Тайны исповеди

— А слышали, леди Жакетта заказала к платью шлейф гранатового цвета? — поинтересовалась одна из мастериц, вдевая золотую нить в иглу. — говорит, королевский оттенок. — Она прямо за корону замуж хочет? — ехидно отозвалась другая. — принц-то смотрит совсем в другую сторону. — Ну да, ну да. — отозвалась третья, перебирая отрезы жемчужной тафты и сортируя их отдельно от парчи, — а если бы и корона могла выбирать, то прыгнула б на голову к леди Лилиан. Вот кто ведет себя как королева, даже не прилагая усилий. Паж, стоявший сзади и переминавшийся с ноги на ногу, не выдержал: — Тем не менее, Его Высочество приказал вышить на камзоле не розу с герба Мортимеров, а дракона. — Ну конечно, роза-то у него, наверное, в алькове… Все ненадолго замолчали. Одна из девушек прыснула, прикрыв рот рукой. — Да нет же. — вступила другая, — Служанки, которые наводят порядок в спальне принца, говорят, что он уже давно ни с кем не был. Наверное, с момента смерти отца. Бедненький просто измучился. — Дракон — символ власти, силы… и одиночества, — тихо добавила одна из девушек. — А роза — она живая. Опасная. И с шипами. Еще одна из мастериц, седовласая, в темном платье, решила высказаться: — Вы все о розах тарахтите. А вот вам мое слово: когда будем свадебное платье шить, вот тогда и узнаем, кто станет королевой. — Не о розах наш принц сейчас думает, а о власти, — сухо подчеркнула старшая мастерица под звуки отпариваемой за спиной ткани, — Работайте молча, трещотки! Девушки отозвались тихим смехом. Та, что сидела ближе к старшей мастерице, случайно смахнула наперсток и несколько катушек ниток, а потом бросилась это дело собирать. Затем вновь стало тихо. Кажется, даже ножницы в одном из уголков мастерской стали тише резать ткань. — А вы слышали, что Его Высочество сегодня собрался прийти и сам выбрать ткани для мантии? — встряла вновь одна из швей. — Красный камзол и красная мантия? — Только не красный снова! Он же и так ходит, как знаменосец. — А мне наоборот нравится. Или... тёмно-синий. Такой глубокий, как… клятва, сказанная шёпотом ночью. В этот момент щелкнул дверной замок и женщины все умолкли, оглядываясь. На пороге оказалась Лилиан. Она остановилась на пороге, будто уловив последние слова. Задержалась взглядом на незаконченном гербе на пяльцах одной из вышивальщиц. В этот момент в мастерской повисло молчание. Несколько швей замерли с иглами в руках. Лилиан кивнула им сдержанно и направилась в соседнюю комнату — к мантии, к иглам, к тайнам, которые не спрячут даже ткани. Мастерицы не успели поделиться своими мнениями о происходящем, как в дверях появился и Хэл. И последовал туда же, куда уже прошла леди Мортимер. — А вот и дракон за своей розой… — шепнула одна из вышивальщиц своей соседке. Девушки переглянулись с понимающими улыбками, а потом взялись за шитье. Тем временем в соседней комнате шла совсем другая сцена. Лилиан перебирала отрезы ткани, лежавшие на столике. Багряная парча, алый бархат, синяя тафта и темно-синий, почти черный, шелк. Принц тихо притворил дверь и остановился у девушки за спиной, безмолвно наблюдая. Она действительно надела белое, как он и просил. Простая льняная котта, сшитая без лишних украшений и отделки — то, что полагалось носить только в покоях, подальше от чужих глаз. В лучах солнца тонкий, хорошо выбеленный лён становился почти прозрачным, словно впитывая свет и тепло её кожи. Без плотно затянутого корсажа ткань мягко повторяла изгибы фигуры: округлость плеч, гибкость талии, лёгкую, почти невесомую линию груди. Это была не просто одежда, а тихий вызов и немое признание одновременно. Именно в такой котте знатная леди могла позволить себе появиться лишь перед тем, кого была готова впустить ближе всего — и оттого это выглядело настолько откровенным, что почти лишало его способности мыслить ясно. — Так ты действительно пришла в белом, — сказал Хэл почти шёпотом. — И всё же… ни одно платье ещё не выглядело так непристойно. Лилиан не обернулась сразу. Пальцы её медленно скользнули по отрезу алого бархата. — Вы сами этого хотели, Ваше