В доме на другой стороне улицы

      — Сегодня похороны, — обронила Нарцисса, тщательно расправляя в вазе свежий букет пестрых полевых цветов.       С того ужасного дня прошло уже несколько дней. Драко наотрез отказался покидать палату сына — и Нарцисса устроила все наилучшим образом. Она же взяла на себя все хлопоты по организации лечения для Ская — нашла целителя, обо всем договорилась и оплатила. Даже если бы у Драко возникло желание сделать что-то иначе — сейчас у него не было на это никаких сил. Он мог только быть рядом с сыном, не отходя от него ни на шаг, и думать, думать, думать, гоняя по кругу одни и те же мрачные мысли…       Целители в один голос твердили, что Скаю для выздоровления понадобится полная поддержка и уверенный, спокойный отец. Но где взять эту уверенность и покой — об этом они молчали. А теперь мама зачем-то напомнила о похоронах. Как будто ему было до них какое-то дело.       — Цветов посылать не будем, — отрезал Драко. — Разве что лилии. Оранжевые.       — Похороны частные, цветов просили не присылать, — Нарцисса и бровью не повела. — Но она наверняка там будет.       Она. Не нужно было называть по имени, чтобы знать, о ком речь. Сейчас Драко жалел, что в порыве откровенности рассказал матери все — действительно все. С другой стороны, кому еще он мог рассказать?..       Он пытался не думать о ней. Слишком остро, слишком болезненно, но… Сегодня они уезжают во Францию — возможно, на несколько недель, возможно, и месяцев. И, может быть, это было последним шансом увидеть её перед отъездом, что-то сказать… вот только что?       Он любил её — может быть, сейчас еще сильнее, еще отчаяннее, чем когда-либо. Но просто любить — недостаточно. Любовь — это действия. Любить — значит, быть с ней всегда: в горе и в радости. Но в этом горе он быть с ней не мог. И не из-за Ская, не из-за отъезда. Просто — не мог. Одно и то же событие вызывало в них слишком разные чувства; там, где она тонула в горе, он сгорал в пламени гнева. И это не то, что можно было смешивать, не то, что могло бы мирно сосуществовать. Его гнев лесным пожаром перекинулся бы и на неё; а этого Драко не хотел. Не хотел злиться, не хотел ни в чем обвинять. Не хотел портить то, что между ними было — если этому суждено остаться лишь воспоминаниями, пусть они будут прекрасными.       На похороны он все-таки пошел. В часовню заходить не стал — там ему точно было не место, остался снаружи, там, где среди деревьев его никто не смог бы разглядеть.       Маленькую, хрупкую фигурку, с ног до головы затянутую в черное, с ярко-белыми цветами в руках он выделил из немноголюдной толпы сразу же. И этот подчеркнутый траур — от чулок и перчаток до шляпки с густой вуалью — убедил его в правильности принятого решения. Он мог бы попытаться спасти её — но не присоединиться, нет. Вот только Гермиона не нуждалась в том, чтобы её спасали.       Неширокая мощеная дорога выходила из ворот кладбища и лентой струилась вдоль холмов. Узкая, заросшая пожухлой, уже мертвой травой тропинка тонким пунктиром пересекала её — и Драко не мог не увидеть в этом едкой, саркастичной метафоры. Он спустился по тропинке — только для того, чтобы пройти несколько ярдов рядом с ней, а потом исчезнуть; вернуться в ту жизнь, где для неё не было места. Она даже не повернула головы; как будто знала; как будто ждала.       — Как Скай? — тихо спросила Гермиона, наконец нарушив молчание. И Драко был благодарен: он до сих пор не знал, с чего начать.       — Уже гораздо лучше. С ним работают целители разума… Он еще не в порядке, но будет… будет в порядке. Мы нашли специалиста во Франции… На реабилитацию уйдет несколько месяцев, но он обещает, что останется самое большее страх высоты. Мы уезжаем сегодня вечером.       