Червивые яблоки

✧༝┉┉┉┉ 1 ┉┉┉┉༝✧

  Не все встречи и события, что случались в студенческой жизни, приходились на утро и первую половину дня. Порой, в менее загруженные дни, такие личности, как Орион Талбот, Одетта Вернер, Ивори Кингстон и Авентин Эспер выбирались куда-либо и после занятий, не в силах расстаться. Подпитывая друг друга силами, идеями, настроем и одними лишь мыслями, они не могли разорвать невидимые упругие нити, которые заставляли их следовать друг за другом, снова и снова накидывая темы для разговоров. А такие дни они ходили в излюбленную кофейню «Cafе́ jus de fleurs vе́nе́ncuses», посещать которую зимой по утрам было слишком бессердечно и ожесточённо.   В тёплом помещении, набитом под завязку из-за окончания студенческого дня, популяризации фриланса и элементарного человеческого желания отогреться после прогулок по солнечной, но снежной улице, все сидели по-разному. Кто-то за стойкой, не снимая утеплённых курток, кто-то — за тесными столами в толстых и объёмных шарфах, кто-то — в меховых ушанках, длинных сапогах и шерстяных свитерах. Пятна тёмно-зелёного, кремового, шоколадного, благородного синего и прочих цветов сверкали в помещении, где всё было деревянным. Пол с многочисленными царапинами от бесконечных перестановок, лакированные рамки настенных картин, дубовые круглые столики и потёртые дубовые стулья. На столах преимущественно стояли разномастные кружки, над ними — висели густые клубы пара. Гул голосов казался невероятным, кофемашина пыхтела без передышек, дверь открывалась снова и снова, впуская мороз и тут же тающие на пороге снежинки.    Левее от центра, за столиком, ничем не отличающимся от остальных, и восседали Ивори, Орион, Ода и Авентин, с трудом размещая свои книги, бумаги, рукописи, горячие кружки с обжигающими напитками. В этот день все звёзды светили Ивори, который насиловал свою душу, вновь и вновь берясь за обязательный к написанию роман. Его губительная стадия избегания писательства ещё не подошла к концу и он, наплевав на не озвученные правила, принёс рукопись для обсуждения, в то время как его друзья предпочитали творить в тишине, вдали от стороннего мнения.    Были бы они в какой-то другой реальности, где мифическое граничит с обыденным, непременно сошли бы за вампиров, которые вроде бы и скрываются от человечества, а вроде и кричат о своей сущности одним лишь видом и повадками. По крайней мере, так это виделось Авентину, который стал наблюдательнее с момента своего переезда.    Аве, который раньше носил лёгкую светлую одежду, сидел в длинной, толстой чёрной рубахе и тёмно-коричневых брюках в еле различимую клетку. На его тонких, несколько костлявых, но живописных пальцах были тяжёлые серебристые перстни. Выслушивая жалкие речи Ивори, нацеленные на получение помощи, он поглядывал в кроссворды, которые нашёл в соседском почтовом ящике и которые оказались его новой неизведанной страстью, прекрасно скрашивающей скуку. Орион, попивая безумно сладкие липовый чай, прекрасно полирующий душу и успокаивающий нервы, был разодет пуще прежнего, заявляя, что это необходимо для будущего собеседования на более достойную работу. Талбот был в жёлтом костюме-двойке, разгоняющем зимнюю серость и в тонкой шерстяной жилетке с треугольным вырезом. Его волосы были только-только пострижены до уровня челюсти и уже предельно лохматые от того количества раз, что Орион провёл по ним руками.   Одетта, едва притронувшись к своему сырному латте, вновь погрязла в книге, но уже в другой и на первой же странице. В последнее время она часто читала в компании друзей, но вовсе не от скуки. Таков был её образ жизни, к тому же, каждый раз у неё появилась действительно важная причина. Сначала она изучала литературу профессора Друммонда, когда искала поводы лишний раз им восхититься и довериться, после не могла оторваться от книг, которые Авентин расписал специально для неё, теперь же держала в руках дешёвое издание «Клуба Дюма, или Тень Ришелье», которая внезапно обрела огромную цену. С тех пор, как Друммонд вернул ей эту книгу, Ода впервые открыла её, обнаруживая на первой же странице надпись, которой не было раньше. Написанная тончайшей чёрной ручкой, острым знакомым почерком, по диагонали, но ровными рядами:   «Si animae hominum libris inclusae essent, tuus huius rei captivus esset. De tenera