Высочество. Или уже передумали? — её голос был ровным, но в нём пульсировало напряжение. Он шагнул ближе, и она почувствовала его дыхание на своей шее. — Не передумал. Я просто не подозревал, как опасно может выглядеть невинность. Особенно, когда она знает, что на неё смотрят. Она обернулась, не уступая Хэлу в вежливой дерзости. — А я-то думала, вы здесь за тканью, а не за впечатлениями. — Конечно, за тканью, — невинно кивнул Гарри, придвигаясь ближе. — Что же посоветует моя леди из этих отрезов? Ваш женский взгляд мне очень поможет. — Боюсь, вам нужна такая ткань, что выдержит огонь, Ваше Высочество, — заметила Лилиан нарочито спокойно. Однако щеки ее вновь предательски заполыхали. — Не эта? — Хэл коснулся пальцами парчового образца, остановившись в опасной близости от руки своей очаровательной советницы, — пламя на пламя, моя леди… — Слишком ало. — подсказала Лилиан, — по-моему, это оттенок тревоги… — А синий? — Прекрасно подойдет тем, кто умеет ждать. — А ты умеешь? Лилиан чуть приподняла подбородок, будто собираясь ответить дерзко — но не успела. Хэл медленно взял её за руку, коснувшись запястья — там, где на коже бился пульс. Его палец задержался всего на миг, но этого хватило, чтобы дыхание сбилось. Вместе с этим он наклонился к ней ближе, почти касаясь губами щеки. — Ты вся — как ткань из этой мастерской, — прошептал он, — тонкая, упрямая… и рвёшься под рукой, стоит только чуть сильнее потянуть. Лилиан грациозно освободила свою руку. — Тогда не тяните, Ваше Высочество. Мастерицы не любят испорченный материал. Гарри, как ни в чем не бывало, отвлекся на отрезы ткани. Лили следила, как его пальцы осторожно перебирают ткани, касаются их, словно лаская. Наконец, он вытащил кусочек темно-синего шелка и стал рассматривать его на свет. Материал был гладким, насыщенно-глубоким, точно море в безлунную ночь. — Слишком мрачно, как думаешь? — принц повернулся к Лилиан, показывая ей свою находку. — или достаточно сдержанно, чтобы скрывать волнения сердца? — Если сердце есть, его ничем не скроешь, милорд. — девушка качнула головой. — шелк слишком тонок для мантии. Возьмите лучше синий бархат. И она подала Хэлу отрез, о котором говорила. Тот сделал вид, что собрался взять, но задержал свою ладонь на руке Лилиан более дозволенного приличиями. — Ты права. Кроме того, бархат дольше держит тепло. Хочу, чтобы твое тепло было на мне в этот день. Лилиан на мгновение задержала взгляд на его руке, накрывшей её ладонь. Затем подняла глаза. — Тогда будьте осторожны, милорд, — произнесла она тихо, почти ласково. — Бархат впитывает не только тепло. Он впитывает запахи, прикосновения… даже грехи. Чуть склонившись к нему, Лили добавила шепотом: — Надеюсь, вы готовы носить всё это на себе. Даже после коронации. Хэл не ответил. Он смотрел на неё так, словно уже знал — будет носить. И сгорать, если потребуется. Снаружи вновь послышались шаги. Кто-то звякнул ключами. Лилиан, не отводя взгляда, чуть отступила. — Берите ткань, милорд, — сказала она уже строже, — или нас застанут врасплох, и никакая мантия не спасёт ни вас, ни меня. Он наклонился к её уху, и прошептал едва касаясь губами: — Тогда, прошу, в следующий раз не надевай ничего светлого. Я больше этого не вынесу. И лишь после этого шагнул прочь вместе с бархатным отрезом, обернувшись в последний раз с таким видом, будто и правда пришёл за тканью. Но руки его дрожали. И всё в нём кричало: это не конец — это только начало. **** Дверь соседней комнаты отворилась вновь — и первым вышел Хэл. Он шагал уверенно и спокойно, словно только что решал дела не более интригующие, чем выбор ткани. Однако внимательным взглядам девушек не укрылось то, как дрогнули его пальцы, сжимавшие бархат, и как он поспешно отвел взгляд от встреченных на пути улыбок. Старшая мастерица первой нарушила тишину, сделав вид, что внимательно рассматривает стежок на камзоле: — Бархат выбрали, Ваше Высочество? — вопрос ее прозвучал подчеркнуто спокойно. Хэл остановился, не глядя на нее, и кивнул: — Именно. Леди Мортимер дала весьма дельный совет. Он отозвал мастерицу в