Die Geborgenheit

      Тёмная субстанция из баночки в руках наставницы пахла морем. Коё проследила, как густая капля стекает по щеке её отражения, прикрыла глаза.       — Потерпи, дорогая, — зашептала женщина, наклоняясь к ней. Тяжёлые руки легли на плечи, кожа к коже, и Коё вздрогнула. Наставница коснулась тёмными губами её макушки, обдав цветочным ароматом яда. — Потерпи.       Полы чужого кимоно ласкали обнажённое тело. Смежив длинные ресницы, Коё слушала ровное дыхание над собой. Шрам на её щеке щипало уже не так сильно. Пальцы наставницы прочертили влажную полосу на вздувшемся рубце — его оставил над грудью неловкий росчерк кнута, который при большем везении эспера мог убить девочку одним ударом. На спине и ногах густой сетью цвели похожие, оставленные из злобы.       Не появись Юкичи вовремя, загнанный в угол фанатик отыгрался бы на Коё перед своей смертью ещё крепче. Очевидно, у него было много причин ненавидеть госпожу Мори и её детей.       Мафия охотилась за ним ещё до того, как к их семье присоединился Юкичи. Несколько раз хмурый эспер с грубым шрамом на шее пытался прикончить Ринтаро, но тот был слишком опасной добычей сам по себе. Мужчина оказался изобретателен. Жаль, они так и не узнали его имени. Или имени его способности. Он сумел создать проблемы даже опаснейшей женщине в Йокогаме.       Коё единственной на протяжение года удавалось избегать его. Наставница и брат прятали её в стенах борделя, которые она, бывало, не покидала сутками. Жительницы чайного домика были с ней ласковы и почти не тревожили, оставляя наедине с пустыми стенами её тёплой комнаты на верхнем этаже. И Коё действительно ощущала свою безопасность. Быть может, за это и поплатилась.       Необычный эспер, проявляющий слишком уж явный интерес к правящей семье Мафии, привлёк внимание Министерства. Они же спустя несколько месяцев заверили Ринтаро и его мать, что мужчина покинул Йокогаму и самолётом вылетел в Америку. Поль, старший брат Коё, перепроверил их слова трижды, и они оказались правдивыми. Почти.       Коё, которую наставница рискнула вскоре после этого известия отослать в чайную, позволила себе три маленьких оплошности. Первой было выбранное время — она отправилась ближе к вечеру, когда на улицах ещё не темнело, но уже зажигались фонари. Второй стал выбранный ей маршрут. И третьей — то самое разросшееся в ней чувство безопасности. В Йокогаме тринадцатилетней девочке не следовало ощущать себя в безопасности ни при каких обстоятельствах. Ей, Коё Озаки — в особенности.       Когда горло обожгло болью, Коё первым делом подумала о выпавшей из рук баночке и рассыпавшемся чае. Свою смерть она обдумать не успела — её лицо окрасилось брызгами крови. Глаза на отсечённой в один удар голове сверкнули с блеском меча, и выросший из ниоткуда Юкичи кинулся к беззвучно плачущей на земле Коё.       Его ледяные влажные ладони сжали её обожжённые способностью плечи, и мир перед глазами померк. Очнулась она уже на руках у Ринтаро — от света больничных ламп.       Всё, что происходило сейчас, ужасно напоминало ей раннее детство.       Время, когда наставница, только-только купившая дом удовольствий, нашла её в одной из комнат, прячущуюся под шкафом от особенно дотошного клиента. Тот всё желал выяснить, может ли такая малышка тоже быть шлюхой…       До того дня Коё поднимала на руки только мама: наверное, та женщина, которую она помнила, всё же была её мамой. Наставница тоже взяла её на руки. Без труда, без усилия. Просто прижала к груди, как подобранного котёнка. И велела одетому в строгую рубашку светловолосому мальчику следовать за ней.       