Один день весь Октябрь.

      Хейз стояла в пяти шагах за его спиной и внимательным взглядом изучала то, как медленно слегка приподнимались чужие плечи на вдохе, стоило рыжеволосому парню сделать очередную затяжку. А Майкл смотрел вверх, приподняв голову к затягивающемуся вечерними сумерками небу, и знал, что Актриса тормозит так уже минут пять.             — Эй! — она крикнула, сопровождая своеобразное «приветствие» яркой улыбкой. А Хилл, повернувшись, вдруг заметил, как на ее белоснежных волосах странными линиями, словно на нитках, в этот раз размещается разноцветный бисер, — Ты голоден?             — Нет, — ответил Хилл, придерживая сигарету двумя пальцами.             — Тогда, возможно, скучаешь? — уже не так уверенно, но по-прежнему надеясь на удачу, поинтересовалась блондинка.             — Нет, — снова отозвался Майкл.             — В таком случае, ты разрешишь мне использовать тебя безвозмездно?       И когда на ее пухлых губах снова расцвела ярчайшая улыбка, Хилл уже знал, что не откажет.                                * * *       Еще через час, в вечер воскресенья, они уже сидели в шумном зале, кишащем цветами в вазах, дорогой едой и слишком много думающими о себе людьми. Сегодня этот бар был куплен: уже подвыпившие гости мешали вино с тирамису, выковыривая десерт из упаковок из фольги вилками, дрожащими руками держали зажигалки и произносили тосты прямо над головой сидящей за одним из столов Даниэль.       Десятки рук заставляли стаканы сталкиваться, шампанское и вино мелкими брызгами проливалось на лицо и нетронутую тарелку с едой блондинки, а Майкл сидел напротив, смотрел на все это и не понимал, почему Актриса терпит.       В какой-то момент кто-то из шатающихся рядом подвыпивших гостей схватился рукой за невысокую спинку стула, на котором сидела Хейз. Чужие пальцы случайно запутались в светлых волосах, и Хилл четко видел, как дернулась тонкая шея блондинки, отклоняясь в ту сторону, в которую невольно тащили ее чужие руки.       Майкл поднялся, заставляя гостя посторониться, и, сняв со своих плеч верхнюю одежду, опустил ее на плечи Даниэль, аккуратно заправляя чужие белоснежные волосы под куртку.             — Мы сидим здесь уже минут тридцать, но ты еще ни разу не улыбнулась, — произнес, слегка наклонившись к Хейз, рыжеволосый парень, — Может уйдем?             — Я здесь по работе. Знакомства, новые возможности… — ее губы дрогнули в почти разочарованной усмешке, — К тому же, если так подумать, я, как и все люди, сама создаю себе проблемы. Никто не заставляет нас выбирать скучные профессии, жениться не на тех людях или сидеть на скучных мероприятиях. Но мы это делаем, потому что нам кажется, что «по-другому» нельзя, хотя мы «по-другому» и не пробовали.             — Поэтому ты нашла на той улице меня и попросила притвориться твоим «партнером»? — сухо спросил Хилл.             — Отчасти, — задумчиво кивнула блондинка, — Просто если бы я сегодня пришла сюда одна, то меня бы, вероятно, съели заживо.       Он не выдержал и, заставив блондинку подняться с места, увел ее за другой, находящийся подальше от шумящей толпы, пустой столик. Даниэль, видимо, оценив, наконец-то улыбнулась и вдруг рассказала о людях, находящихся вокруг.       Все они были актерами — как она их называла, «охотниками за чужими чувствами». И Даниэль знала таких еще много, в том же, например, полицейском участке, только те сами выбирали свою роль.       Эти актеры были молоды, по-волчьи голодны до денег, и все время пытались сжать своими искусственно-белыми зубами весь мир. Когда принесший порции официант начинал ради шоу резать блюда, они бежали к столу наперегонки, словно от этого зависели их жизни. А те, что мешкались, теряли свои места. Однако в этих барах всегда было чем поживиться, потому что все эти люди делали приличные деньги на будущем.       А появившаяся среди этой серой толпы Хейз была безупречна, и это портило всем настроение до конца вечера.       Блондинка, вдруг оживившись, с радостью прятала свои худые плечи в рукавах большой темной куртки, пила кока-колу и рассказывала что-то о том, как было бы хорошо улететь в Италию и завести там собаку или двух котов.       У нее всегда были какие-то планы, в которых так или иначе мелькал он, Майкл, а между строк читалось нежное «Надеюсь, я тебя не уничтожу». И Хилл, слушая все это, догадывался, что ему действительно нравилась эта девушка. Так сильно, что лучше бы он ее никогда не встречал.       Дани, сделав очередной глоток шипучей жидкости из принесенной официантом железной банки, отставила напиток в сторону, угрожающе пододвигая свой стул к Майклу, который с каким-то расслабленным умиротворением слушал ее болтовню и даже не думал отодвигаться.             — Что ты делаешь? — наконец спросил он, когда Хейз аккуратно обхватила своими ладонями чужое лицо.             — Пытаюсь понять, как много ты мне разрешаешь, — отшутилась блондинка, — Но знаешь, это так странно… До того случая возле фонтана мы ведь никогда раньше не встречались, хотя я почти уверена, что помню эти глаза. Тогда у твоих глаз, как и сейчас, был отвратительно-грустный оранжевый цвет.       Кто-то окликнул Актрису по имени, но это поняла только сама Хейз. И, не обращая внимания, осторожно наклонила к себе чужую голову, оставляя поверх спадающих на лоб огненно-рыжих волос поцелуй.       Когда Даниэль вдруг молча отстранилась, Хилл ничего ей не сказал. Только подумал, что сейчас ее светло-зеленые глаза, должно быть, были такими же большими, как и ее ежедневная ложь. И Майклу вдруг остро захотелось это исправить:             — Ты больше не будешь пить?             — Не планирую, — словно ничего не было, призналась блондинка, — Если продолжу, то проснусь не известно где и не известно на чьих простынях.             — И что в этом плохого?             — Как «что»? — сразу же удивилась Дани, — У меня не будет возможности смыть косметику, и тогда утром меня вряд ли поблагодарят за разводы на постели.             — Тогда ночуй у меня, — подумав, отозвался Майкл, — Можешь позволить своему макияжу испортить мои простыни.       Актриса, на мгновенье потеряв свою словно приклеенную к лицу маску, замялась. Рыжеволосый парень, решив, что сказал лишнее, заметил, как чужие глаза вдруг стали похожи на глаза олененка при свете фар.       Она очаровательно улыбнулась, одним этим жестом переведя все в шутку, а Хилл вдруг пожалел, что прервал чужой странно успокаивающий его монолог. Просто Майкл был готов слушать Даниэль хоть каждый вечер бесплатно, а Хейз понятия не имела, что таким он был только с ней.       Она не знала, что у него на коже сейчас было девяносто восемь глубоких и уродливых шрамов, затянувшихся и совсем свежих, один из которых неприятно кровоточил, пачкая низ черной футболки и верхний край брюк. У него была ложь «во благо», спрятанное в кармане складное лезвие, три попытки суицида и одиночество под названием «жизнь только для себя». И, вроде бы, Хилл был взрослым человеком, но противостоять всему не мог.       А за соседним столом, от которого они ушли, тем временем слышался скрип вилок по тарелкам и резкое:             — Правильно! Если хотите помочь всем нуждающимся, то бросьте им ровно столько веревки, чтобы хватило на петлю.             — Что ты сказал? — почему-то вдруг повернувшись к оставшимся за столом людям, переспросил Майкл. И сидящий в водолазке и пальто блондин снова отозвался с широкой, очевидно пьяной улыбкой:             — Я сказал, что Джонатан Свифт в своем памфлете «Скромное предложение» был прав: «если мы не в состоянии прокормить детей бедняков, обрекая их на нищету и голод, давайте лучше продавать их на мясо, а из кожи делать перчатки».       Собравшиеся за столом рассмеялись, вызывая у Майкла взгляд, полный недоумения и гнева. И даже Даниэль, которая должна была сегодня улыбаться весь вечер, чувствовала, что сейчас она смогла бы надеть улыбку только в одном случае: если бы глупая и абсолютно бесполезная голова блондина, навсегда отделившись от тела, закатилась под стол и упала ей прямо под ноги.       Хилл хотел что-то ответить. Блондин за соседним столом, заметив это и в миг нахохлившись, словно приготовившийся к драке петух, даже приподнялся, намереваясь подойти ближе. Но совершенно неожиданно ситуацию разрядила Актриса: она повернулась к Хиллу и, отвлекая его внимание на себя, улыбнулась Майклу со столь явной приветливостью, что тот сразу успокоился.             — Здесь душно, — вдруг поднявшись со своего места, заметил он, — Вызовем такси.       Чуть позже в машине Хилл спал, и его голова почему-то все время клонилась к плечу Дани, которая удивлялась, почему в сон клонило именно его, а не ее. Волосы у Майкла были жестковатые, но дышал он умиротворенно, совсем неслышно. А Хейз положила ему на лоб ладонь, чтобы он не ударился о стекло, и с трудом поддерживала эту безжизненно поникшую голову.       Она не знала его адрес; знала только имя и то, что Майкл остро реагировал на несправедливость, поэтому привезла его к себе домой.       А Грэя дома почему-то не было. Было только письмо из Нью-Йорка, закинутое под входную дверь в общем коридоре, и в нем всего несколько коротких предложений:             «Буду у вас с утра в понедельник. Подготовь запасной план.                                           Д. А.»