-за плеча, напомнить о том, что они здесь не коровы в загоне для общения мычанием, а обсуждают дела, но Чжэн вскидывает упредительно пальцы от мундштука, останавливает. — Стид, — заговаривает мягко, привлекая внимание, и тот, отдёрнув свой нервный взгляд от Тича, собирающегося уходить, предательски сглатывает, мнётся, жалобно-жалобно молит собачьими глазами помиловать его и простить несобранность, — думаю, основные моменты мы проговорили. Можешь идти к нему. Стид до того по-ребячески округляет глаза, словно не было очевидно, почему он так занервничал. Чжэн наигранно поджимает губы в понимающей улыбке. — Я не в обиде. Нужно уметь отпускать влюблённых, когда они хотят уйти. Боннет и вправду как собака — золотистая такая, с верно-преданными глазами — изламывает бровки домиком. — Спасибо, Чжэн. И тут же подскакивает, спешит нагнать ушедшего Тича из кабака, едва не снося соседние столики. Чжэн теряет улыбку и скептично затягивается трубкой, закатив глаза — он даже не понимает сарказма, аллюзии на то, как он то же самое недавно не дал сделать ей. Мужчины. Тётушка кривится, раздражённо поднимается с места и щёлкает пальцами, поднимая девочек из-за других столов. Вычитывает по китайски сквозь зубы, что это ошибка — иметь дела с Боннетом. А Чжэн и не имеет с ним дел. По сути она просто ни за что с него стрясает часть добычи, не приложив к этому усилий — отчего же расстраиваться. Золото утешает потрёпанные нервы и компенсирует все издержки. Выучено на опыте. Девочки под командованием тётушки хватаются за сундук, уносят. Остаётся только липкий стол с парой кружек отвратного рома, Чжэн, расслабленно откинувшаяся на спинку и потягивающая трубку, и… Иззи Хэндс, наконец хмыкнувший из полутени. Перестукивает ногой, скрипит, подходя в свет свечных огарков, с эханьем упирается жилистой рукой в стол и опускается на место Боннета. Чжэн скашивает раздражённо взгляд, укалывает саму себя ранним сбросом маски и поджимает сильнее пальцы на мундштуке. — Весьма добросердечно, мисс, — сцепляя руки в расслабленный замок, расправляет плечи Иззи и поджимает оценочно губы. — На вашем месте я бы прострелил голову тому, кто срывает переговоры. — Мужское эго слишком хрупкое, оттого по любому писку мухи и хватаетесь за мушкет, — огрызается, дёрнув некрасиво уголками губ в нервной ухмылке, но сразу стирает налёт эмоций, затягивается ещё раз, чтобы не дать полюбоваться на свою редкую несдержанность. — Может, мне стоит спросить с вас, раз не смогли научить своего капитана деловому этикету?.. Фигура Иззи покачивается едва заметно, как маятник. Смотрит, смеётся одними глазами. Раздражает. — У вас есть это право, — его хрипло-севший голос шкрябает по чему-то внутри, содрагает все внутренности. — Спрашивайте. Она долго не выдувает дым, сражается с ним металлом взгляда: его — прямой, но гибкий, издевательски-ловкий, будто не пробиваемый; её — упёртый, целенаправленный, отчаянно-злой. Ничья. Иззи не смущается сражения: он моргает без спешки, молчит выжидательно и пускает в невидимой улыбке от уголков глаз красивые рельефы морщин, как узор на коре сосны. Сосна. Суншу. Иззи Хэндс — это твёрдое, но тихое “сун-шу”. Эхо изречения Конфуция, про стойкость с наступлением холодного сезона, величественное “Вождь деревьев” Сыма Цяня. Испытанный временем, мудрый, с достоинством и стойкостью выдерживающий испытания судьбы. И крючковато-ломанный, как линии сосен на полотнах, балансирующий и колкий резкими росчерками иголок. Из приоткрытого рта выплывает размытой акварелью волна дыма. — У вас затруднения с различиями между “мисс” и “миссис”? — едва заметно шевелит губами Чжэн. Что ж, если он не из тех, кто пуганно отводит взгляд, то и ей не пристало быть той, кто игнорирует до последнего очевидно брошенный вызов. Иззи как ожидал: наигранно удивлённо вскидывает брови, но взгляд — он весь в нём — не разряжает от завеси скептического смешка, отводит лишь для внешнего приличия в глубину кабака. — Я вас оскорбил, мисс? — Гуляете по лезвию. — Всё лучше, чем по земле, — не смущается, поводит нарочито буднично плечом, удобнее устраиваясь на месте. Сцепливает с тихим поскрипыванием перчаток руки в замок поверх живота. Не даётся. Мерзавец. Чжэн рефлекторно выдавливает наученную улыбку до ямочек на щеках, прищуривается, но в глазах — лишь холод раздражения. Живого. Несдержанного. Давно забытого. Чжэн раздражается часто, но показывает это — никогда. Может, только тётушка видела, как она скрипит зубами в капитанской каюте, как забивает нервно опиум в трубку, как зло прочёсывает волосы гребнем, едва не выдирая клок. — Не намерены разрешить любовную драму? — наигранно мелодично уточняет, пригубливает плавно мундштук. Иззи хмыкает, разводит в остатке жеста пальцами из замка. — Разберутся, чай, не дети малые. — А как же ваша болезненная привязанность к Чёрной бороде?.. Нужно давить, колоть, резать — защищаться. Так, как делала Ши Ян, вступившая на борт Красного флага Чжэн И и оставшаяся одна. Иззи прищуривает глаза, поджимает губы в улыбке. Не задетой, не вымученной, нет, просто… улыбке. Промах. Холодный пот липнет прохладой между лопаток, поджимается напряжённо живот. Чжэн чувствует, что у неё сейчас предательски задрожат губы, как когда-то давно на квартердеке: она смотрела на корабль Чжэн И и видела, как тот медленно уходит под воду вместе с капитаном. Она очень хотела хотя бы дать глазам намокнуть, хотя бы дёрганно утереть запястьем слезу, но не смогла. Нужно было собраться и перестать испытывать эмоции. Весь флот Красного флага теперь за ней. А теперь — весь груз скрываемых эмоций за ней. Иззи простреливает взглядом