passione, D»   Разумеется, это было на латыни. И, конечно же, «Д» значило Друммонд. Внимательно изучая надпись на латыни, которую преподавал профессор и на которой частенько говорил Дэрил, не сразу поддалась Одетте то ли от страха и предвкушения, то ли из-за недостаточного знания языка, который порой она использовала как второй родной. В конце концов, записка в книге, которую никто кроме неё не должен был увидеть, обрела для девушки смысл: «Если бы души людей заключали в книги, твоя была бы пленницей этой. С самой нежной страстью, Д»   Оде нравилась это записка. Но отчасти она казалась ей глупой, детской, сделанной ради забавы. Профессор, который улыбался только с горечью, словно влюблённый юноша, писал лестные строки. Прежде чем покраснеть и возбудиться от подобного знака внимания, Одетта захлопнула книгу, убирая в сумку, висящую на стуле. Она одёрнула свою чёрную блузу из толстого кружева, а после достала помаду и зеркальце, обновляя бордовый, с оттенком фиолетового цвет, на губах.   Ивори же вовсе не нужно было что-либо делать, чтобы выглядеть, как таинственный вампир, привлекающий внимание. Белоснежный, в розоватой рубашке, белых брюках с забрызганными слякотью низами, хрупкий, длинноволосый, с быстрыми движениями, внезапно приобрётшими резкость. Перед ним лежали измятые листы с рукописью его романа. На некоторых из них красовались восковые пятна, оставшиеся после того, как Ивори работал над текстом при свечах, в комнате Лолиты. Локлир была без ума от дорогущих свечей с запахом заварного крема и роз.    — Не смейтесь, но я чувствую себя полным идиотом. Я словно взялся за идею, до уровня которой не достаю. Япония — родина моего отца, я варился в этой искусной культуре всю раннюю и сознательную жизнь, кажется, что я даже знаю про неё слишком много. Но мне нужно сделать нечто элементарное: передать свежесть и обновление мыслей, моральный отдых человека, который жил в другой стране, за много лет до нас и до современной Японии.    — Напиши так, как оно есть. О том, чем вызвано, о том, от чего герой освобождён. Опиши, зачем ему это освобождение, какой в нём смысл и к чему оно приведёт. Какой это вообще этап? Завязка? Кульминация? От этого зависит роль момента, который ты так важно переписываешь снова и снова, — порекомендовал Орион, размешивая сахар в кружке с чаем.    — Японцы в то время были слишком сдержаны. В мыслях, эмоциях, действиях. Он просто видит сад, в который вернулся после многолетней войны. Сакуры, под которыми вырос и которые тоже выросли. У вас когда-нибудь возникало это щемящее чувство, когда возвращаешься к своим истокам, к детству? Когда всё уже совсем иное, изменившееся, и вы тоже. А потом наступает облегчение, словно всё с чистого листа.   Авентин поднял взгляд, с тоской подмечая, что скучает по виноградным лозам, прохладной комнате, закатам на террасе и танцам сестры. Увидь Астра его сейчас, вряд ли бы узнала. Наверное, даже не пригласила бы присоединиться к танцую. Орион безэмоционально пожал плечами, так как подобный уровень сентиментальности был ему чужд. Одетта же, молча фыркнув, осознала, что скучать ей было не о чём и возвращаться ей было некуда. Её таскали с места на место, лишая дома. А когда появился дом, исчезли родители, для которой понятие «дом» было совершенно чуждо и ненужно.     Быть может, если соединить воедино всё то, что ощутили его друзья, Ивори получил бы то, за чем гнался и что не мог описать. Это щемящее чувство, разочарованность, растерянность, болезненность упущенного момента, быстро сменяющиеся упоением. Самому Ивори было о чём вспоминать и по чему по-настоящему скучать, но эта тоска была другой. Он хотел вернуться, но с исключительным теплом, посвящённым лучшим временам. Поездкам в разные страны, ранним завтракам, рождению сестры, к совместным светлейшим посещениям церкви. Кингстон не мог описать этот момент должным образом, потому что чтобы испытать это чувство ему всего-то нужно было проехать чуть дальше по улице, дважды завернуть направо и один раз налево. Однако Ивори не ставил вопрос так, боясь задеть друзей, о детстве и воспоминаниях которых мало что знал.   — Что бы вы почувствовали, вернувшись домой после какой-либо войны, пусть даже с самим собой? — рискнул спросить он, отчаянно желая услышать то, что ему требуется.    — Несмотря на мою любовь к Пирею, родителям и Астре, я бы почувствовал то, что упускаю свой шанс на развитие и достижения, торча в провинции, — признался Аве.   — Не знаю, я бы, наверное, был бы рад отдохнуть и поторчать в комнате, но ненадолго. Мне бы захотелось вернуться к тому, что я имею сейчас. Но если бы мне сказали, что время переметнулось назад и мне придётся пройти тот же путь, что я уже прошёл, снова, то я наверняка бы застрелился, — поделился Орион, закидывая ногу на ногу.    — Как бы ты сказал то, что хочешь написать, прямо сейчас? Допустим, обсуждая со мной? — вопросила Вернер, вместо того чтобы откровенничать.   — Не знаю, Ода. Наверное, я бы сказал, что герой не может поверить своим глазам, видя, как всё изменилось. И глядя на сад своего разрушенного дома, где он жил с уже покойными родителями, он впервые понимает, как изменился сам. И…не знаю, быть может, он бы почувствовал вселенскую тоску, которая была не так сильна в дали от дома. И, может, он бы понял, что теперь, когда всё кончилось, он хотел бы устроить собственную жизнь именно тут. Новую, взрослую, свободную, со своей семьёй. Так сказать, не вырывать свои корни, а продолжать пускать их здесь, — дёрнул плечом Ивори, выражая неопределённость.   — Тогда вот мой совет: напиши так, как сказал нам, — произнесла Ода, громко захлопывая зеркальце и кладя на край стола. — Плевать, насколько это вписывается, ты же видишь это именно так! И наверняка хочешь, чтобы, читая, люди видели то же самое, не искажая понимания. Чем больше ты переписываешь этот момент, стараясь сделать его лучше, тем более искусственным он будет в конечном итоге.   — Как всё просто, когда твои эссе и рукописи с первых же дней становятся любимыми у профессора, — покачал головой Авентин, говоря истинную правду. Друммонду действительно с первых же занятий приглянулся её слог.     — Что, считаешь меня своим конкурентом? — улыбнулась ему Вернер, сверкая глазами.    — Не ты мой конкурент в Вашингтонском, Ода, — покачал головой Аве.    — Они ещё даже не вместе, а уже выясняют, кто будет главный, — довольно произнёс Орион, мягко хлопая в ладоши, но, к счастью, его фраза упала в бездну, оставаясь незамеченной.   — Тогда кто? — полюбопытствовала Одетта. Откровенно говоря, в их группе было не больше трёх студентов, рукописи которых Друммонд действительно бы хвалил и читал с удовольствием. Но, конечно, критиковал он в своей привычной манере. Используя характеристики вроде «незаурядная», что навсегда впивалось в память.    Авентин с сомнением осмотрел своих друзей. Орион и Ода с интересом глядели на него, а Ивори, слушая диалог, быстро записывал свои мысли, следуя совету Вернер. Немного замявшись, он расправил брюки, оттягивая момент и подбирая нужные слова.    — Инга Радованович. Она просто убивает меня, — произнес Авентин, складывая руки в замок перед собой. Его взгляд приобрел несколько мученический оттенок.    — Из всех пятнадцати человек именно она? Эта та короткостриженая, с взглядом преступницы и которая дымит, как пароход? — удивился Орион. — Меня поражают её костюмы. Словно с мертвых дипломатов сняты. И пахнут Беломором.    — Беломор? — вопросительно свел брови Аве.    — Какие-то русские сигареты, читал про них, — отмахнулся Талбот.   — Она выглядит отменно и внушительно, просто не так, как другие, — подметила Ода. — Но почему она? Разве Инга делает хоть что-то выдающееся? Ни разу не слышала, чтобы её выделяли.    — Потому что выделяют катастрофически малую часть, — напомнил Аве. — У нас с ней языковое и писательское соревнование, о котором она, возможно, даже не в курсе. Недавно, на греческой литературе, нам задали написать объёмные эссе. У меня ушло на это более трех дней, я сделал три вычитки. По итогу я набирал на два балла меньше, чем Радованович. Я своими глазами видел, как она его пишет! Инга сидела на поребрике парковки и черкала его прямо на коленке.    — Что же, быть хуже других порой обидно, — пожала плечами Одетта.    