Тайны исповеди

Каморка рядом с конюшней пахла копотью, затхлостью и сырой соломой. В стены, казалось, въелся кисловатый дух овчины и нотки конского навоза. А сквозь оконную щель пробивался луч солнца, скудно освещая две фигуры — одна перед маленьким треснувшим зеркальцем, другая чуть поодаль, на покосившейся лавке. — Да уж, милорд, — подала голос фигура с лавки, — многое я повидал, а вот английского регента в этой мешковине — впервые. Тот, кого назвали милордом, молча оглядел себя. Потертая шерстяная куртка цвета болотной травы, кожаный пояс, грубая полотняная рубаха, штаны с заплатами на коленях. Старые запыленные сапоги поскрипывали, когда он прошелся туда-сюда. Тем не менее, подобающий для похода в город образ был готов. Для полного слияния с толпой не хватало только, наверное, охапки сена за спиной. — По-твоему, я должен был выйти на улицу в пурпуре и бархате, Пойнс? — наконец резюмировал он, поправляя неуклюже сползающий ворот рубахи. — Тогда весь Лондон сбежался бы полюбоваться моим падением. Да и твои шутки тогда были бы недолгими. Пойнс, не унимаясь, покачал головой: — Ах, Хэл, тебе бы лицедеем родиться. Ну и ремнем же затянулся — мельничный осел из Глостершира обзавидуется. И... — он наклонился, — эти сапоги. Клянусь святой Бригиттой, я видел такие на бедняке, что ловил крыс в Крайстчерче. — Тем больше правдоподобия, — невозмутимо отозвался Гарри, накидывая залатанный черный плащ. — И запомни: пока мы среди простого люда — я не Хэл, не Гарри, не принц. Я — Том Купер, ремесленник из Йорка. Хочу послушать, что говорят в народе, не почести собирать. — Том Купер... — протянул Пойнс. — А я, выходит, кузен Джо. Ну что ж, кузен Том, вперёд к великим уличным подмосткам. Может, в этот раз удастся узнать, сколько стоит королевская шея по мнению мясников и портных. Хэл вздохнул и подошел к двери, толкнув ее плечом: — Пошли. Его собеседник хмыкнул, поднимаясь и следуя за ним. Идти пришлось не слишком долго: путники миновали подворотню, прошли пару относительно тихих узких улочек, мощеных неровным булыжником. Они шли молча, натянув капюшоны и скрывая лица, а ветер доносил до них запахи копченой скумбрии с лавок неподалеку, кислинки кожевенных мастерских и дымок пабов, вперемешку с далеким звоном кузнечных молотов и криками торговцев, перекликавшихся над прилавками. Людей вокруг стало больше — Гарри и Пойнс вышли в самое сердце города, жившего своей жизнью, не подозревая, что по его улицам идет будущий король. То тут, то там покрикивали зазывалы: — Свежая скумбрия, милорды! Налетай! — Льняное полотно, добрый товар — утром выбелено! — Горячие пироги! Горячие пироги! Где-то гавкали собаки. А город кричал, шептал, жевал, ругался, спорил — и всё это разом, не зная сна. Каменные фасады домов давили сверху, словно серые исполины; сточные воды стекали по резным желобам, булыжник был скользким от грязи и недавно прошедшего дождя, а весенний воздух — сырым. Люди, как муравьи, сновали мимо: торговцы, подмастерья, купцы, пьяницы и мальчишки с корзинами. Пойнс шагал чуть впереди, ловко лавируя между лотками с гусиной печенью, бочонками кваса и толстыми цыплятами, насаженными на вертела. Хэл шёл немного поодаль, внимательно прислушиваясь к обрывкам разговоров. — Да не сам он милость даровал, — доказывала одна старуха другой у лавки свечных дел мастера, — поди, Совет заставил. — А я тебе говорю, Марта, девка Мортимерова ходит к нему в опочивальню. Своими ушами слыхала, как косой Бен рассказывал, а у него внучонок-то при дворе! — Ну конечно, хорошо видать, голубкам. Вот ее родню он и милует. Хэл сам не заметил, как замешкался у свечной лавки. Подошедший Пойнс быстро оттянул его за рукав: — Похоже, кузен, торговки свечами лучше осведомлены о делах в королевской опочивальне, нежели вы сами? — Если они еще раз назовут Лили «девкой», я забуду, что я не принц, — пробурчал Гарри, на что рука провожатого слегка похлопала его по плечу. — Ох, Томас! Пошли уже дальше! Изнываю от желания отведать кружечку пива в «Слепой свинье». Говорят, там варят пиво так, что святой бы — и тот соблазнился. Хэл покорно позволил себя увести, хотя был