искоса, не стирая улыбки: — Не там щупаете, мисс, — услужливо мягко подсказывает скрипучим голосом. Оглядывает без злости, только с каким-то теперь мягко-снисходительным смехом. Чжэн дёргается: опускает глаза, переминается на месте, резковато выдувает дым в сторону. Затем даёт себе секунду-другую, чтобы выдохнуть тихо ноздрями. Сморгнуть странно навалившийся шквал чувств, снова поднести ко рту мундштук и затянуться. Зря не забивает опиум. Надо было. — По вопросу ощупываний, думаю, уместнее обратиться к вашему бывшему капитану, — отгораживается первым попавшимся, слабым, но сразу режет подобравшимся: — Что ж, если вы не изволите удивлять, как предлагала ранее, мне нужно вернуться к команде. Что-то ещё, мистер Хэндс? Она не смотрит на него, но кожей чувствует — уголки чужой улыбки и блеск смеха из глаз подтираются. — Презент за некрасивую ситуацию, — раздаётся шелест жилета и перестук. — От меня лично. Надеюсь, это скрасит поспешный побег Боннета. Я с ним ещё лично переговорю. Чжэн оглядывается, шлёпает себя по щеке подпрыгнувшей прядью из хвоста, но Иззи уже не вознаграждает хоть каким-то взглядом для чтения себя: упирается ладонью в стол, поднимает грузно, шваркая деревянной ногой, закрывает орлиный профиль остриём локтя и вздыбленного плеча. Приходится опустить глаза на свёрнутый свиток посередине стола. Чжэн нахмуривается. — Попутного ветра, — бросает хрипуче он, удаляясь с постукиванием. Чжэн ещё раз оглядывается на его спину, следит за отдаляющимся шагом, затем обратно поворачивается к столу. С долей опаски, но с нескрываемым под маской скепсиса интересом подтаскивает за деревянную ручку, раскатывает на немного, ожидая увидеть то ли карту сокровищ, то ли ценные личные переписки королей. Но едва показывается кусок, в груди спутывается душным неверием. Чжэн замирает и откровенно выдыхает. — Као-бэй! “Две сосны и ровная даль” — Чжао Мэнфу, около 1310. Утеренная картина-свиток, стоящая даже больше, чем индиго. И за которую можно, кажется, купить весь Китай. *** Ши Ян смотрела на расписные полотна, повешенные в чайной, с толикой любопытства: старалась каждый раз обнаружить на давно изученном рисунке новый штрих, новую деталь, которая перевернёт с ног на голову весь смысл. Иногда она смотрела статично, долго замирая взглядом на картине, иногда — чуть подёргиваемая тряской и шлепками сгорбившегося сзади клиента, стискивающего узкую талию в красных ладонях. Через год она изучила каждую картину вдоль и поперёк. Готова была и сама для красного словца дешифровать значения для людей, придумывать те, что подходили бы именно им. В цветочной лодке её научили всему: письму, каллиграфии, поэзии, танцам, ценам, вранью, убийствам. Её школа жизни. Чжэн смотрит на картину с двумя соснами в капитанской каюте и не моргает. Корабль покачивает привычно на спокойных волнах, скрипит деревом. Тётушка вздыхает, переминается на месте и дёргает руками, уставая держать развёрнутый свиток. — Я не верю, что Боннет достал оригинал. У французов?.. Вздор! Чжэн моргает, чуть наклоняет голову, как птица, изучающая взглядом ягоду на пустой ветке. — Никогда не видела, настолько красивых сосен… — бормочет зачарованным полушёпотом. Тётушка смотрит зло в упор, но молчит. Впрочем, недолго по отношению к бесконечности, за которой можно провести в созерцании прекрасного. — Тот одноногий старпом всунул?.. — Он не коснулся меня и пальцем… — Я про картину, Чжэн!.. Про картину!.. Чжэн моргает, поднимает наконец осмысленный взгляд. — Как думаешь, есть смысл продать сейчас или оставить на худшее время?.. — Нужно определить подлинник ли, а потом уже думать о худших временах, — тётушка перекатывает вес с одной ноги на другую, вскидывает голову, вздыхая. — Ты не спросила, откуда она могла быть у французов? Этот старпом… — Мистер Хэндс. — Да, он самый!.. Что означает “от него лично”?.. Он что, король Британии, что за выражения?!.. У него все выражения — нонсенс. Чжэн знала бескультурных мужчин, полное отребье. Чжэн знала утончённых мужчин, джентльменов (получше Боннета). И теперь она знает Иззи Хэндса. И он не состоит ни в одной категории. Слишком поставлен и выправлен для отребья, слишком хлёсток и груб для джентльмена. Идеальный баланс ума, жестокости, самоуверенности и… чего-то такого, что она не может увидеть. Как пересчитав все чёрточки на полотне, прочитав каждую строчку, смотреть в пустую даль рядом с соснами. Гармония пустоты и наполненности: в наполнении читаешь то, что давно расшифровано до тебя, а в пустоте теряешься, манишься загадкой и хочешь идти дальше, чтобы наконец найти то, что спрятано за ней. Чжэн поражена презенту и теперь точно знает — это однозначный жест от Хэндса, никак не от Боннета. Боннет занят своими перипетиями, вполне вероятно, он и не слышал ничего о том, что нужно бы скрасить некрасивую ситуацию. А Хэндс для чего-то прилагает усилия, оставляет яркие росчерки своего участия. Наверное, это можно считать за признак оказанного внимания. Чжэн отпускает тётушку и прячет свиток в своём столе в ящике с замком. Поглядывает на замочную скважину в дереве, иногда из пустого наслаждения отпирает ключом, разглядывает снова. Символ сосен настолько приевшийся в китайском искусстве, насколько и обаятелен за своей внешней обыденностью. Следующей стоянки в Нассау Чжэн ожидает с любопытством и лёгким, как сквозняк, нетерпением. Тётушка посматривает на неё, замечает деланно будничные переборы пальцев, перетягивание хвостиков лишний раз, скашливания. — У нас “весна”, — резюмирует она, когда остаются наедине на квартердеке. — Олу в этой идиотской команде не хватило? За этим чего