Понять Авентина действительно было можно. Во-первых, он был истинным греком по крови и его первой обязанностью было превосходить остальных хотя бы в этой дисциплине. Элементарно унизительным было то, когда какая-то русская, говорящая на ломаном английском, лучше справлялась с третьим изучающим языком, не прикладывая особых усилий. По крайней мере, так казалось со стороны. Во-вторых, на Аве начинало давить его отставание в самореализации и прогрессе от ближайших друзей. Одетта практически с самого начала входила в круг тех студентов, чьи работы и мысли выделяют, Орион, насильно попавший в клуб журналистов, стал ведущим писателем для университетского журнала, а Ивори, сам того, не ведая и практически по нелепой случайности стал старостой и председателем клуба кафедры, которая вот-вот откроется. Он же, внешне вечно сдержанный и всегда самый деятельный, оставался позади, закипая над эссе и малюя картины в студии, где вот-вот отключат свет.    — Среди нас всегда будут люди, которые лучше нас. В чём-то конкретном или во многом. Меня вымораживает, когда люди превосходят меня, не прикладывая тех же усилий. Когда они схватывают налету, заинтересованы они в познаваемом или нет, — пояснил Эспер, перебирая пальцы и глядя в запотевшие окна кафе. — Инга Радованович, быть может, записалась на курс древнегреческого только для того, чтобы заполнить учебные часы, ведь, судя по всему, ей куда интереснее русская литература и философия. Тогда какого чёрта то, что является моей страстью и призванием дается мне хуже, чем той, кто практически равнодушен? Это просто несправедливо и недостойно.    — Думаю, ты ревнуешь изучаемый предмет, словно тот тебе изменяет, — задумчиво подметил Орион.    — Это нормально, — произнес Ивори, отрываясь от своей рукописи. Ревность к изучаемому, написанному и придуманному была ему знакома, но при этом она никогда не достигала такой степени.    — Было бы хорошо, если бы эта ревность пробуждала в тебе желание вести борьбу усерднее, еще больше коптеть над работами и тем самым поднимать свой уровень, — высказалась Ода. — В любом случае, у людей вроде Инги нет творческого будущего. Она так хорошо пишет эссе, потому что следует прямо по инструкциям и структурам, не отступая от них ни на шаг и не давая себе полную свободу.    — И дело наверняка в том, что раскрепоститься ей не дает её несовершенное знание обоих языков и их тонкостей, тайных средств выразительности и языковых ходов, — дополнил Авентин, ловя мысль Одетты и соглашаясь с ней. — Ладно, плевать. Зато Радованович в жизни бы не смогла достойно расписать полотно. Кстати, о полотнах. Через неделю в одном из выставочных залаов Сиэтла, в Люмен Филд, будет проходить выставка Джона Уильяма Уотерхауса. Я вас приглашаю.   — Мы должны знать, кто это? — вопросил Орион.    — Было бы хорошо. Это мой любимый британский художник.   Он известен тем, что писал образы, заимствованные из мифологии и литературы, — ответил Аве. — Но даже если вы не знаете его полотен, я расскажу о них. О каждом из них, если захотите.    — Впечатляет, — признался Талбот, запоминая фамилию творца, чтобы позже почитать про него. — Конечно, друг, будет весело.    — Я не против выходных в картинной галерее, — улыбнулась Ода.    — Боюсь, что в это время я буду с Лолитой, вне Сиэтла. Мы хотим провести уикенд за пределами города. Может, в Нью-Йорке или Гонконге, — виновато произнес Ивори, поджимая губы.    — Милый разброс мест, — вскинул брови Орион.   — Но я думаю, что у меня есть идея, как компенсировать свое отсутствие, — продолжил Кингстон. — Я еще толком ни с кем это не обсуждал. Почему-то решил, что сначала нужно поговорить с вами. В общем, скоро Рождество. Мне подумалось, что было бы славно провести Рождество вместе. Это семейный праздник, но я думаю, что мы могли бы позвать и наши семьи. Ко мне, например. Это недалеко, в центре.    — Типа, квартира в центре Сиэтла? — изогнул бровь Орион, чувствуя, что все еще знает слишком мало про своего друга.    — Да, там хватит место для всех. По крайней мере, за обеденным столом, — спокойно произнес Ивори, теребя брюки под столом. — Решил предложить как можно раньше, ведь не все живут в Сиэтле.    — Мои родители точно будут рады приехать сюда, особенно на праздники. Мама давно хотела выбраться, — с неподдельным энтузиазмом произнес Орион, попивая свой липовый чай и закидывая ногу на ногу. Ему стало даже несколько не по себе от того, что уже этой зимой он сможет увидеться с семьей.    — Добраться сюда из Греции весьма затруднительно, — задумчиво произнес Аве, хотя все бы отдал за то, чтобы его семья приехала в место, так сильно отличное о не ездили никуда вместе и не покидали дома надолго, так что это стало бы историческим моментом.    — Мы что-нибудь придумаем, — ободрил Ивори, размышляя, будет ли уместно помочь семье Авентина приехать в Сиэтл на Рождество.    — Я спрошу Клода. Дядя не то чтобы любит компании, но вряд ли откажет. Обычно мы просто едим лазанью или что-то вроде того. Надо расшевелить старика, если есть повод, — легко согласилась Одетта, отлично принимающая перемены в планах и проведении праздников.    — Здорово. Тогда я займусь этим вопросом в ближайшее время, — удовлетворенно кивнул Ивори, немного расслабляясь. Теперь ему нужно было поговорить со своей семьей, Лолитой, решить, как помочь Аве и что подать на ужин, если все состоится. Ему стало не по себе, но как-то приятно и трепетно от того, что он мог собрать столько людей в одном месте организовать все самостоятельно.   Обычно Рождество Ивори Кингстона проходило весьма посредственно. Либо это были вечера с семьей, после которых он сопровождал Лолиту на зимних вечеринках, что редко заканчивались хорошо, либо мимолетные свидания с Локлир и подарки, приходящие ему по почте от родителей. Словом, оба варианта его вполне устраивали, ведь Ивори никогда не нуждался во многом. Сейчас же, когда его жизнь стала кардинально меняться, он с огромным удовольствием допускал совершенно новый вариант проведения этого праздника. Он мог вместить все желаемое в один вечер: украшение квартиры, по которой к зиме стал скучать, ужин с блюдами, в выборе которых участвовали волнующие его люди, компанию как родителей, сестры и Лолиты, так и новых друзей. Возможно, квартира, в которой он провел около девяти лет впервые наполнится теплом и живостью, в ней впервые соберется такое количество настоящих, знакомых ему, понятных душ. И он решил, что сумеет воплотить идею в жизнь любой ценой.    Расплатившись, компания покинула теплое, излюбленное кафе, возвращаясь на улицу. Они двинулись в сторону университета и метро, которые были запредельно близко к найденному ими месту.    С неба падали редкие, мягкие хлопья снега, не долетающие до земли и быстро застревающие в плену ветра. Мимо компании проплыло несколько знакомых лиц из университета, укутанные в шарфы и с волосами, спрятанными под вязаными шапками. Сделав несколько поворотов, Ивори, Ода, Орион и Аве попали на улицу с открытыми лавками. Еще не смеркалось, но на прилавках уже горели лампы и золотистые гирлянды. От некоторых ларьков вкусно пахло чересчур сладкими вафлями в сахарной пудре, пряностями, круассанами с индейкой и уткой, жаренными на гриле хот-догами, булочками с маком, корицей, заварным кремом, творогом, черничным джемом, сэндвичами с голландским сыром, арахисовой пастой и прочими вкусностями и сладостями. Продавцы из других лавок, кутаясь в пуховики, поверх которых были надеты разномастные передники, разливали чай, глинтвейн, пунш, теплое вино и пиво.    Орион, прикинувший, через сколько он попадет дым, завернул в одну из лавок за круассаном. Он был уверен, что уличная еда в Сиэтле не только дешевле, чем в том же недавно покинутом кафе, но и сытнее. Одетта, вспомнив о том, что сегодня ужин на ней, отправилась следом, получше рассматривая уже готовые сласти и сэндвичи, лежащие на прилавках. Остальные, несомненно, отправились следом за друзьями.    — Так что за собеседование? — поинтересовалась Одетта у Ориона, перекрикивая моторы и гудки машин, проезжающих по шоссе, вдоль которого и выстроились лавки.    — Что-то вроде подмастерье, но в современных реалиях. Буду помогать одному архитектору выполнять внешнюю и внутреннюю облицовку. В объявлении было написано, что зимой работы ведутся только в помещениях, чему я рад. Мне не хотелось бы отморозить пальцы и быть прибитым сосулькой. Да и платят больше, это не работа в бригаде, — пояснил Орион, доставая бумажник. — Эй, можно круассан с пряным цыпленком?    — Тебе бы помогать модельерам или дизайнерам. Может, у стилистов тоже должны быть помощники? — вздохнула Одетта, мечтательно поглядывая на друга и постукивая длинными ноготками по стеклу прилавка.    — Если я что-то и умею — то работать руками, Ода. Создавать гениальную одежду…представить себе не могу. Это искусство совсем другого ремесла, чуждого мне, — покачал головой Талбот, расплачиваясь за свой сытный перекус. — К тому же, облицовка тоже искусство. Может, нам поручат восстановить фреску в каком-нибудь храме. Это искусство куда выше и достойнее.    — Боюсь, этим занимаются реставраторы, — подсказал Ивори.    — Тогда создать свою фреску или мозаику, — предположил Талбот, отходя в сторону и давая Одетте заказать по огромному сэндвичу себе и дяде.    — А этим занимаются художники, в крайнем случае маляры, — разочаровал его Аве.    — Плевать, — взмахнул рукой Орион, откусывая знатный кусок от своего круассана. — В общем, это в любом случае карьерный рост.    — Это что, Джесси Дью и Грир? — вдруг удивленно произнес Ивори, кивая головой куда-то в сторону.   Парни обернулись, разглядывая в толпе гуляющих своих одногруппников. Одетта, заплатив ржавыми монетками из своих чаевых, забрала рыжеватый картонных пакет, оборачиваясь и поднимаясь на носки сапог, чтобы разглядеть то же, что и другие. И действительно: у одного из прилавков, где продавали одежду, скрытую от снега полиэтиленовыми пластами, стояли эти двое. Пара друзей явно о чем-то страстно спорила. Грир размахивала кистями рук, покрытыми татуировками, а Джесси отвечал ей через плечо, отвлекаясь на товары.    — Всё не могу понять: вместе они или лет? — озадаченно произнес Орион.    Компания вновь влилась в поток прохожих, точнее сказать, в стаю из нескольких бродячих псов, которые спокойно передвигались среди людей.    — Они неплохо смотрелись бы вместе, но, кажется, Джесси в ней не заинтересован, — аккуратно предположил Ивори.    — Я был уверен, что он сохнет по Оде, — сказал Талбот.    — Что? Джесси Дью? — несколько удивленно переспросил Аве, догоняя друзей, пусть до этого шел за их спинами. Он заглянул в лицо Вернер, которые совершенно ничего не выражало. — Надеюсь, тебе не по вкусу слащавые смугляки с белоснежными зубами и стальными бицепсами?   — Как грубо, — поморщилась Одетта, ударяя Ориона в плечо. — Ты сморозил жуткую глупость, и я надеюсь, что я смогу забыть её через минуту.    — Я просто предположил, — пожал плечами Талбот, набивая рот перекусом. — Кстати, недавно он просил передать тебе привет.    — Может, нам стоит поздороваться? — предложил Ивори, когда до их знакомых оставалась пара метров.    — Может, стоит слиться с толпой и не вторгаться в чужой райский шалаш? — парировала Вернер, которой, признаться, наскучивала одна мысль о Джесси.    Он все ещё казался ей хорошим парнем, эрудированным, воспитанным, очаровывающим. Но при этом Ода не могла представить, о чем говорить с ним дольше трех минут. Они были как два пазла из разных наборов. Одетта — из набора с могильными ангелами, поросшими мхом, он — из изображения солнечного поля гольф-клуба.    Авентин же не мог поверить, что мог упустить такую деталь. Орион явно знал о чем говорил, ведь был наблюдательным и относился ко всему просто. Словом, что видел, то и говорил. Талбот сумел заметить симпатию Джесси к Оде, которая казалась ему безумием, да и самой девушке тоже. Но что, если это было правдой? Почему-то от одной мысли об этом Аве было не по себе. Как-то по-мрачному не по себе. Обычно он не думал о таких вещах и о чужих романтических связях, но сейчас, немного пофантазировав, представил, что за ужас был бы, если бы Оде тоже нравился кто-то вроде Джесси Дью. Авентину казалось, что такому сложному, глубокому, коварному и бездонному человеку как Одетта нужен кто-то совсем иной. Она достойна кого-то, кто не выглядит как в обложки журнала, что вообще-то тоже совсем неплохо. В общем, рядом с Одеттой Вернер должен был быть достойный мужчина. Неизвестный, пока без конкретной характеристики, но точно полностью отличный от Джесси Дью.    В это время Джесси развернулся к Грир, точно перегораживая и ей, и себе вид на одногруппников. Он сказал нечто громкое, даже грубое, но всё же неразборчивое. Компания, состоящая из Оды, Ориона, Аве и Ивори стала жаться ближе к дороге, действительно растворяясь в толпе, но, прежде чем исчезнуть окончательно, они все четко увидели, как Грир яростно дает пощечину своему другу, разворачиваясь и уходя. Черные, как смоль, волосы ударили его по лицу, давай вторую пощечину.    Орион удивленно прикрыл рот рукой, Ивори демонстративно отвернулся, краснея пуще прежнего, хотя на его щеках и так был румянец от мороза. Ода вновь поморщилась, опуская взгляд и продолжая двигаться к дороге. Подобная незаинтересованность и равнодушие к пылкой сцене обрадовали Авентина, пусть он и не мог объяснить этого. Потому Эспер лишь сдержанно улыбнулся, складывая руки за спиной в замок и следуя за товарищами.    — Обожаю гулять около университета: здесь самые горячие встречи и события, — восторженно произнес Орион. — Что ж…даже если они всё-таки были парой, это однозначно больше не так.   На ближайшем светофоре проспекта загорелся зеленый свет и сотни машинных моторов вновь загудели. Среди них появились и рычащие, принадлежащие мотоциклам. Этот звук встречался куда реже на больших дорогах. Несмотря на весьма активное, равномерное движение кто-то, как обычно, нажал на гудок. Он показался поразительно знакомым Одетте, так что она начала всматриваться в проезжающие мимо авто и мотоциклы. Прищурившись, она сумела разглядеть знакомого черного коня, принадлежащего Клоду и, конечно же, его самого. Это заставило её затормозить.    Мистер Вернер стал юлить меж рядов машин, двигаясь к обочине, тогда Ода двинулась ему навстречу, а её друзьям ничего не осталось, кроме как двинуться следом. Вскоре Клод припарковался, снимая шлем.    — Так и знал, что встречу тебя поблизости к Вашингтонсому. Я домой, подвезти? — произнес он, легко улыбаясь. — Привет, парни.    Одетта перевела взгляд на своих друзей, с которыми и так планировала расстаться в ближайшее время, после чего кивнула дяде.    — Увидимся завтра, — тут же попрощалась она.    — Увидимся, — сдержанно кивнул ей Аве, отвечая за всех и сразу удаляясь. Орион и Ивори пошли за ним, кивая подруге в знак прощания.    — Интересно, у тебя есть подруги? — полюбопытствовал Клод.    — Есть парочка, но с ними всё сложно, — слегка приврала Ода, имея ввиду Лолиту и официантку из «У Анны». — Я купила нам ужин. Сегодня ты дома?   — Да, взял парочку выходных.    — Серьезно? — вскинула брови Одетта.    Клод Вернер слез с байка, откидывая сидение, чтобы достать второй шлем и убрать вещи оды, включая несчастные сэндвичи, в мини-багажник. Девушка взяла свой шлем, крутя в руках и намереваясь надеть.    — Кстати о выходных. Скоро Рождество. Ивори зовет всех, включая нас с тобой, к себе на праздничный ужин в ту ночь, — сразу сообщила Ода, которая крайне симпатизировала этой затее.    — Всех? — скептически произнес Клод, не совсем понимая, насколько обширное общество людей включает в себя это громкое слово.    — Я, парни, девушка Ивори и наши семьи, — успокоила его Вернер, значительно сужая представленное общество. — Если я приду одна, это будет расценено как дурной тон.    — Не придешь, — уверенно заявил Клод. Его ответ можно было расценить как полноценное «да». — Кстати о семьях…понимаю, что ты не будешь прыгать от радости, но с утра я говорил с Арманом.    Одетта напряглась, прислушиваясь. Все звуки, кроме голоса дяди исчезли, ведь впервые за долгое время он упомянул имя своего брата, отца Оды.    — Завтра они с Фридой собираются приехать к нам. Остановятся в Сиэтле на пару дней, но с целью провести время с нами. Вернее сказать, с тобой.    Вернер почувствовала нечто вроде тяготящего разочарование, смешанного с тошнотой. Сегодня она испытывала тысячи эмоций, была удивлена, воодушевлена, довольна, смущена, дерзка, но не была опустошена. В мгновение ведь салют пережитых эмоций погас, а она ощутила себя бутылкой, из которой выпустили весь воздух, отчего та скукожилась. Не то чтобы у неё были плохие отношения с родителями. Скорее их общество не вызывало тепла и даровало легкую тревогу. Оде не нравилось, что она не чувствует к ним семейной теплоты и привязанности, но это было совершенно объяснимо их извечным отсутствием. Теперь же её родители решили наведаться практически без предупреждения, не давая ей морально подготовиться.    Они не поддерживали связи, только во время личных встреч. Потому Ода даже не представляла, что Арман и Фрида смогут сказать ей, о чем спросить. Какое их мнение о том, каким человеком она выросла? Как они отнесутся к тому, что она тоже, как и мать, выбрала творчество? А если они спросят про друзей? Про то, если ли у неё бойфренд? Или про то, где и с кем она работает? Теперь вся её жизнь словно была поставлена под сомнение, ведь она совершенно не помнила взглядов и мнений родителей. Вряд ли Одетта хотела их впечатлить или показать себя с лучшей стороны — спустя столько лет их мнение мало что значило. Скорее ей не нравилась эта склизкая неизвестность и возможная натянутость в общении.    — Я и вправду не буду прыгать от счастья, — вяло отозвалась Вернер, надевая шлем и залезая на байк.   Клод сел спереди, и девушка обхватила его, готовая ехать.    — Но это означает, что нам не обойтись купленным тобой ужином. Нужно заехать за продуктами для обеда с Арманом и Фридой, — громко предупредил Клод, чтобы племянница точно его услышала.    — И готовить всю ночь напролет?   — Это вряд ли. Оставайся завтра дома. Я думаю, что это даже необходимо, — произнес дядя.    Не дождавшись ответа, Клод завел двигатель, вливаясь в поток машин, а Одетта стала перекраивать свои планы, не имея никакого желания заниматься этим.   По возвращении домой, Одетте ненадолго, но пришлось заняться рутиной. За окном давно стемнело, снег усилился, отчего все тропинки в трейлерном парке замело, а добраться до дома с пакетами еды и по снежным просторам оказалось непросто и изнурительно.    Нырнув в трейлер, Ода включила свет и придержала дверь, давая Клоду войти. После, скрывшись в комнате, избавилась от промокшего шарфа и пальто, переодеваясь в тёплую домашнюю одежду и собирая влажные волосы крабиком. К тому моменту, как она оказалась в своей комнате, снежинки на кончиках кудрявых локонов, что торчали из-под шлема, ещё не до конца растаяли, но теперь от них остались лишь мелкие капли.    Вместе с дядей Вернер разобрала пакеты, разогрела сэндвичи и, перекусывая, принялась заниматься пирогом, заливая готовую смесь в старую эмалированную форму и отправляя в маленькую, возможно, слишком слабую для этого блюда духовку. Она пообещала Клоду, что утром следующего дня приготовит зелёный салат с рукколой и бальзамическим уксусом, а также домашний лимонад, и сразу после этого скрылась у себя, залезая в гнездо из пледа, лежащего на кровати. Её руки каждую минуту этого и прошедшего дня тянулись к рукописи Друммонда — того, кто действительно был симпатичен ей и кому она была неравнодушна. Она здраво воспринимала то, что могла читать эту рукопись только у себя, за тонкой прикрытой дверью, вдали от всех, кто знал её и Дэрила. Увидь кто у студентки оригинал рукописи профессора — непременно возникли бы вопросы.    Одетта прекрасно помнила их разговор с Друммондом, когда тот рассказывал, что собирается писать нечто новое, а именно детектив. Оттого предвкушение девушки было ещё сильнее.    Итак, поудобнее устроившись в своей микроскопической комнате, она загорелась желаем притупить в себе разочарование скорой встречи с родителями, а нечто ценное и энергетически верно заряженное, как рукопись Дэрила, идеально для этого подходило.    Девушка провела пальцами по титульному листу с именем и названием, перелистнула посвящение, написанное курсивом, которое, конечно же, было о его жене и открыла первую же страницу текста, ожидая от неё чего угодно. В верхнем правом углу красовался эпиграф:   

«Сейчас поздно, я немножко устал, небо раздражено звёздами. И я тебя люблю, я тебя люблю, я тебя люблю, — вот как может быть создан целый, громадный, сплошь сияющий мир — из пяти гласных и пяти согласных.

В. Набоков, "Письма к Вере"»

  Одетта удивлённо вскинула брови, с особой внимательностью разглядывая буквы, которые складывались в эпиграф — хотя бы потому, что это было в привычках каждого настоящего литератора и потому, что Вернер старалась найти Дэрила в каждой строчке, напечатанной им. Оде, конечно, было знакомо имя писателя, чьи слова Друммонд использовал. Её поразил не только откровенно романтический лад эпиграфа к детективу, но и выбор русского автора. Вероятно, если бы в эпиграфе были слова любого древнего философа, английского или британского классика, а может, писателя, что творил на латыни, Вернер вовсе не обратила бы внимание на эти слова. Однако уча русский на кафедре, созданной Дэрилом, она была приятно удивлена.    Следом за эпиграфом шла первая строка. «Здесь человек сгорел» — гласила она. А дальше — строка за строкой, по которым Ода плыла, как по течению, не отрывая глаз и не теряя интереса. Она погрязла в этих трудах на столько, на сколько хватило её сил и физического заряда. И переворачивая аккуратные, идеально бежевые и идеально прямые листы, она лишний раз убеждалась в том, что попала к нужному наставнику. А сердце её избрало человека не по глупости, а по стечению множества причин восхищаться.