сторону, тихо передав ей указания, а потом двинулся дальше. Едва шаги его затихли за дверью, девушки облегченно выдохнули, тут же возобновив пересуды. — Посмотрите, как он этот бархат держал, — хихикнула молодая швея, отложив иглу. — Будто не отрез ткани, а руку своей дамы! — Ой, девочки, что-то мне подсказывает, мы тут скоро не мантию, а свадебное платье шить будем! — мечтательно протянула другая. Седовласая мастерица вздохнула, покачав головой: — Сначала сшейте королевскую мантию, а уж потом и платьем займёмся. Ох, чувствую я, успеет ещё наш дракон опалить себе крылья. — Или роза оставить на нем шипами отметину, — добавила старшая с усмешкой. — Смотрите вон, как глаз у него загорелся. Такое ни тканью не скроешь, ни мантией не прикроешь. Девушки вновь тихо засмеялись, не забывая, впрочем, поглядывать в сторону соседней комнаты, где Лилиан задержалась ещё ненадолго. И каждая из них подумала, что сегодняшняя работа будет особенно увлекательной — и вовсе не из-за выбора тканей. **** В покоях Лилиан вечером было светло и уютно. Уходящий свет дня заменяли свечи, колышущиеся при движении двух девушек, вертевшихся перед зеркалом. Мэг поправляла на Лилиан новый пояс, расшитый шёлковыми узорами, когда дверь отворилась, и в комнату, как всегда, бесшумно, вошла Кэтрин. — Нам нужно поговорить о твоём наряде на коронацию, — сказала она без приветствия, оглядывая дочь с головы до ног. — Белое… рискованно. При дворе уже шепчутся, что ты привлекаешь к себе лишнее внимание. Лилиан пожала плечами, кажется, не считая нужным оправдываться перед матерью за свой рискованный поступок. Но та, нимало не смущаясь, продолжила: — Может, темно-синий или темно-зеленый? Это будет отражать приличествующее нашему роду достоинство и скромность. Мэг украдкой улыбнулась, не вступая в разговор. Лилиан молча кивнула. — Мне кажется, к темному платью подойдет наше фамильное рубиновое сердце, — продолжила мать, протягивая дочери небольшую шкатулку. Лилиан повернулась, открывая ее и… не поверила своим глазам. — Но… но именно ее я отдала отцу перед казнью. — заметила она растерянно. — как подвеска вернулась к тебе, мама? — Она спасла отцу жизнь и вернулась обратно, — проговорила мать. В глазах ее блеснуло осознание чего-то глубинного, отчего обычно подгибаются ноги. Потому она прошла и села в кресло рядом с дочерью. Лилиан прислонилась к стене у зеркала и прикрыла рот одной рукой, в другой все еще держа шкатулку с рубином. — Я получила ее сегодня. Уже и время прошло с отъезда твоего отца, — продолжала мать уже тише и мягче. — ее прислали с письмом. На этих словах Кэтрин вытащила из-за корсажа сложенный лист и протянула Лилиан. Мэг, посмотрев на эту сцену, тихонько вздохнула и вышла, оставив мать и дочь вдвоем. Теперь присесть уже нужно было Лилиан. Она дошла до кресла напротив матери и положила шкатулку на маленький столик, стоявший меж кресел. Потом взяла протянутое послание и развернула его. Немного неровные, но твердые буквы прыгали перед глазами: «Миледи Кэтрин, Примите это письмо с пониманием и от всего сердца. Фамильная подвеска, которую Ваша дочь передала графу Мортимеру, вернулась к Вам по причине, о которой я не могу написать подробно, но уверяю, что поступок леди Лилиан был исполнен глубокого смысла и продиктован исключительно любовью и заботой о своём отце. Я лично могу заверить Вас, что именно её действие, в котором кто-то поспешил увидеть легкомыслие, послужило спасению жизни графа. Подвеска не была утрачена, не стала частью торга и не оказалась в руках палача — напротив, именно она стала знаком милосердия, благодаря которому жестокость сменилась милостью, а судьба Вашего супруга — более благоприятным исходом. Ваша дочь проявила в тот момент мудрость, столь несвойственную ее возрасту, и сострадание, достойное высшей похвалы. Надеюсь, что Вы найдете в себе силы понять и оценить её поступок так же высоко, как его оцениваю я. Х.» Дочитав до конца, Лилиан отложила письмо на стол и ненадолго зажмурилась. На глазах закипели непрошенные слезы. Мать, словно поняла это и не спешила с выводом. Но, помолчав, она