Коё сперва молчала, а потом долго плакала.       Она плакала, когда наставница осторожно снимала с неё перепачканное кимоно.       В ужасе разревелась навзрыд перед большой ванной с тёплой ароматной пеной.       Плакала, когда наставница, негромко напевая себе под нос какую-то песню на странном языке, мыла и распутывала её неровно остриженные волосы, покрытые не одним слоем масла и грязи.       Рыдала и упиралась, когда её, завёрнутую в большое полотенце, усадили перед зеркалом на кровать. И продолжала лить слёзы, когда рыжие пряди её волос опадали на пол.       Всхлипывала, пока ела и пила, всхлипывала лёжа в постели. И даже ещё немного — во сне.       — Моя дорогая, — она помнила, голос наставницы звучал с прохладной нежностью.       Она расчёсывала маленькой Коё волосы каждый вечер и каждое утро. Она учила её сжимать в руке тяжёлый ещё для маленьких пальчиков кинжал, читать и писать.       «Дорогая», «моя девочка» — так она всегда называла Коё. И на много лет она осталась единственной женщиной в маленькой хрупкой жизни.        Сейчас она тоже расчёсывала ей волосы. Длинные, мягкие и густые, они спадали ниже ягодиц сидящей на табурете перед зеркалом Коё. Распущенное и сброшенное юката девочки стекало на пол бесформенной тряпкой. Босые ноги мёрзли.       Подобрав её волосы, заплетённые в две толстые косы, палочкой, госпожа Мори взяла в руки баночку снова. Коё, глядящая на себя в зеркало, увидела только, как из глаз её отражения льются крупные слёзы, а нежные розовые губы кривятся в некрасивой гримасе. Зелёные подтёки стекали с шрама на щеке. Она слышала, как наставница снова напевает что-то.       Отражение дёрнулось, рот его раскрылся в букву «о». Коё услышала, как оно вскрикивает.       Наставница обошла её, опустилась на колени. Её тёплые пальцы нежно обхватили одну из узких лодыжек Коё, и она легко развела её ноги в стороны. Девочка следила за её действиями, и глаза её то и дело закрывались.       Грубые рубцы на икрах и голенях госпожа Мори смазывала тёмно-зелёной субстанцией значительно быстрее, чем спину. Отражение Коё больше не лило слёзы и только покусывало иногда припухшую нижнюю губу.       — Ma chère! — раздалось из-за двери, и за возгласом последовал требовательный стук. — Госпожа, откройте, умоляю!       — Явился, и года не прошло, — фыркнула наставница. Поднялась, отёрла пальцы. Коё машинально прикрыла груди рукой и сжала бёдра, но женщина раздвинула лёгкую плотную ширму, расписанную розами. Щёлкнул замок, и тень брата метнулась в комнату. — Нет, ты туда не пойдёшь, — холодно осадила наставница.       — Мне нужно её увидеть, — запросил Поль. Коё встала на нетвёрдые ноги и наклонилась, чтобы поднять упавшую одежду. Спина болела нещадно, но мазь делала своё дело — кожа теперь напоминала не свежее мясо, а следы парочки хороших порок.       Завернувшись в юката, Коё выбралась в комнату. Поль, заметив её, подавился словами и замер, широко раскрыв глаза.       — Увидел? — приподняла бровь госпожа Мори. — А теперь, будь добр, отвернись. Постыдился бы.       Поль резко накрыл глаза рукой.       Это было почти смешно, и Коё тихо хихикнула. Наставница, услышав, указала ей на постель. Неловко прохромав по тёплому ковру мимо брата, девочка позволила сильным ловким рукам уложить её плохо гнущееся обезображенное тело на нежные простыни.       — Спать, дорогая, — негромко завела женщина, укрывая её одеялом. В воздухе витал её запах, и он дурманил не хуже наркотика. Она наклонилась близко-близко к Коё, и та вдохнула терпкий приторный аромат её кожи полной грудью. Голова тут же немного закружилась, сознание поплыло. — Ну-ну, — напевно продолжала наставница, укладывая её голову себе на локоть.       