Тайны исповеди

Лили стояла в тени верхней галереи Вестминстерского собора — трифория, откуда ее не было видно тем, кто пришёл проститься. И там была она не как придворная дама — как призрачный свидетель. Мать отговаривала, но Лилиан все-таки смогла попасть внутрь: верная Мэг вспомнила, что она знает одного из служек собора и тот провел молодую леди наверх, в укромный уголок. Снизу тянулась величественная в своей мрачности похоронная процессия: чёрные плащи, чёрные капюшоны, стройные ряды прощающихся с почившим королем — дамы в черных кружевах, иссиня-черные ленты колыхались в волосах женщин, на эфесах мечей и древках копий. Пурпур балдахина над гробом короля напоминал, что смерти не избежать никому — даже если он правит страной. Особенно если правит...  Меч, скипетр и корона лежали на лакированной крышке гроба, точно отложенные, но не забытые. Их подхватит наследник. Но не сейчас. Когда все простятся с почившим, когда он будет отмщен, когда… А что будет с ней, с Лилиан? Сможет ли она уехать? Отпустит ли он ее? А сможет ли она уйти? Рядом с саркофагом шёл Хэл. Не в короне — в чёрном плаще с гербом дома Ланкастеров, с непокрытой головой. Он чеканил шаг, точно солдат на плацу. Но Лилиан со своего места видела, как побледнело за эти дни лицо принца. Как оно стало взрослым, чужим, будто высеченным из камня. И тем не менее, она узнала бы это лицо, этот силуэт среди тысяч. Даже сквозь дым ладана, сквозь звон колоколов и туман. Лили стояла неподвижно, сжимая пальцами камень балюстрады, как на исповеди. Ткань платья отсырела от тумана и холодного воздуха — как это бывает в пасмурный день перед дождём. Грудь сдавило странное чувство: как будто она сейчас прощалась с прежней беззаботной жизнью, с Гарри — с тем, кто открыл ей ее саму. Но она предала отца ради любимого — и потеряла свой Эдем. Возможно, она никогда больше не увидит Хэла, и это будет справедливо. Процессия поравнялась с тем местом, где Лилиан наблюдала за ней из уединенного уголка. При этом ей показалось, будто принц Гарри единственный из трех сыновей короля, чуть замедлил шаг. Он не поднимал головы, но Лили померещилось, что он кожей ощутил ее пребывание рядом. И что он ее никогда не забудет. Как и она не забудешь ни его, ни того, которого провожали в последний путь. Лили чувствовала, как на глаза наворачивались жгучие слезы, а перед мысленным взором одно за другим воскресали воспоминания. Она тогда только-только приехала впервые во дворец — и подростком чувствовала себя ужасно неловко в новых платьях, среди золота и мрамора. Всё и все вокруг казались неприступными — пока не вошёл он, король Генрих IV. Он подошёл к девочке неожиданно легко, как будто они уже были знакомы. Присел, чтобы быть на одном уровне, и тихо спросил, кто она и откуда. А потом заметил: — Мортимеровские глаза — упрямые. И, кивнув с лукавой усмешкой, поднялся и пошёл дальше. Но именно в тот миг Лили впервые почувствовала, что в этом огромном дворце — есть место и для нее. Процессия входила под своды собора. Звон похоронных колоколов, аромат ладана — странный, навязчивый, почти удушающий… Девушка развернулась к главному нефу лицом — и черные плащи колыхались уже у ее ног. Дядя умел играть на лютне. Играл редко — для себя. Прогуливаясь по дворцу, Лилиан однажды услышала мелодию и заглянула за колонну. Он заметил девочку, усмехнулся: — Подслушиваешь? Тогда сядь ближе. Как странно было видеть лютню в руках короля-воина, короля-законодателя! Он сыграл пьесу до конца, приглушил струны ладонью и потом подмигнул: — Не рассказывай ни Гарри, ни Марии. Уронит мой имидж. Трое сыновей короля — Гарри, Джон и Хамфри остановились у саркофага — старший держал меч, стоя у изголовья, младшие остановились по бокам, склонив непокрытые головы в знак скорби, пока к гробу подходили вельможи, епископы, дамы. Процессия шла нескончаемыми рядами, и хор в это время затянул «Requiem aeternam dona eis, Domine». Вечный покой даруй им, о Бог… Лилиан не вытирала слез. Где-то внизу раздался стон органа, и от этой ноты внутри всё содрогнулось. Звук коснулся ее памяти — и в