увязалась?.. — Абсолютно не понимаю, о чём ты, — не поведя и бровью, подкуривает трубку Чжэн. Она всего лишь переговорила с Хэндсом пару раз. Ни больше, ни меньше. — Ты как молодая девчонка, право слово, — вздыхает устало тётушка, присаживаясь грузно рядом на перила. Качает беспрестанно головой. — Всучил не пойми что, а уже хвост распустила!.. — А как давно мне кто-то хоть что-то дарил кроме обещаний и амулетов вечной любви перед побегом?.. — поворачивает голову. Тётушка вскидывает брови как в начале какого-то довода да так и не опускает, не сказав и слова. Тоже оглядывается. — Так значит увязалась?.. — цепляется. — Такого я не сказала, — уводит плавающе взгляд в другую сторону, затягиваясь трубкой. Молчат немного. Слушают лижущий плеск волн за бортом. Наконец тётушка вздыхает обреченно. — Староват он. — Тебе не угодишь. Чжэн И был старше неё, кажется, на двадцать лет. Взял соплячкой, вырастил в женщину и умер вовремя, чтобы не меряться характерами. Чжэн видит теперь в этом отчасти грустную правду жизни: в своём положении они могут позволить себе либо молодых, либо простых, как медяк, в другом случае — кинжал в спину, не захотят мириться с чужим авторитетом. Может, потому она и стала такой: ищет просто доброе слово на стороне, среди своих же не найдёт надёжного и уравновешенного, обречена бороться за выживание даже в любви. Найти ровню не сложно. Сложно быть ровней и не убить друг друга, не пытаться подмять под свои правила. Добрые и мягкие просто чаще оказывают внимание. Чаще не упрямятся с гордыней, чаще позволяют себе знаки внимания, дают почувствовать человеческое тепло. Сильные на то и сильные — слишком закручены в себе. Но когда сильный признаёт чужую силу и не прячет это ни за чем — мурашки по спине контрастнее, чем от мягкой доброты. В Нассау опознаётся из подзорной трубы пришвартованный корабль Мести. Чжэн смотрит-смотрит и наконец складывает трубу с железными щелчками. Спускается по гуляющей лестнице на лодку, как на дрожащие помостки перед цветочной лодкой, садится, закуривает трубку. Дел к Боннету и кораблю Мести у неё нет — немного тоскливо. В кабаке у Джеки тоже никого из команды не обнаруживается, приходится заняться насущными делами, не давая себе отвлекаться на сумбурные крохи любопытства и ожидание встречи. Из скупого интереса к обновлению на местном рынке, Чжэн посещает оружейный магазин: немного новых рапир с витыми эфесами, фальшионы, палаши с неоттёршимися брызгами крови с кожи рукояти. За разглядыванием мелких кинжалов — Арчи, Джим и Олувандэ. Олувандэ случайно сталкивается взглядами с Чжэн и до того откровенно пугается, робеет, что за грудиной невольно начинает колоть, как от рапиры. На мгновение Чжэн и самой становится неловко. Хочется дёргано отвернуться, сделать вид, что не заметила, и гордо покинуть лавку. Это лучше, чем чувствовать себя отвергнутой и, как ни больно, принуждающей к хоть каким-то шагам. Она сама восприняла его мягкую доброту за интерес. Сама выкупила его и всю команду с Боннетом, сама давала поручения в своей капитанской каюте, сама настаивала на близости. И слабые подминаются, боятся напрямую отказать, потому терпят-терпят, а, улучив момент, бегут, не оглядываясь. Да даже их прошлая встреча в Нассау — результат не желание самого Олувандэ поговорить, а настаивание Джима и Арчи, сводничество, где он робко повторяет её слова, а не говорит свои. Чжэн смаргивает, сглатывает пробежавшееся колким морозом унижение и отворачивается наугад к разглядыванию рапир — не её тип оружия, но выглядят они лучше, чем она в смущении. — Привет, — неловко-тихо доносится через минуту за плечом, и Чжэн вдыхает тяжело, не давая себе оглянуться на его голос. — Здравствуй, Олу, — выговаривает ровно, снизывая одну с подставки. — Ты… прости, не хотел, чтобы между нами была неловкость. Ну, знаешь… что и взглядом не встретиться, а если встретимся, то… — Никакой неловкости, — собравшись, оборачивается с неизменной выученной улыбкой и шпагой, Олу невольно отступает на пару шагов, как и стоящие у недалёкой лавки Джим и Арчи. — Мы поняли друг друга, а я не из тех, кто долго держит обиду. Ложь, разумеется. Вся любовь в мире для неё — большая обида. Олу неуверенно дёргает уголками губ, не к месту примирительно приподнимает ладони. Боится. Чжэн смаргивает и опускает саблю, маскирует нервозность за мягким прищуром. Гадко, когда тебя боится тот, кто тебе нравился — никакого равенства, спокойствия и уважения. Никакого смеха в глазах. — Эм… любишь… рапиры?.. — он с трудом находит тему, чтобы избежать ещё большей глупости ситуации. — Не моё оружие, — стряхнув с плечей шелуху мыслей, выдыхает честнее. — А ты фехтуешь? — У нас на борту из фехтовальщиков Иззи только, — несдержанно врывается в разговор Арчи, натянуто-дружелюбно улыбнувшись из-за чужого плеча. — Мы по-старинке, королева, с кортиками да кинжалами!.. Неловкость падает на пыльную землю и там же погибает. — И он хорош? — даже не задумавшись о двусмысленности, смаргивает с интересом Чжэн, наклоняет по-птичьи голову. — О да!.. — Олу хватается за тему, как за соломинку, активнее подаётся вперёд и улыбается, но всё же не рискует подступить ближе после резко переведённого взгляда на себя. — Свечу погасит взмахом!.. Вы не видели, как он Стида на дуэль вызывал! — Это было эффектно, — поджимая оценочно губы в невозможности отрицать, подтверждает Джим. — По натуре он, конечно, мудак мудаком, но вот фехтование у него не отнять!.. Чжэн хмыкает, кивает в некоторой задумчивости и опускает глаза на рапиру у себя в руках. Мудак мудаком, значит. Фехтующий мудак мудаком с дорогими подарками. Чжэн расстаётся с