Сказал — и отрезал себе всякий путь к отступлению. Еще можно было добавить: «Приезжай к нам», еще можно было попросить: «Поедем со мной!». Но её лица было почти не разглядеть за густой вуалью — и он промолчал.       Она могла бы зашвырнуть эту чертову шляпу в кусты — никто бы не увидел. Могла бы послать все это к черту и заявить, что Франция всегда ей нравилась — особенно круассаны и крепкий кофе на завтрак. Но Гермиона заговорила совсем о другом:       — Знаешь, ко мне приходила Нарцисса…       — Да, знаю, — он не смог сдержать улыбки. — Она рассказала мне, что пыталась что-то узнать о нас… Все эти годы пыталась. Мы поговорили, знаешь. Они с отцом… очень сожалеют.       — Она хотела признаться в убийствах вместо тебя. Чтобы вас… оставили в покое.       Драко споткнулся. Когда он спросил у матери, зачем она приходила к Грейнджер, та небрежно передернула плечами: «Узнать последние новости». Новости, значит?..       — От неё можно было ожидать чего-то подобного...       Тропинка осталась далеко позади — а он так и не сказал ни слова из того, что собирался сказать. А ведь готовился, подбирал слова, повторял их снова и снова в своей голове… Драко несмело дотронулся до её руки. Перчатка. Между её кожей и его — перчатка. Черная, траурная перчатка....       — Ты винишь себя. Я знаю, что ты винишь. И я знаю, что бесполезно говорить о том, что ты не должна. Скай — моя ответственность, и я не должен был оставлять его даже ради тебя. И это была ты — та, кто смог сбросить Империус и изменить ход событий. Но ни ты, ни я не делали этого с ним. Как бы ни была велика наша с тобой вина — причина не в нас.       — Почему ты промолчал? — Гермиона перебила его, как будто не желала этого слышать. — Почему позволил Министерству все замять?       Почему?.. Ему казалось, ответ очевиден — слишком очевиден, чтобы спрашивать. Он не хотел никаких разбирательств. Не хотел, чтобы она выступала в Визенгамоте главным свидетелем, чтобы оправдывалась, снова и снова объясняла чужим, равнодушным людям, почему она не заметила раньше, не увидела, не вмешалась…       Потому что, кем бы ни был этот человек — она его любила. И не заслуживала того, чтобы эту любовь трепали на каждом углу.       — Не нужно было… — опустив голову ниже, прошептала Гермиона, будто прочитав его мысли.       — Нет. Нужно. Это то немногое, что я еще могу… сделать для тебя.       Кто-то другой мог сделать больше. Подставить плечо, позволить выплакать все непролитые слезы, разделить её скорбь на двоих и выпить до дна — так, чтобы от неё ничего не осталось, кроме полынного послевкусия. Другой — но не он. Для него это означало — предать Ская. Предать самого себя.       — Зачем ты пришел сюда? — с внезапной злостью воскликнула Гермиона.        Она не сказала: «Зачем ты пришел, если не собирался остаться?!» — но это было понятно без слов.       Зачем?..       Попрощаться.       — Он просил тебя быть счастливой. И я пришел, чтобы попросить о том же.       Она вздрогнула. Поняла. И это понимание отозвалось в нем болью — острой, режущей, рвущей на части.       — Послушай, — он сжал её плечи, с трудом сдерживаясь, чтобы не позволить себе большего. Потому что каждый взгляд, каждое прикосновение наносили все новые порезы — которые потом будут гноиться долго и болеть до конца жизни, отзываясь на любое ненастье. — Я знаю, что ты помнишь все. И я не откажусь ни от единого слова. Пусть я трус, который боялся сказать тебе, пока не стало слишком поздно — но я трус, который любит тебя. Беззаветно и безнадежно. И я хочу, чтобы ты была счастлива. Не сейчас. Но когда-нибудь — обязательно. И я хочу, чтобы ты пообещала мне, что постараешься. Что ты сможешь. Тебе нужен кто-то… Кто-то, кто сможет… просто быть рядом. Я… не смогу. Я нужен своему сыну.       