ней ярко вспыхнул другой день. Он долго стоял один в капелле, думая, что его никто не видит. Но Лили пряталась в галерее. Он не молился. Он просто держал в руках платок умершей жены. И плакал. Беззвучно, сжавшись, как простой человек. Тогда Лилиан поняла: быть королём — значит уметь плакать так, чтобы никто не заметил. — Лилиан… — шепот рядом, едва слышный. Тёплая ладонь коснулась локтя девушки. Мэг в тёмной накидке стояла в тени колонны. — Прости, но нам пора. Ты вся дрожишь. Лили не сразу поняла, что действительно дрожит и едва держится на ногах. — Он бы не хотел, чтобы ты смотрела, как его хоронят, — мягко сказала Мэг. — Пошли. Пока никто не обернулся. **** Наступил вечер и за окном наконец-то заморосил дождь. И казалось Лилиан в этот момент, будто дождь тоже тонко человечен, словно он, как скорбящий весь день близкий человек, решил наконец-то излить свою боль под вечер в слезах. Когда на него не смотрят. Мэг заставила подругу переодеться по возвращении с похоронной процессии и заботливо завернула в плед. Но Лили все равно дрожала, сидя в кресле под пледом и обнимая руками колени в отчаянном, почти детском жесте. Мыслей не было, наступило какое-то тягучее, вязкое отупение, как будто ее вытряхнули из кошмарного сна и забыли разбудить. И при этом ярко горели свечи, точно единственное живое существо в мире скорби и тьмы. В этот момент скрипнула входная дверь покоев, зашелестели шелка. Мать. Кэтрин остановилась на пороге маленькой гостиной. Дочь не смотрела на нее, но чувствовала кожей материнский взгляд. — По пути к тебе повстречала Мэг, — начала она, — девочка просила никому тебя сейчас не беспокоить. Но я не просто «кто-то». — Знаю, — вяло отозвалась Лилиан, закрыв глаза. Ее сейчас не заботило то, что она произнесла это абсолютно не к месту, невпопад — просто хотелось, чтобы ее оставили в покое. Но у матери, похоже, было об этом другое мнение. — Сегодня его опустили в склеп, — заговорила она, — государь теперь в обществе великих мира сего. И лежит по правую руку от него Мария де Богун, его любимая жена и мать троих принцев. — Он всегда уважал силу крови и свой род. И теперь он с теми, кто любил его, — откликнулась безучастно Лилиан. — А еще он уважал долг. Особенно семейный. — резко заметила Кэтрин, опускаясь в кресло напротив. Свечные огоньки испуганно колыхнулись, но не потухли, пока мать и дочь молчали. — Я слышала, принц Хэл в аккурат после твоего освобождения из-под следствия устроил взбучку Совету и лично дознавателю Маррею. И что приговор для Седрика ужесточат, — наконец-то продолжила Кэтрин. Кажется, это был вызов откровенности Лилиан. Но та предпочла молчать, зябко кутаясь в плед и глядя невидящим взором перед собой. — Почему ты решила, что родную кровь можно смыть любовью? —вдруг тихо спросила мать. Пощечина. Прямая пощечина гордости, чувствам Лили. Ей показалось, что на какой-то миг перед глазами все потемнело — и все же эта тихая фраза смогла взбодрить ее. — Он погиб бы, мама! — вскинулась Лилиан с яростью тигрицы, защищающей свое, — Гарри убили бы в ту же ночь! — А отец? Он уже не в счет? — Кэтрин по-прежнему не повышала голоса и это было для дочери страшнее, чем если бы мать рыдала и проклинала ее. — Отец выбрал свою дорогу… — голос Лилиан дрогнул и сорвался. — Ты предала своего отца ради принца, — отчеканила Кэтрин, — ради мальчика с красивыми глазами. Ты не поняла как не предать. Ни семью, ни любовь. — Я поняла, как не пожертвовать собой ради амбиций, — Лили не могла уже плакать, но ее трясло как в лихорадке, — даже если эти амбиции носят мое родовое имя. Ты учила меня чести, но Гарри показал мне, как не лгать самой себе. — Тогда молись, чтобы он не предал тебя первым. — мать поднялась и шагнула к дочери. Не успела Лилиан опомниться, как ее дернули за руку, вложив что-то круглое, твердое и теплое. Затем Кэтрин ушла, молча, не говоря ни слова. Оставшись одна, Лилиан раскрыла ладонь. В ней лежало материнское обручальное кольцо, подаренное отцом. Золотой круг обжигал руку. Как память. Как вина. Как её любовь, которой дочь больше не была достойна.