компанией Олувандэ с их стороны в приятельски-хороших отношениях: пробита стена недопониманий, обид никаких не выявлено в словах, можно ликовать. А со стороны самой Чжэн — с запоздалым пониманием, сколько лет она выбирала таких, как Олувандэ, разбивалась о них раз за разом, так и не видя, что все чувства — лишь её надежда, попытка зацепиться, снова стать той сияющей и нужной кому-то, как женщина, Ши Ян. Либо капитан Чжэн И Сао, либо женщина Ши Ян — её разрывает внутри, тянет во все стороны, как при четвертовании лошадьми. Но при вкрадчивом подтрунивающем “мисс” — собирается по частям. Одна. Цельная. Она отбывает из республики пиратов к кораблю, оглядываясь искоса на Месть. Его качает вместе со зрением на шаткой лодке. На следующий день она возвращается на сушу будто бы по делам с Бартоломью — плёвым, правда, но Чжэн отчего-то склонна к личным встречам в кабаке Джеки, улыбается излишне добродушно и простреливает то и делом взглядом на лестницу, пряча оглядки за поволокой дыма. Постукивание деревянной ноги раздаётся несколько раз, но спускаются в полумрак совсем иные люди. Уже под конец встречи является Боннет. Один. Чжэн прощается улыбчиво с Бартоломью и, окинув взглядом вихрастый светлый затылок издалека, сама решает идти к цели. — Это было чересчур, Бонни, — мягко смеётся она, огибая стол, и Стид вскидывает голову, отрываясь от кружки с ромом вопросительно. — Не стоило так тратиться!.. Представить не могу, что она действительно была у французов. — О чём ты?.. — Оу, это так по-джентельменски, — Чжэн опускается за стол, наигранно кокетливо отмахиваясь, сощуривает глаза по-плутовски. — Не скромничай, ты купил её где-то. Не знаю, подлинник или нет, но мне действительно было приятно. Стид раскрывает рот, опускает с промедлением брови и всем собой выражает, насколько непонятен ему контекст начавшегося разговора. Чжэн сидит напротив и чуть покачивается от удовольствия. Действительно не знает. Иззи мерзавец, мерзавец-мерзавец, в обход капитана-то делать такие жесты. — Рад… — осторожно заговаривает Стид под её пристальным смеющимся взглядом, — рад, что тебе понравилось!.. Да-да, ты меня поймала, я купил здесь, в Нассау!.. Но не мог иначе. Врун. Но не больше, чем его старпом. — Ты сегодня один? Я подумывала угостить тебя и ребят за такой щедрый подарок, — серьёзно опускает брови в несерьёзной разочарованности. — Да, я… у меня сегодня встреча. С Эдом. Ну, ты понимаешь, мы пока держим дистанцию, чтобы не спешить и… — О, это правильное решение, — с живым участием кивает и тут же морщится в наигранном извинении. — Ох, прости, я сразу не поняла, я отвлекаю!.. Надо было догадаться, ты ведь без Иззи. — Иззи?.. — Стид чуть задето подбирается — исключительно по-мужски. Чжэн специально это говорит так, будто его оставили без няньки. — Иззи не любит сходить на сушу. Даже не будь встречи с Эдом, он бы… — Не любит? — вскидывает брови, выделяет интересующую тему. — Только по праздникам, — закатывает глаза, вздыхая. — Эд говорит, что приходит куда-то, только если ему самому что-то нужно. Слушай, Чжэн, я, может быть, был немного… на кураже, когда покупал тебе подарок, скажи, а он… — Ну, или нужно по твоим поручениям, — отрезает кусок ненужного в начавшейся фразе. — У меня тётушка тоже не любительница сходить на берег без веских причин, иногда приходится гнать нарочно, чтобы хоть землю потоптала… — Ох, Иззи сложно прогнать с корабля!.. — Он там? — Да-да, наводит… порядки. — Ты его строжишь, — одобрительно-издевательски морщит нос, кивает, покачиваясь назад — выражает всей собой оценку капитанского курса. — Как и я гонишь с корабля, когда не просит, это правильно. Пусть проветрится. Или ты не даёшь ему отдыхать понапрасну?.. Стид ведётся на все подкинутые темы, как ребёнок. Чжэн и не нужно заговаривать ему зубы, долго подбираться к теме, чтобы узнать всё, что хочется: Иззи действительно не спускается на сушу без причины, в свободное время фехтует, кажется, стругает из дерева, а в остальном — пьёт, как и прочие, прикрикивает на ребят из команды. Как и ожидалось: Месть во главе с Боннетом держится исключительно на присутствии Иззи Хэндса — у него-то поставлена рука на победы в море. Доброго слова и даже жеста от него можно ждать всей командой и не дождаться вовсе. Обычное дело для известных людей их круга. Но всё это не вяжется с его спуском на сушу, разговором без грамма угрозы, а потом и подарком с лёгкой руки. Если бы что-то хотел — это было бы более конкретно, он человек дела, не расплывчатых намёков. Подкупать её ради скидки — напомнил бы, забрал бы часть из сундука, чтобы уравновесить. Иззи Хэндс будто бы смеётся над ней, смотрит глубокопосаженными глазами из-под бровей, заставляет лучиться в морщинах звезду на скуле, но, едва зацепив чернотой взгляда, уходит, скрипит мостками и кричит на кого-то за розовым стеклом, хотя минуту назад не позволили себе и слово брани. Чжэн затягивается трубкой без вкуса, смотрит на покачивающуюся в черноте ночи корабль Мести вдалеке, опирается спиной на гротмачту. Тётушка проходит мимо, мажет, оглядываясь, беглым взглядом, проходит несколько шагов. Затем останавливается, вздыхает и возвращается. — Теперь они часть Красного флага, — подсказывает неохотно, разводя безрадостно руками. — Хочешь, заявись просто так, можно не искать причины. — Мы не вмешиваемся во внутреннее устройство команд, — нахмурившись, шикает Чжэн, выдувает дым в сторону. — Тем более это не то, что ты подумала. Просто не могу прочитать его и понять причины. Тётушка вздыхает ещё тяжелей, подбоченивается. Тоже оглядывается на покачивающийся корабль Мести вдалеке. — А