напряжен. Пойнсу показалось, что неровен час — и «кузен Том» обязательно забросит пару-другую человек в Тауэр. Но, зная своего спутника, он удержался от ремарок. Они миновали харчевню «Под сенью креста». Тут разговоры были поподробнее. — Так Уишоу под пытками выдал Мортимерову девицу. А потом оказалось — невинная она! Нет, кто в это поверит, я вас спрашиваю? — Говорят, заговор шире был. Может, кто в Совете покровительствовал заговорщикам? — А я слыхал, Джон Ланкастер! — Да не смеши, королевские братья — не разлей вода! То французы нашему государю хотели подгадить! Зуб даю! — Как бы ни было, — а принц и сам боится, чтобы не отравили! И вино, и еду — все прежде пробуют слуги! Хэл поморщился, нервно поддернув капюшон. Пойнс же, словно ядовитая молва их не касалась, тихо насвистывал. — Ах, как любят трепать языками жители нашего прекрасного королевства! — он обернулся к принцу, прекратив насвистывать, — не пора ли и нам, кузен Том, перекинуться парой словечек? — Ради чего? — хмыкнул Гарри. — Чтобы шепнуть им что-нибудь новенькое, раз уж мы так удачно в гуще слухов. И проверить, как быстро оно дойдёт до ваших собственных ушей уже завтра во дворце. Хэл усмехнулся и покачал головой: — Ещё рано. Сегодня я слушаю. Завтра — сделаю выводы. В этот момент чуть поодаль от них раздался лязг цепей и ругань — кого-то задерживала королевская стража. Как легко улицы превращались из рассадника слухов в место наказания! Сердце Хэла дрогнуло в осознании этого. — Смотри, Джо, — сказал он вполголоса своему спутнику, — смотри внимательно. По улицам ходят три советника любого короля — голод, ненависть и страх. И мне определенно надо подобрать других, если я хочу успеха. Пойнс бросил на него взгляд из-под капюшона и фыркнул: — Тем не менее, народ благоволит к тебе, дорогой Том. Обсуждают, но проклятиями не сыплют — уже дорогого стоит. Хотя народная любовь для правителя — что хорошее вино. Приятно пить, но легко пьянеешь и похмелье приходит тяжелое. — Потому мы и здесь — усмехнулся Гарри, — чтобы помнить вкус дыма, запах крови и цену людской молвы. Где там твоя «Слепая свинья», Джо? — Дак тут! За поворотом! — Пойнс остановился и кому-то помахал, — Дружище, покажи дорогу путникам из Йорка — сказали, у вас тут «Слепая свинья» кормит лучше королевского стола. Проходивший крестьянин, к которому была обращена эта речь, указал рукой куда-то налево: — Вон там, милорд… тьфу, простите, господин. Через рынок — и напротив сапожной лавки старика Блайта. — Спасибо, добрый человек. — Пойнс продолжал разыгрывать своего, — У нас в Йорке хмельной напиток не хуже, но говорят: у "Слепой свиньи" — свой секрет. Любопытно ж нам, северянам. Сказав это, он потянул за собой Хэла. Они шли дальше. На базаре принц успел наслушаться и о налогах, и о тайных камерах Тауэра, и о допросных в королевском дворце, и даже о магии. Брови его были сумрачно сдвинуты, словно он, слушая это все, в голове уже создавал план дальнейших государственных перемен. «Слепая свинья» и правда располагалась там, где сказал прохожий, и путешественники быстро ее нашли. Сам паб находился за низкой, обшарпанной дверью, натужно скрипевшей и оглушительно хлопавшей всякий раз, когда ее открывали посетители. Над входом болталась закопченная вывеска с нарисованной свиньей: один глаз животного располагался чуть выше другого, придавая морде хрюшки насмешливо-глуповатый вид. Внутри было тесно, низко и полутемно. Толстые балки под потолком, почерневшие от дыма и времени, будто сгибались под весом десятилетий. Воздух стоял тяжёлый, напоённый смесью запахов: древесного дыма, кислого эля, тушёной брюквы, овечьего сыра и человеческого пота. В дальнем углу потрескивал камин, сложенный из грубого камня — огонь в нём больше чадил, чем грел. Вдоль стен тянулись длинные, потертые дубовые лавки и столы, местами залитые пивом. Грубые глиняные кувшины с элем на столах соседствовали с обглоданными куриными косточками и корками хлеба. За стойкой, похожей на прилавок рыночной лавки, суетился круглолицый трактирщик в замасленной кожаной жилетке — он наливал напитки, перекрикивая шум и споры посетителей. Публика была самая