К губам Коё поднесли пиалу, заполненную тёмно-красной густой жидкостью. Она вязала язык, липла к горлу, её было тяжело глотать, и Коё засопротивлялась было слабо, но госпожа Мори легко зажала ей пальцами нос. Горький пряный сироп беспрепятственно потёк в горло, и Коё даже не хватило сил закашляться, только гулко сглотнуть.       Наставница уложила её влажные косы на подушку, спрятала в рукав резную палочку. Когда осторожные руки подоткнули ей одеяло, Коё уже чувствовала, как от живота по всему телу разливается щекотное тепло.       Матрас слегка прогнулся сначала с одной стороны, затем — с другой. Поль осторожно погладил её по голове.       — Поспи, — посоветовал негромко. — А когда проснёшься, всё уже пройдёт, ma chère.       — Обещаешь? — хрипловато спросила Коё, борясь с подкатывающим забытьём. Ноги и руки её уже не слушались, она не ощущала пальцев. Ей казалось, что кровать (или комната) слегка покачивается под ней.       — Я обещаю, — ответила вместо брата наставница. Её пальцы накрыли Коё глаза. Тёмные губы коснулись лба, а после зашептали в самое ухо: — Не сопротивляйся, моя девочка. Засыпай, — Коё хотела было сказать им, что совсем не хочет спать. И внезапно почувствовала, что не ощущает не только ноги и руки, но и язык. По горлу её разливалась пьянящая сладость, дышать сделалось легко и не больно. — Вот так… Засыпай…       Темнота подхватила Коё в нежные объятия.       Она проспала весь следующий день и всю ночь. Госпожа Мори, ухаживающая за её бессознательным телом, протирала влажной тряпицей её руку, когда девочка открыла глаза.       Длинные тонкие пальцы промокнули сгиб её локтя, и Коё вздрогнула. Ей нестерпимо хотелось потянуться в постели, но память о недавней боли ещё была свежа. Осторожно подогнув к себе ноги, Коё перевернулась на бок. И удивлённо взглянула на наставницу.       Та снисходительно рассмеялась.       — А ты боялась, — укорила она. — Разве я тебя хоть раз обманывала? — Коё попыталась встать, но рука, лежащая на её груди, сделалась жёсткой и тяжёлой. — Пока не стоит, — в голосе наставницы послышались предупреждающие ноты. — Сперва поешь.       Она не сидела с ней, не смотрела на неё, но Коё всё равно ощущала направленное на себя чужое внимание. Наставница будто одновременно ходила по комнате и стояла прямо над ней, и от этого делалось жутко.       — Госпожа, — позвала девочка, наконец, проглотив поданный ей жидкий завтрак. — Госпожа, вы меня накажете?       — Ты достаточно наказала себя сама, — пожала плечом наставница, даже на неё не обернувшись. Но Коё не сдавалась:       — Когда Поль в прошлом году сломал ногу, вы тоже сказали, что он наказал себя сам. Но всё равно высекли его. Ответьте, прошу!       Аконитовый шлейф накрыл Коё с головой, стоило наставнице, приблизившись, присесть на край её постели. И она тут же пожалела о своей смелости, потому что в тёмно-алых глазах горело лёгкое опасное недовольство.       — Я тебе ответила, — произнесла женщина спокойно. — Чего ещё ты от меня требуешь?       Коё тут же опустила голову и плотнее вжалась в подушку под спиной. Торопливо кивнула, сказала:       — Ничего, госпожа.       Тарелку забрали из рук. Тёплые пальцы поддели подбородок, огладили щёку, на которой уже не ощущалось и следа ужасного рубца.       — Глупое дитя, — хмыкнула наставница, и ладонь её сползла на голову девочки. Коё погладили по волосам, и лёгкая краска залила её щёки. — Я прощу тебе твой неприличный тон. Сегодня, в качестве исключения. А что до нападения… Ты не была виновата в произошедшем, дорогая. Мне не за что тебя наказывать.