такого не прочитаешь, пока сам не скажет, — хмыкает. — Сильный. Как Чжэн И. Чжэн вдруг вздрагивает, оглядывается на неё потерянно, округляет совсем по-девичьи молодо глаза. Как Чжэн И. Вот что она не ощущала уже больше десятилетия: того рядом, кто видит её на всех уровнях. Как женщину, как капитана — как человека. Чжэн отворачивается, прокручивает задумчиво машинально мундштук и не затягивается. А на третий день в порту Нассау наконец плюёт на причины, на прощупывание почвы, анализ личности: припоминает на одном из своих кораблей рапиру, захваченную от испанской знати, требует найти её и плывёт на лодке напрямую до Мести. Скрипят вёсла в уключинах, пляшет солнце на изломах волн. Это отдаёт лёгкой и немного смешной ностальгией: она в лодке — на этот раз не цветочной, сурово обычной — а он где-то там под мачтами, парусами, обдумывает то, что предлагает налегке, как природной подсказано. Ещё только подплывая к борту, она слышит грубый мужской окрик, подобный гарканью охрипшей чайки над водой. — Скабли, блядь, палубу! Ёбанное всё, разленились, разнежелись от Боннета!.. Хули, сам дождик помоет палубу, Пит?!.. Лижи, блядь, языком, как дырку своего ёбыря, сделай так, чтобы я сам захотел эту палубу выебать и вошло как по маслу! Пидорасы, блядь, ленивые! Чжэн украдкой выглядывает из-за поволоки жёлтого дыма, пронизанного лучами света, смотрит неотрывно вздымающийся крутой борт, над которым волнуются от ветра паруса, спущенные верёвки. И чувствует — её. Девочки закладывают вёсла внутрь лодки, кивают вкрадчиво на спущенную лестницу, приглашая подняться. Чжэн смаргивает зачарованность, чуть передёргивает плечами от пробежавшегося тока и ссыпает истлевшие остатки табака в воду. К моменту её подъёма, Иззи стоит спиной, смотрит на шоркающего тряпкой матроса по сияющим начищенным доскам. А когда Олу неподалёку и сам Пит вскидывают головы на гостей, он перестукивает деревянной ногой, оглядывается. Чжэн складывает руки в замке и наклоняет с улыбкой голову, как птица не ветке. Иззи удивлённо — нет, совсем не удивлён, это читается в его глазах — вскидывает брови, спускает руки с бёдер, привычно закладывая одну на место шпаги, а вторую вдоль тела. — Мисс. — Мистер Хэндс. “Разве она не миссис?..” — раздаётся шепоток со стороны, но Иззи хватает одного шага с громким ударом копыта по палубе, чтобы всё лишнее стихло. — Чем обязан такой чести? — валко подступает ближе, не отрывает смеющегося в иронии взгляда. Шутит, сукин сын. Очень доволен собой. Чжэн пробегается сверху вниз нарочито открытым взглядом, возвращает обратно к глазам. — Боюсь, Боннета нет, — он разводит в слабом жесте, отдающим сарказмом, рукой, поджимает губы наигранно разочарованно. — Со вчера. Надеюсь, его не прирезали. — О, нет. Кажется, ему загнали кортик под самый корень, — перехватывает сарказм она, изгибает брови в понимающем сочувствии, а уголки приподнятой улыбки оставляет. Иззи оценивает. Вскидывает уже и впрямь удивлённо брови выше, на мгновение оставляет рот открытым, а после закрывает, пробует растянуть ухмылку незаметно для окружающих. — Его серьёзно зарезали?.. — в ужасе вскидывает голову Пит от тряпки и ведра. Приходится синхронно закатить глаза, прервать понятную только им двоим беседу. — Шутим, придурок, — огрызается Иззи за плечо, а затем, увидев чужие руки в бездействии, топает ещё раз, но уже мягче, снисходительнее. — Работай давай! Пит с прилежным бурчанием опускает лысую голову. А вот Иззи разворачивает обратно свою — тоже неприкрыто оценивающе пробегается взглядом по фигуре Чжэн, поигрывает челюстью. — Изволите переговорить в спокойной обстановке или дело срочное? — Не откажусь от чая, — активизируется Чжэн, поводя плечами: разглядывание как под лупой льстит. — Если есть, конечно. — У Боннета найдётся, готов поспорить на свою вторую ногу. — Ну поспорьте, — щурится, смеётся глазами. — Если предложите ром, плесну его в качестве обеззараживающего перед тем, как резать. Они проходят напрямую в капитанскую каюту. В прошлый раз при посещении Мести всё выглядело из рук вон плохо, под стать кабаку Джеки, сейчас интерьеры смягчаются с подачи изящной руки Стида, облагораживаются тканями, декоративными мелочами, без которых он явно долго не проживёт. Иззи Хэндс в этой обстановке выглядит как сосна посреди дамской оранжереи — красиво, но его место посреди горных утёсов, хвоистых лесов, просёлочных дорог, там больше органики и природного баланса. Чай всё-таки находится на борту, даже сервиз из фарфора — Чжэн такой роскоши себе не позволяет, пьёт из глиняных пиал. Но именно такого она и ожидала от Боннета. А вот полутень и бледное окно дня идут Иззи безоговорочно. Оставшаяся чернота волос серебрится под серым светом сединой, окрашивается в однотон. Тень залегает на рельефном, совсем не азиатском и не молодом лице фактурой, красивой и глубокой, в неё хочется вглядываться как в каждую чёрточку картины. Себе чай не наливает, присаживается на край капитанского стола, сцепляет пальцы в низком замке. — Чем могу помочь, мисс? — вскидывает артистично брови, будто действительно слуга, а не старпом. Во всём Иззи теперь отчётливо видно одно — сарказм. Он смеётся, бесконечно смеётся на дне своих тёмных глаз, смеётся над своей нарочитой услужливостью, деликатностью, забавляется и от Чжэн, которая решает ей воспользоваться. Сама она, обойдя круг и поизучав интерьер каюты, присаживается как гостья за предложенный кофейный столик — подыгрывает его неизменному “мисс”, не зовёт же её королевой пиратов или даже госпожой Чжэн. — Откуда у французов Чжао Мэнфу? — переходит без промедления к делу, хотя ей нравится, как он