пёстрая: мясники с закатанными до локтя рукавами, купцы, мастера, несколько городских стражников, а пара бродячих певцов у дальней стены перебирали струны лютни. Изредка из-за занавески, ведущей в заднюю часть трактира, выходили служанки — то вынося подносы, то убирая опорожнённые кружки. Дым от факелов и очага поднимался вверх, кружа под потолочными балками, и временами клубами спускался вниз, щекоча горло. Здесь обсуждали последние сплетни, торговые сделки и, конечно, политику. Здесь шептались о короле и его советниках, об Уишоу и Мортимерах, но куда более откровенно, чем на улице. Пойнс окинул помещение быстрым взглядом, щурясь и привыкая к полумраку: — Вот она, настоящая сердцевина королевства, кузен Том. Здесь самый сок, самый дурной запах нашего Лондона, — пробормотал он со смешком. — Зато пиво, говорят, здесь достойное. Они отыскали место у стены, на старой лавке, где было поспокойнее, и уселись, стараясь не привлекать к себе внимания. Но со временем Хэл уловил следующий разговор справа от них: — Милосердный, говоришь? — спрашивал какой-то селянин, судя по кулакам — кузнец, своего собеседника, — А вот у старого Генриха рука не дрожала. Слово дал — голову с плеч. Потому и боялись, и слушались. — Но разве страх — прочная основа для правления? — не выдержал Хэл, стараясь не обращать внимания на предостерегающие знаки Пойнса, — Боятся до поры — а потом предают. — Зато знают своё место. — заметил кузнец, — А когда милуешь — народ дерзит. Скажет один: раз простил одного, может простить и другого. С какой стати нам тогда закон? — Закон… — Хэл перевел взгляд на собственную ладонь и медленно сжал ее в кулак, — а ты слышал когда-нибудь крик преступника, в плечо которого врезается раскаленное клеймо палача? Видел ли, как жена по мужу на плахе убивается? И, пользуясь молчанием собеседника, он добавил: — А регент, я думаю, видел. — А тогда пусть он не милует… — отозвался кузнец. — Сожрут же ведь. Ведь наш принц, дай Господь ему здоровья, говорят, парень хороший. И веселый был. Вон кум Пистоль рассказывал — дурачился он как-то в «Английской короне» до зари… Пойнс невнятно хмыкнул, пряча усмешку. А пышногрудая служанка, принесшая две пивные кружки, поставила их перед пришедшими господами и добавила: — А сейчас серьёзный стал… Эта… Мортимерова, поди, натянула на него не только чепец, но и цепи. Где видано, чтоб дочь заговорщика сидела подле трона и глазки строила? Позор на английскую корону, говорю я. — А если вина отцов не должна ложиться на детей? — тихо, но слишком резко бросил Хэл, даже не глядя на прелести, колыхавшиеся почти у самого его носа. — или вы, служанки, теперь судьи при дворе? Женщина вдруг отодвинулась и на миг замолчала, смерив его взглядом. — Так говорят, милорд… то есть сэр. Я ж не судья. Слухи, они, знамо дело… гуляют. Пойнс кашлянул, будто поперхнулся принесенным пивом. Кузнец, кажется, хотел что-то добавить, но за спиной Хэла кто-то приложил тяжелой кружкой об стол и пьяно заревел: — Корзинщик, корзинщик, Дери с нас за корзины! Но только бойся попадаться… — хриплый голос дрожал, уходя в гортанный кашель. — Опять нагрузился, старый черт! — обозлился трактирщик, явно вздрогнувший от неожиданности. Но попыток усмирить пьяницу не предпринимал, будто зная о нем что-то. Гарри повернулся и осмотрелся. За его спиной находился человек лет шестидесяти, согнувшийся над кружкой. Волосы его были всклокочены, а лицо в ссадинах, под глазом же темнел синяк. Всем своим видом он, кажется, воплощал боль. — Это кто? — спросил Хэл у трактирщика, когда тот подошёл с тарелкой куриных ребрышек. — А, Джон Саквилл. Корзинщик был. Да не простой — в Смитфилде, под самой башней лавку держал. Пел, пока не посадили. Теперь вот снова на воле, да руки не те, и дом сожгли. — Посадили за что? Трактирщик пожал плечами: — Да за песню. Вы ж сами слышали. Спел не там, не при тех. Решили, якобы подбивал народ бунтовать. Сравнивал в этой песне налоги с корзинами. — И много дали? — Два года. Да за это время и жена умерла, и лавка пропала. Теперь поёт и пьёт. Но добрый, не буян. Все его жалеют, а помочь — некому. Кто ж впряжётся ради