произнесла дрогнувшим голосом: — Значит, ты… отдала подвеску отцу, зная, что она может его спасти? Лилиан чуть кивнула, не открывая глаз, словно боялась расплескать слезы. — Я думала… я думала, ты выбрала любовь, а не семью. Что отвернулась от него… от нас всех. — Кэтрин взяла шкатулку и провела пальцем по крышке. — А ты выбрала честь. И более осознанно, чем мы все вместе. Она встала, будто что-то внутри нее выровнялось, и протянула шкатулку обратно дочери: — Возьми. Она снова твоя. Пусть теперь лежит ближе к сердцу. Там, где ей и место. Ты — не только моя дочь. Ты — достойная его дочь. Лилиан открыла глаза и потянулась забрать шкатулку. Она бережно поставила ее на стол, точно та была хрустальной, а потом взяла обеими руками материнскую ладонь, порывисто прижав ее к своей горячей щеке. Кэтрин хотела было что-то сказать, но тут щелкнул замок и в комнату вошла служанка с чем-то, завернутым в батист на подносе. Заметив мать и дочь вместе, она покраснела: — Простите меня… но миледи Лилиан, вам просили передать кое-что. Сказали, что вы поймете, от кого. Лили отстранилась от матери, взяв в руки батистовый сверток и аккуратно развернула его. На колени ей выпали три длинные ленты из темно-синего бархата, аккуратно подрубленные, с вышивкой по уголкам. Сердце девушки екнуло — это был не просто знак. Символ. Выбора, любви, обещания — громче любых пылких слов. Но кажется, тонкий батист хранил еще что-то. Лилиан развернула ткань, найдя небольшую записку, которая гласила следующее: «Ты была права. Бархат действительно держит тепло. Теперь — моё. с любовью, Х.» — Ты можешь идти, Джесси. Спасибо. — кивнула Лилиан служанке. Та замялась. — Хотите что-то передать в ответ, миледи? — Мою благодарность. — Лили улыбнулась, ощущая, как от волнения холодеют пальцы, держащие записку. Служанка поклонилась и вышла, а Кэтрин посмотрела на дочь. — Значит, вот как? — спросила она, слегка прищурившись, — это от принца? — Мама, это всего лишь ткань. — мягко отозвалась Лилиан, взяв кончиками пальцев одну из лент, — она хорошо впитывает тепло. — Красиво… — кивнула Кэтрин. — но к бархату притягивается не только тепло. А еще слабости. И страсть. Ты помнишь об этом? — Помню. — тихо ответила Лили, рассматривая одну из лент. — Тогда носи осторожно, — кивнула Кэтрин и вышла. Оставшись одна, Лилиан обвила одну из лент вокруг запястья. Та держала крепко, напоминая своей обладательнице что-то, что невозможно забыть. Но мысли этой не суждено было развиться дальше — в комнате появилась Мэг. Заметив, что подруга что-то рассматривает, она подскочила ближе и, выхватив одну из лент с колен Лилиан, повертела ее с любопытством в руках. — О-о-о, ну что за тонкая работа, дорогая! Это даже лучше, чем я думала! Интересно, Его Высочество прислал их, чтобы ты сдерживала волосы, платье… или его самого? — Мэг! — возмутилась Лилиан, чувствуя, как вновь полыхают щёки. Но подруга и не думала останавливаться. — Ну что? Ленты от принца — это же почти признание. Бархатный намёк на бархатную ночь… Или, может, он решил просто украсить тебя, раз уж не может снять с тебя это белое платье посреди дня? — Мэг звонко рассмеялась и игриво помахала лентой в воздухе. Лилиан попыталась сердито отобрать ленту, но подруга увернулась, весело прибавив: — Только учти, милая, если ты не решишься, я с радостью отдам своё сердце за этот бархатный подарок. Думаю, мне он тоже пойдёт! — Даже не думай! — Лилиан, не выдержав, рассмеялась и вновь перехватила ленту, прижав к груди. — Они мои, и только мои. — Вот это настрой! — Мэг удовлетворённо улыбнулась, беря Лили за руку. — Именно так и говорят настоящие королевы, моя дорогая. И да — если тебе когда-нибудь понадобятся советы, как лучше завязывать такие ленточки, ты знаешь, кого спросить… Она замолчала, выдержав паузу, затем отошла от Лили и негромко добавила, едва сдерживая смех: — А вообще, мне кажется, к этой ленте очень подошла бы та самая ночная сорочка с кружевами. Но ты не слушай меня, конечно… Лилиан бросила в Мэг вышивальной подушечкой, но не удержалась и сама тихо засмеялась.