оттягивает очевидное. Отставляет чашку, располагается свободнее на диванчике. — Знал бы, кто это, постарался бы предположить, — разводит большими пальцами из замка, поджимает непробиваемо губы. — Ваш презент за некрасивую ситуацию. Иззи хмыкает, чуть наклоняет голову, не отводя взгляда. — Я говорил, что взяли его у французов? Мерзавец, как он есть. Тем и хорош. Чжэн любуется этой спокойно-уверенной наглостью, улыбается карикатурой. — Так значит Стид не знает о том, что он извинялся за некрасивую ситуацию? — Капитану вовсе не обо всём требуется знать, — с весом опыта хрипуче отражает Иззи. — Ваша личная коллекция? — Моя защита на случай бедности, — разоряется наконец на честность, предательски скашлянув в начале слова. — Предположу, что, похоже, отдал вам целый слиток золота. — Если это оригинал, конечно, — уклончиво отводит глаза Чжэн, в деланном размышлении делая круг взглядом по обстановке: цепляется за оставшиеся по стенам картины, статуэтки на полках шкафа. И, выдержав паузу, резко переводит взгляд обратно, искоса, хитро: — Вы не представляете ценности этой картины, мистер Хэндс? — В зависимости от того, что вы предполагаете под словом “ценность”. Упрямится. Чжэн прищуривает улыбчиво глаза в понимающем коротком смешке, но внутри — разливается удовольствием. В этом Иззи Хэндс определённо ей нравится больше всего: если бы он изначально знал цену подарку, то это выглядело бы даже чуть вульгарнее нужного — как покупка чужого внимания, невозможность проигнорировать его жест; если бы он был уверен в абсолютной глупости цены за побрякушку, то выглядело бы расчётливо-вежливого, безвкусно — просто возьми и забудь, запей ромом дерьмовость, не создавай больше проблем. Но факт его неуверенности (её же скрывает за уклончивостью) прокатывается тёплым внутри, пьянящим. Как доверять половину своего флота в честь подарка на свадьбу, то ли действительно зная, что это будет лучшим подарком, то ли — что абсолютной глупость вверять людей проститутке из цветочной лодки. Чжэн кивает, опускает глаза на собственные руки, молчит немного, примеряясь к ощущениям. — Так откуда же такое богатство? — упорствует в ответ. Иззи выдыхает тяжело, удобнее располагается на углу стола — тот поскрипывает густо деревом, разрезает умиротворяющую тишину резким, хлёстким. — Взял лет десять назад на корабле какого-то зажравшегося ценителя искусства, — отвечает тихо, шкребущими низами голоса. — Понравилась просто. Без понятия, что там написано, китайского не знаю, но думал, что в случае худшего времени смогу выторговать кому-нибудь. — Худшее время? — вскидывает снова лицо, разглядывая внимательнее его фигуру. Иззи встречает её взгляд спокойно — улыбается уголками губ под хвоей чёрных усов, топорщит седину бородки. — Лучшее. Льстит. Практически флиртует. Чжэн на мгновение так и замирает, глядя распахнутыми глазами на него и чуть приоткрыв рот, но всё же подбирается, смыкает плавно губы, уводит кокетливо взгляд. — Стид обмолвился, что вы знаете цену вещам, — добавляет скрипуче он, расцепляя руки и упираясь ладонями в угол стола. — Предположил, что понравится. О, конечно же: ни одной ей хватает ума прощупывать почву, узнавать из слов окружающих незначимые детали, которые потом складываются в полноценную картину. Просто он сделал это первым и незаметно. Как незаметно думал Чжэн И над предложением целый год. У Чжэн прокатывается по предплечьям, спине мурашками. Холодит приятно шоком, затем пригревает польщённостью. До чего же приятно. Приятно… отвечать на предложения, а не делать их самой. Забытое чувство. Она выдыхает, аккуратно расставляя внутри себя поднявшиеся эмоции, даёт им чуть подурить голову, а затем без проблем берёт над ними власть. Наконец улыбается — по-честному, без наигранности — и поднимает голову. — Мне понравилось. Но не люблю оставлять без извинений и вторую сторону. Иззи вскидывает вопросительно брови, но полюбоваться долго его выжидательным интересом не удаётся. Чжэн поднимается с диванчика, огибает плывуче. Отцепляет с пояса ножны, расщёлкивает крепления, подходя ближе. Среди других мужчин корабля Иззи не выглядит высоким, может, он выше самой неё на полголовы. Однако вблизи его внушительность личности отчего-то обхватывает со всех сторон, давит по-приятному, забытому — это лучше чем внешняя сила, габаритность. Протягивает увитую гарду к его рукам. И Иззи не вздрагивает, не шарахается пугливо — приковывается взглядом к оружию. — Мои извинения, что потрепала вашего капитана на глазах у толпы, — наслаждаясь его удивлением впритык, довольно мурлыкает Чжэн. — Некрасивая ситуация. Надеюсь, мы сможем о ней забыть. Удивление на его лице сродни чему-то оргазмическому: долгий взгляд, застывшее лицо в незаконченной реакции мимики, задержанное дыхание. Сложно представить, когда Иззи вообще что-либо дарили без повода, на короткий миг даже кажется, что он молодеет — настолько задавленно-поражённое проклёвывается в глубине глаз, как неверие подростка с голодающей улицы. Вроде бы сильный, умный, потрёпанный жизнью, а всё равно — мальчишка. Чжэн старается не дрогнуть губами, чтобы не разулыбаться откровенно размякше, по-трепетному. Приятно видеть человека в целом: в загрубевшем и поросшим грязью камне — жёлтые крылья, блеск чёрных птичьих глаз; в скрючившейся и изломившейся костьми веток сосне при срезе — молодое, свежее, растущее ввысь. Приятно быть не госпожой Чжэн — иволгой. И, она надеется, приятно и Иззи Хэндсу стряхнуть налёт жизни, покачнуться и быть самой красивой сосной, из всех виданных ею. Иззи смаргивает после нескольких тягучих секунд шок и протягивает ладонь — перехватывает