поющего пьяницы? Хэл медленно посмотрел на Пойнса. Тот молча кивнул, будто подтверждая: история настоящая. В голове Гарри пульсировало, отдаваясь болезненно в сердце: не все можно исправить милостью, не все, не все, не все... Он встал. — Куда ты, Том? — окликнул его Пойнс. Принц ответил не сразу, бросив взгляд на Саквилла, который бормотал остатки куплета себе под нос, уронив голову на грудь. — Аудиенции хочу добиться. — нашелся наконец Гарри, — С регентом. Он ведь, говорят, нынче добрый. Пойнс не сдержал усмешки: — Только не забудь — регенту перед тем, как дела решать, тоже кружечку-другую надо опрокинуть. Да и выспаться. А то подумают, что ты шутник из Йорка, а не проситель. Принц остановился и повернулся на каблуках, подходя к трактирщику. — Еще одну кружку для поющего старика за мой счет. — небрежно бросил он, вытаскивая золотой полунобль, — и мясной похлебки добавь. — Щедрый ты, северянин, — хмыкнул трактирщик, заметив монету, — или сам не любишь пить на голодный желудок? — Что правда, то правда. — Хэл доверительно наклонился к собеседнику. — а где, говоришь, он живет? — Да где придется. В погожие дни по округе бродит, а в непогоду приходит хоть под лестницей в «Слепой свинье» переночевать. — А потеплее-то есть место у тебя, хозяин? — В сенях, думаю. — И сена подсыпь ему побольше. — Хэл положил на прилавок еще один полунобль. — за жилье и еду. На пять дней хватит? Трактирщик недоверчиво посмотрел на него: — Для таких как он — и пять дней рай небесный в сытости и тепле. А вы господин… точно ли из Йорка? Странно для йоркца заботитесь о лондонских пьянчугах. — У нас в Йорке говорят, — хмыкнул Хэл, — что лучше дать крышу честному пьянице, чем расплатиться за лорда у лекаря. Подошедший Пойнс вытащил из кармана увесистый серебряный гроут и щелчком катнул его по прилавку. — За эль и курицу, хозяин. А то мой кузен нынче в настроении спасать мир — а я просто ужинать пришёл. И еще один — к гроуту добавился его брат-близнец, — за приятную беседу со служанкой и то, чтобы за пределы «Слепой свиньи» она не вышла. — Да мне вас ангелы послали! — трактирщик всплеснул руками. — если в Йорке все такие, по гроб жизни молиться за йоркцев буду! Все сделаю, как говорите. — Пошли, Джо, — Хэл коротко кивнул хозяину заведения и отправился к выходу. Пойнс шел за ним. Оказавшись же на улице, принц бросил, словно невзначай: — А ведь песня у него неплохая. Говоришь, корзины — налоги? Надо будет пересчитать. Может, действительно дерут. — Только не слишком громко, кузен, — Пойнс поежился и набросил на голову капюшон плаща. — а то кто-нибудь решит, что ты — сам принц Уэльский и тогда эти корзины у нас знаешь где будут? Хэл не ответил. Так в молчании они шли обратно, каждый теперь уже со своими думами — и стараясь при этом не упасть на скользкой мостовой. Но на узкой улочке неподалеку от «Слепой свиньи» Хэл остановился. Шедший чуть поодаль Пойнс чуть не впечатался в принца, но тоже замер, озираясь и пытаясь понять, что привлекло внимание Гарри. На поляне у одного из домов веселились мальчишки. Один, в «короне» из ночного горшка гордо держал прутик-«скипетр». Другой, похоже, изображая герольда, завернулся в драную парусину и громко выкрикивал: — Падайте ниц, господинусы, перед королем Хэрри с Бутчер-стрит! А не то срубят вам бошки, как Уишоу! — Молчать, Уилли! — прорычал «король», — я тут приказания отдаю! — Нет я, герольды тоже отдают! — А какой король без советников? Без советников попробуй догони! — бросил кто-то из «толпы». «Монарх» слетел со своего возвышения — «корона» свалилась на землю, — и погнался с прутиком за говорившим. Шедший мимо селянин с корзиной куриных яиц за плечами вдруг остановился, с улыбкой наблюдая за детской возней. — Коль уж надел корону, дружок, так не снимай ее, — пробормотал он и пошел дальше. Но эти слова будто заставили Хэла проснуться. — Я знаю, чего я хочу, Пойнс, — заметил он негромко, — и знаю, каким королем должен стать. Для Саквилла, для этих мальчишек, для тебя. Для всех нас. — Не забудь сказать об этом Совету, а не только мне, — буркнул Пойнс, пряча глаза. Но в голосе его звучало что-то похожее на веру.