Она смотрела ему прямо в лицо. Но видела ли хоть что-нибудь?.. Проклятая вуаль стояла между ними стеной — которую ни разбить, ни перепрыгнуть.       — Может быть… когда-нибудь потом?.. — тихим, срывающимся голосом, в котором уже звенели подступающие слезы, спросила Гермиона.       Потом?.. Когда кто-то другой — не он — залечит её раны, соберет губами со щек все её слезы… А потом придет он — весь в белом и на коне. К тому времени он будет нужен ей не больше, чем смятая сигаретная пачка на тротуаре. Вот только сейчас она в это не поверит.       — Нет, — собрав все силы, что у него оставались, ответил Драко. — Нет.       — Но почему?!       Почему?..       Какая разница, почему!.. Потому что он — такой, какой есть, и есть вещи, которым он не станет изменять даже ради неё. Потому что она — та, кто она есть, и она тоже не может иначе. Не так, невовремя, неправильно — вот все, что можно было сказать об их отношениях. Так было пятнадцать лет назад. Десять лет назад. Так было сейчас. Может, им просто не суждено?..       — Потому что люблю тебя, — слова горчили, но произносить их было сладко. Так сладко, что если бы мог — он повторил бы сотню, тысячу раз. — Потому что никогда не смогу дать тебе того, что ты достойна. Ты заслуживаешь того, кто будет рядом с тобой — в горе и в радости. Тот, для кого ты будешь Солнцем. Кто поставит тебя на первое место. У меня же… это всегда будет Скай. Это должен быть Скай. Один раз я…       Голос сорвался. Драко сделал глубокий вдох, медленно выдохнул и продолжил, игнорируя разраставшуюся с каждым сказанным словом боль в груди.       — Он не должен расплачиваться за ошибки своего глупого отца. Больше никогда. И, кроме того, дети, Грейнджер. Семья. Это важно для тебя — и не ври мне, что нет. Я видел, в каком состоянии ты была тогда. И ты достойна этого, как никто другой. Достойна того, чтобы у тебя был кто-то, похожий на тебя как две капли воды. Кто-то, кому ты подаришь свою любовь, и кто беззаветно полюбит тебя в ответ. Кто-то кудрявый и кареглазый, как… как мама. Теперь ты знаешь, что причина была не в тебе. И… с кем-то другим… ты сможешь. Обязательно сможешь. Но это не буду я. Не могу быть я.       — Почему?! Проклятие снимут, обязательно снимут!..       — Дело не в проклятии, — это была не вся правда, не та правда, но это тоже было правдой. — Дело во мне. Ребенок… может оказаться волшебником. Я не хочу, чтобы Скай хоть на секунду допустил мысль, что он недостаточно хорош. Что его — недостаточно. Особенно после всего, что произошло… Я совершил огромную ошибку. Я должен был защищать, оберегать его. И не пускать в нашу жизнь никого, как бы мне ни хотелось иного. Те дни с тобой… это были самые счастливые дни за всю мою жизнь. Но, если выбор стоит между мной и им — я должен выбрать его.       Вот и все. Он сказал то, что должен — мог — ей сказать. Поступил, наконец, правильно. Вот только почему от этого ни черта не легче?!       — Я все понимаю, и ты прав. Будь счастлив, Драко.       Она улыбнулась — и эта слабая тень её былой, сияющей улыбки вдруг пробилась сквозь плотную черноту вуали. На мгновение Драко показалось, что кошмара последних дней не было, что ничего не было — но иллюзия развеялась с первым дуновением холодного ветра.       — Будь счастлива, Гермиона.       Слова застряли костью в горле. Он хотел — на самом деле, всей душой! — хотел ей счастья. Но смотреть на неё и понимать, что это счастье будет без него — невыносимо.       И он сбежал. Повернулся на месте и трансгрессировал, не имея понятия, куда и зачем. Лишь бы подальше от неё, от этого проклятого кладбища, где он своими руками похоронил надежду на счастье.       Дрожа всем телом, он поднял глаза, чтобы осмотреться и понять, где оказался. Он стоял перед входом в больницу Святого Мунго. Его мокрые щеки колол стылый, ноябрьский ветер.