эфес, придерживает за ножны чутко. И, как она, раскатав свиток и пропадя в нём на долгие часы, — с металлическим шелестом извлекает из ножен, перехватывает удобнее в руке, поднимает выше, изучая взглядом, прицениваясь к весу, положению в ладони. Одно из редких оставшихся ей удовольствий с цветочной лодки — это дарить интересным ей мужчинам мгновения радости. Не те, за которыми чаще всего приходят обычно, а те, в которых взгляд застывает, морщины разглаживаются, обнажается суть без пошлости. Чжэн, не скрываясь, разглядывает профиль Иззи со стороны, отступает тоже к столу, присаживаясь рядом. — То, как вы его отделали — было наслаждением, — не отрывая зачарованного взгляда от рапиры, проговаривает одними губами Иззи. — Можете не извиняться. — Но мне хочется, — по-простому поджимает губы она и хлопает глазами, всей собой выражает, что горделиво-мужские отказы не принимаются. И Иззи Хэндс не из тех мужчин, кто не ценит участия и подхода: описав взглядом каждый блик, прокатившийся по металлу, он искоса бросает взгляд на неё, расплывается в ответной улыбке — колкой, смеющейся, как его тяжёлый взгляд. Чжэн с удовольствием отвечает тем же — приподнимает скулы в ширящейся улыбке, отбрасывает мелкие лучащиеся морщинки от глаз, выдаёт свой настоящий возраст. — Могу узнать, где её достали, мисс? — У испанцев. Конкретики не подскажу, захват был не напрямую моим кораблём, в Красном флаге их множество, как понимаете. Иззи прищуривается глазами в беззвучном смешке и отводит взгляд. Опускает рапиру, покачивает в руке, примеряясь. — Боюсь, сейчас я реже могу пользоваться подобным… искусством, — подбирает слово, разглядывая красоту эфеса, ужасно эротично под резными волнами вталкивает пальцы в кольцо рикассо, что у Чжэн едва не падает тяжестью вниз живота. — Балансировка великолепная. И по длине ладони ложится идеально. Она отдёргивает поплывший взгляд от его рук, отворачивается, звякая серёжкой в ухе. А вот это нехорошо: тётушка всегда сетует, что она спешит, слишком быстро отдаёт себя и хочет восполниться сексом, а потом страдает, что никого это не останавливает от побега, не задерживает с ней. Иззи Хэндса точно не взять сексом. Она и Олу этим не взяла, тот даже не додумался расстегнуть на ней хотя бы пару пуговиц ципао ради приличия. — Надеюсь, что так. Шпаги не совсем моё. Иззи хмыкает густо-гнусаво и наконец вставляет обратно в ножны подарок, откладывает на другую часть стола. Разворачивается с постукиванием ноги. Теперь дистанция ощущается крохотной, совершенно неподобающей: Чжэн оборачивается и едва ли не сразу увязает в изучающем взгляде вблизи, откровенно теряется и соскакивает взглядом на щёку, на звезду на скуле, на бакенбарды. Интуитивно-рефлекторно оправляет хвост волос за плечо, сглатывает, заискивающе-машинально проводит кончиками пальцев по оголённое коже шеи за серёжкой, ухом. Тёмный взгляд Иззи преследует её движения, не отлипает. — Значит, мы в расчёте, мисс? — Полагаю, что так. — Тогда где подскажете искать повод для общения с вами? Чжэн от внезапности переводит взгляд напрямую, так и замирает пальцами над воротником. Иззи смотрит и смеётся. Прямо, не прячась и не пасуя. Как смеялся некогда Чжэн И, глядя ей в глаза и говоря, что хочет взять её в жёны. Но Чжэн И уже нет как десятилетие. А Чжэн остаётся одна без взгляда в упор, в самую душу. И теперь не знает, как прожила без этого взгляда. Она моргает, плавно, будто оглаживая себя, спускает руку с плеча. — Вам нужны поводы, мистер Хэндс? — Передавать приветы от Олу не стану. — Не передавайте. — Вам не станет грустно без его… тучного общества? Чжэн поражённо вскидывает брови, не успевает подавить проскачившую на губы улыбку. — Тучного? — уточняет смешливо неверяще: похоже Хэндса даже проще уязвить, чем ей показалось изначально, и от этого отчего-то так забыто-тепло внутри. Иззи разрезает резким переводом взгляда комнату, поигрывает заметно челюстью. Не любит никому уступать. Горделивый. Чжэн смотрит с интересом на новые открывающиеся грани и только больше заражается восторгом. Отворачивается тоже, чтобы не смущать, но довольную улыбку не может спрятать, смеётся-смеётся в молчание внутри каюты и не может прекратить. — Мужчины нравятся не за внешность, мистер Хэндс, а за качества личности. — Вам виднее. Оба врут. Но что с этим можно поделать. Задерживаться слишком долго наедине со старпомом в капитанской каюте неприлично, потому приходится вынужденно выйти, идти под чужие взгляды на палубу, тщетно выискивая в голове хлипкий повод задержаться, ещё поговорить, насладиться обществом друг друга. Но они молчат. Перестукивает в неспешном шаге нога Иззи, Чжэн сцепливает пальцы в замок, перебирает большими, стараясь не опускать взгляда и не оглядываться. На выходе на палубу в узкий проём тенью смутного прошлого спускается Олу. Чжэн пересекается с ним взглядом, но твёрдо выдерживает чужую неуверенность, сплошной вопрос в глазах. Устаёт она от вопросов. Смех ей милее. — Иззи, там Таракан список составил, спрашивает… — отдёрнувшись смущённым взглядом первым от неё, заговаривает Олу. В тесном пространстве разминуться с ним сложнее. Чжэн учтиво прижимается к стене, улыбается неизменно натянуто-вежливо, пропуская. И тогда вздёрнувший взгляд следом Иззи остреет в чертах. — А сами не справимся? — саркастично-хрипло тыкает слова под рёбра и наперерез шагает перед ним, оттесняет своим авторитетом, не телом. — Свали, разговариваем. Олу сконфуженно вжимается в другую стенку, вскидывает примирительно ладони — “ладно-ладно, молчу” — пропускает. Иззи, проходя мимо, шикает в его сторону, вызывает улыбку у Чжэн своей