Тайны исповеди

А между тем спор в допросной продолжался. — Ваша матушка, кажется, дама благоразумная. Жаль, что вы не унаследовали её здравомыслия. — человек у окна неопределенно хмыкнул, пожимая плечами. В ответ Лилиан тяжело вздохнула. Руки ломило от натянутых цепей, но сильнее болело другое — ярость, унижение, невозможность ответить ударом на удар, только словом. — Само собой, — кивнула она, чувствуя кипящую в груди злость, — а еще мать учила меня гнуть спину перед любым, кому взбредится обвинить меня в чем угодно. Говоря это, Лили попыталась потянуться вперед, изображая издевательский поклон. На ее руках, закинутых за спинку кресла, вновь звякнули цепи. В висках противно застучали молоточки — подкрадывался приступ мигрени. — Попрошу больше уважения к суду, графиня. — бесстрастный собеседник Лилиан поморщился, — ведь если вы продолжите увиливать от прямых ответов на абсолютно прямые вопросы… — То что? — Лилиан сузила глаза. Если бы ее взгляд был кинжалом, то в подземелье случилось бы кровопролитие. — Прошу прощения, сударь, но ваша логика скачет резвее испуганной кобылы и я не увиливаю, а всего лишь стараюсь угнаться за ней. Но на человека у окна ее язвительная ремарка не произвела ровно никакого эффекта. — Вам предъявлено обвинение в пособничестве, — сухо напомнил он. — На основании чьих слов? Уишоу? Ах, да, несомненно, человек, передающий яд служанкам, — источник, вызывающий уважение. Дайте ему скипетр, пусть сразу правит Англией. Произнося это, Лили дрожала от едва сдерживаемых чувств. Первоначальная горечь, боль и слезы кристаллизовались уже в отточенное лезвие сарказма, которое могло жалить резко и больно, хоть и не смертельно. — Его признание записано под присягой. — ответил дознаватель. Боже, какой безжизненный и монотонный голос! Наверное, можно было поговорить со стеной ровно с тем же успехом. — Если граф скажет вам под присягой, что земля стоит на трех китах, вы тоже поверите?! — выдохнула гневно леди Мортимер. — Ваша дерзость лишь усугубляет положение, миледи. — глухо напомнил человек у окна. Лилиан вновь рванулась вперед — и снова глухо брякнули цепи, а нежная кожа запястий заныла. — А моё положение и так слаще мёда, не правда ли? Оковы, холод, обвинение в убийстве. Осталось только гильотину украсить цветами. Лавандой, быть может? Мне она подойдет? В этот момент дверь за ее спиной со скрипом отворилась. Качнулось пламя факелов. Дознаватель замер у окна, а Лили, словно растеряв все силы на последний выпад, безжизненно откинулась на спинку кресла со вздохом: — Надеюсь, это не очередной пристав или дознаватель. Я теряю интерес. Один и тот же тип: холодные руки, пустые глаза, запах страха из-под черных одежд. И в ответ она услышала из-за плеча такой знакомый голос: — Маррей, отпустите ее. Эта женщина — не преступница и не подозреваемая, она ценный свидетель в этом деле. Лилиан не сразу поверила, что все по-настоящему. Казалось, мозг сыграл с ней злую шутку: голос звучал слишком близко, слишком точно. Слишком... бережно. Она медленно приподняла голову. Дознаватель Маррей стоял, вытянувшись, как струна. Его лицо, до этого каменное, приобрело тревожную бледность. Словно в одно мгновение из вершителя судеб он вновь стал всего лишь исполнителем. — Ваше Высочество, — сухо произнёс он. Лили обернулась. Сердце на миг остановилось — и тут же резко ударило, как будто вспомнив, что ещё бьётся ради него. В дверном проёме стоял Хэл. В полумраке его фигура казалась выше, чем Лили помнила. На нём был черный плащ с блестящей застёжкой. В руках — ничего. Ни бумаги, ни приговора. Гарри смотрел на сидящую за столом девушку не как принц. Как человек, которому пришлось разрываться между долгом и любовью, между правдой и молчанием. Он подошёл