стервозностью, но лишь на пару секунд, а затем… Мягко, до ужаса деликатно, но ощутимо всей глубиной жеста кладёт свою ладонь ей на талию, увлекает следом вперёд. Чжэн по инерции делает несколько шагов и только потом ощущает всей собой — расцветает. Отмерзает иволга от китайской зимы, чирикает внутри звонко и окрылённо. Когда и кто позволит себе такой жест перед королевой пиратов — разве что Иззи Хэндс. Сосна, подставившая ветку и обхватившая родной хвоей. Они выходят на палубу несколько компрометирующе: Иззи придерживает Чжэн за талию, и вправду как молодую и хрупкую мисс, будто защищая от дурного влияния окружающих, а Чжэн не выражает протеста, не прячет удовольствия от скользнувших по ним обоим поражённых взглядов команды. Разумеется, это не длится показательно долго — едва нужда в сопровождении отпадает, ладонь испаряется с талии. — Мисс, — подчёркнуто отстранённо говорит, ловя её прямой взгляд в оглядке на себя. — Мистер Хэндс, — улыбается, отступает. Ужасно, она так и не придумывает повода задержаться. А он и не подбрасывает их ей, не поддаётся, смотрит на равных. Она изучает его взглядом, ловит остатки смеха в поблёскивающих глазах. Наконец отворачивается, делает несколько шагов в борту. И уже на третьем находит слабую зацепку. — Могу спросить, — поморщившись, оглядывается снова, и Иззи останавливает подволакивающий шаг, вскидывает во внимании брови. — Почему вам так принципиально “мисс”?.. Какой-то способ самоутверждения или действительно не знаете разницу с “миссис”? Чжэн вглядывается пристально, прищуренно, вскидывает ни капли не уязвлённо подбородок. Иззи встречает её взгляд поводя челюстью. Но смеха в глазах не теряет. — Вам честно или то, что хотите услышать? Чжэн оценивающе поджимает губы, расправляет плечи. — Честно. Иззи снова оглядывается на команду, воровато наблюдащую за ними: все разом от его поворота головы падают взглядами кто куда, создают вид активной деятельности и незаинтересованности. Выглядит забавно, и Чжэн особенно приятно разорить его на честность перед командой Мести. Но Иззи не теряется. Простреливает взглядом обратно, подступает на позволительный шаг ближе. — Для меня миссис — женщина с партнёром. Мисс — свободная, — прищуривается в ответ, наклоняет голову с ухмылкой. — Не вижу рядом с вами мужчины, мисс. Пальцы теснее сплетаются в замке. Секунда — быстрее начинают оборот больших. — А мне он нужен? — улыбается, не дрогнув и мускулом. Иззи прикрывает глаза и откровенно иронично пожимает плечами — настолько легко и честно, что внутри всё обмирает. — Хотите это обсудить? — Хочу, — запалисто, несдержанно, что следом поджимает губы, дёргает чуть нервно уголками губ. Иззи улыбается зубами: красиво, на долгие мгновения открыто, по-приятному. Лучатся глаза, морщинки возле них, звезда на скуле, как высеченная ножом на коре дерева. Чжэн в хрупком ожидании смотрит, надеется на продолжение, но… обманывается. Забывает, что такие, как Иззи Хэндс, не ведутся на её уловки, не покупаются. Ужасные мужчины. Мерзавцы, каких поискать. И которые нужны ей, как сосна иволге на берегу. Выждав слишком долгую паузу, Чжэн вынужденно отступает: вздёргивает ещё раз прощально уголками губ, кивает и разворачивается, не даёт себе упасть взглядом вниз. Вскидывают перила девочки, начинают спускаться первыми к лодке. И пока покачивается лестница, плещется вода, шаг подстукивает осторожно со стороны. Упираются жилистые руки в перила, сжимают. Чжэн пробует не косится в его сторону, удерживает свой взгляд прямым, но всей собой пробует оценить перифирийным зрением происходящее. Иззи упирается на вытянутых руках, покачивается будто в раздумии, опускает голову. Затем на порядок тише, интимнее, что другие не услышат: — Можем обсудить сегодня вечером. — Где? — Чжэн отвечает слишком быстро, но отдаёт всю свою силу на прямой взгляд и показательное нежелание оборачиваться. — Где изволите? — Вы не любите сходить на сушу. — Зовёте побеседовать к себе? — Наглеете. — Достанете меч? — Поупражняетесь с новой рапирой. Иззи хмыкает, с открытым смешком склоняет голову. — Встретимся в порту в восемь. Спущусь, раз вам это приятно. Чжэн не выдерживает и предательски поводит головой в его сторону, оглядывается. Иззи в задумчивости блуждает взглядом по горизонту порта, поджимает губы. И на секунду она начинает сомневаться, не вынуждает ли снова. — Если не хотите, можем не встречаться. — В том-то и дело, что встретиться хочу, — переводит взгляд на неё, оглядывает спокойно и… по-простому, бесхитростно. Без масок и пуганных отшагиваний назад. — Пробую вспомнить, когда в последний раз девушку на свидания водил. Чжэн дёргается в ответ так же по-простому и… смущённо. Удачно внизу спрыгивают чужие ноги в лодку, дают сигнал спускаться и ей. Чжэн отворачивается, встряхнув хвостиками, и успевает только шепнуть: — Меня и не водили никогда. Будете первым. Спускаясь в лодку, она боится поднимать лишний раз голову, оглядываться на тень над бортом — будто ошпарится об откровенный взгляд Иззи, окончательно размякнет, потеряет маску сдержанности, покраснеет, как девчонка-девственница, заперебирает хвостики смущённо. Чтобы не падать в грязь лицом — сразу хватается за трубку, забивает табак, раскуривает. Пальцы дрожат предательски, а в ушах — сплошное пение птиц. Только в момент, когда их лодка отчаливает, оно перебивается громким посвистом всей команды Мести. Кажется, ни от одних глаз в команде не укрылось, что их старпом впервые пригласил кого-то на свидание. — Рты позакрывали! Работать! Чжэн затягивается и прикрывает мучительно-томливо глаза. Как хорошо иволге внутри отряхиваться от пороха.