ближе. Лили хотела что-то сказать. Может, бросить язвительное "пришёл собственноручно казнить?" Или же прошептать: "Ты опоздал." Но губы не слушались. Слишком уж дрожали. Он остановился совсем близко. Глаза его встретились с ее взглядом — и Лилиан вдруг ясно увидела: под тяжестью власти он стал другим. Жестким, но не холодным. Там, под сдержанной маской власти и хладнокровия пылало от боли сердце прежнего Гарри, ее любимого Хэла. — Снимите с неё цепи, — медленно произнёс он. Маррей открыл было рот — и тут же закрыл. По его знаку к Лилиан приблизились два стражника. Один дрожал, как будто озяб под дождём. Второй не глядя вставил ключ в замок. Цепи с лязгом спали на каменный пол. Запястья обожгло болью из-за содранной кожи — но Лили не вскрикнула. Она сидела, не двигаясь, с прямой спиной и горящими глазами. Как будто встать — значило признать слабость. А слабость была в том, чтобы показать ему — ей больно. Хэл шагнул ближе. На секунду — и всего на секунду — его пальцы коснулись руки Лилиан. — Всё хорошо, — едва слышно сказал он. — я рядом. Лили усмехнулась, ощутив, как больно потрескавшимся губам, растянувшимся в улыбке: — Интересно, как долго ты ещё будешь это говорить, Хэл? До плахи? Или до венчания с другой? Тишина. Тем временем за узким решетчатым окошком успокаивающе зашумел дождь. — До конца. — отозвался наконец Гарри. — Или дальше. Вместо ответа Лили закрыла глаза, позволив себе отдаться полному бессилию. Слух еще ловил обрывки голосов: — …Простите, Ваше Высочество, но если каждый узник будет выходить отсюда по велению сердца наследника — зачем нам законы?… И хлесткое ледяное, как оплеуха: — Вы ошибаетесь, Маррей. Я — и есть закон. Больше девушка ничего не слышала. Чьи-то руки подняли ее и понесли прочь из этого места. **** Она наконец-то была у себя. Все ощущалось как какой-то нереальный сон, в котором Лили не спала, но и сложно было открыть глаза — как будто все ее силы были оставлены на допросе. Где-то рядом хлопотала, тихонько всхлипывая, Мэг, мать что-то шептала у распятия. Чьи-то пальцы бережно приподняли сначала одну руку Лили, наложив что-то холодное на саднившую от цепей кожу. Она вздрогнула, но не от боли — от прикосновения. Оно было неожиданным, но… знакомым. Тёплые ладони, чуть шершавые наощупь, но осторожные, как будто касались реликвии, а не ее измученной плоти. Не слуга. Не лекарь. Гарри. — Это настой ромашки и мяты, — услышала Лилиан над собой. Голос звучал негромко, словно он боялся ее разбудить, хотя Лилиан не спала. — Старый рецепт от моей няньки. Помогал при ожогах… и от упрямства. Лили не удержалась от легкой усмешки. Треснувшие губы чуть шевельнулись. Но слова всё ещё не шли. Хэл аккуратно перевязал ее запястье белой, почти прозрачной льняной повязкой. Затем занялся второй рукой, и она почувствовала, как его пальцы чуть дольше задержались на коже, чем требовалось. — Прости, — сказал он вдруг. Почти шепотом. — За всё. Лили не знала, за что именно он просит прощения — за цепи? За молчание? Или за то, что всё ещё держит ее, когда она уже почти отпустила его? Он коснулся щеки Лилиан тыльной стороной ладони. Это движение было таким нежным, будто он боялся, что она исчезнет, если он поднажмет. — Она спит? — услышала Лилиан тихий, напряжённый голос матери где-то в стороне. — Кажется, да. — ответил он не оборачиваясь. — Но пусть лучше не слышит, что вы сейчас собираетесь сказать, миледи. — А вы боитесь, что я спрошу прямо? Пауза. Он выдохнул — медленно и глухо. — Нет. Я боюсь, что вы поймёте без слов. Лили хотела что-то сказать. Вскрикнуть, ухватиться за него. Но на веки будто тяжесть мира давила сверху. Последнее, что она услышала перед сном, был его голос: — Я не уйду. Даже если придётся стать между ней и всей Англией.