Тайны исповеди

После очередного заседания Совета Хэл вернулся в свои покои. Немного задержался на пороге, точно не решаясь войти. За дверью было тихо. Лишь в камине ритмично потрескивали угли, и свистел за окном ветер. Гарри стоял, сжимая край дверного косяка, будто удерживал себя от шага вперёд. Он вдруг почувствовал, что тело его осталось в зале заседаний, у высокого трона, а сюда, в эти покои, пришёл кто-то другой. Тень. Лицо без лица. Он устал, просто смертельно устал. Еще не бывшая на голове корона, кажется, тяготила его своим весом и давила вниз. Решившись, Хэл потянул за ручку двери и вошел. В спальне уже уютно горели свечи, что было очень странно — он никого не ждал. Огонёк у изголовья дрожал от сквозняка, будто кто-то недавно открыл окно. В кресле у камина лежало уютно сложенное покрывало, а столике рядом стояла чашка с недопитым настоем — ромашка и мята, должно быть. Хэл подошёл ближе, взяв в руки покрывало. От складок ткани так явственно повеяло запахом лаванды, которым пахло лишь от нее. Повинуясь какому-то наитию, он быстро обернулся. Лилиан стояла в дверном проёме, ведущем в гардеробную, завернувшись в свой синий плащ, а волосы ее разметались по плечам. Лицо его возлюбленной было спокойным, но взгляд пристально следил за ним. — Я не знала, где ты, — сказала она тихо. — И подумала, что ты вернёшься замёрзшим и злым. Или не вернёшься вовсе. Хэл медленно опустил плечи, будто только сейчас позволил себе расслабиться. — Я сам не знаю, кто вернулся к тебе, — ответил он, и голос его дрогнул. — Может быть, никто. Лилиан неспешно приблизилась. Словно не для утешения, а просто чтобы быть, как сон, как лучшее видение после тяжелого дня. — Тогда, может, мне удастся найти тебя. — прошептала она. — По запаху, по дыханию. По следам, которые ты оставляешь, даже когда сам о них не помнишь. Она подошла к нему вплотную и протянула руку, расстегивая верхнюю из ряда пуговиц на его пурпурной котарди. Та подалась так легко, точно ожидала этого прикосновения. Пальцы Лилиан скользнули ниже, продолжая эти нехитрые движения. Гарри следил за ее руками, как завороженный, но потом поднял взгляд и его встретили ее глаза. Он ловил в этих прекрасных глазах не только отблески свечного пламени, но и что-то глубинное, успокаивающее и одновременно заставляющее его жаждать все сильнее. — Не исчезай. — прошептала она, продвигаясь по застежкам до конца, — позволь себе быть. Не регентом, не будущим королем. Моим Гарри. Лилиан расстегнула котарди, и под ним оказался дублет цвета угольной ночи, туго облегающий плечи и талию принца, точно вторая кожа. Котарди мягко упал в кресло неподалеку от Хэла. Легкий шелест ткани успокаивал, внушая ощущение нереальности происходящего. Принц невольно вздрогнул, ощутив, как Лилиан провела ладонями по его плечам, будто бы снимая с него усталость, накопившуюся за день. Бремя власти. За эти короткие минуты он мог быть с ней тем, кем хотел. И как поразительно она почувствовала, что нужна ему. Именно сейчас, по-особенному сильно. Завтра можно будет двигаться дальше, ненадолго погрузившись в блаженное забвение настоящей минуты. Завтра можно будет встречать мир по-другому… — Для чего ты пришла именно этим вечером, бесконечно далеким от звезд? Для чего именно сейчас ты прорвала мои укрепления? — тихо спросил Гарри, и в его голосе в какой-то момент послышалась нотка отчаяния. Лилиан не ответила сразу, положив ладони ему на грудь, на тонкую полотняную камизу, под которой глухо билось горячее сердце. Принц привлек девушку ближе к себе за талию, прижавшись лбом ко лбу Лили и ненадолго прикрыв глаза. — Потому что ты не звал, — пробормотала Лили, не убирая рук, — но нуждался в том, чтобы кто-то был рядом, когда обрушатся стены… Она коснулась завязок камизы и слегка отстранилась от Хэла: — Можно?… Гарри кивнул, слегка придерживая ее за талию. Лилиан развязала тесёмки. Камиза слегка распахнулась у ворота, обнажив ключицы и впадину под горлом. На высокой точеной шее бился пульс в беспокойном, неровном ритме. Пальцы Лилиан ненадолго замерли у него на шее, ловя это рваное биение, а потом скользнули внутрь, в вырез камизы — не жаждуще, а заботливо. Ему показалось, будто она снимала с него не одежду, а его имя, титул, судьбу. — Ты такой холодный… — выдохнула она, касаясь его груди. — И всё же такой живой. Хэл вздрогнул — от прикосновения, от слов, от её близости. Обнял её крепче, как будто боялся, что всё это мигом рассыплется, исчезнет, как видение, как лавандовый сон, сотканный из запахов и свечного света. — Я не знаю, кем буду завтра, — признался он ей, тепло дыша в шею, у кромки синего плаща. — Но этой ночью... этой ночью я только твой. Лили подняла глаза. — Тогда останься. Здесь. Со мной. Без щита, без брони, без всех слов, которых от тебя ждут. Хэл кивнул. Аккуратно коснувшись её плеч, он сдвинул кончиками пальцев плащ вниз, туда, где начиналась её тёплая, пахнущая лавандой кожа. Тело при этом наполнялось какой-то странной уверенностью и жаром, точно наконец-то пробуждаясь к жизни. Она удивительно точно освобождала его — не как любовница от одежды, а как лекарь от кровоточивших повязок. И Гарри был ей за это бесконечно благодарен. Желая воплотить свою благодарность, он наклонился к ней ближе, приподняв рукой лицо Лилиан, как вдруг… Сухой и четкий стук в дверь — ровно три удара, — вернул обоих в настоящее. Так мог стучать лишь один человек. — Гарри? — голос Джона был приглушён дверью, но узнаваем. — Ты там? Хэл и Лилиан переглянулись. Отстранившись от принца, Лили быстро подошла к ширме у камина и чуть потянула за ее край — дерево нехотя скрипнуло, точно не хотело ее выпускать из комнаты. Он знал этот ход — знал, кто его тайком прорубил ещё при его деде. Понимал, что Джон не должен застать их вдвоем, и все равно протянул к ней руки. — Не глупи, — шепнула она. — Ты весь пахнешь мной. — Это неплохо, — выдохнул Гарри, не находя других слов. Лилиан задержалась у потайной двери, всё ещё глядя на него. В её глазах не было страха — только уверенность. И затаенная жажда. — Если он спросит, что задержало, скажи: молился. — А если спросит — о чём? — Скажи: о том, чтобы ночь была длиннее. Она исчезла. Он провёл рукой по волосам, глубоко вдохнул, и направился к двери — уже снова в собранном, почти холодном виде. Но в комнате всё ещё витало её дыхание. Дверь распахнулась слишком резко. — Чёрт побери, братец, я только что отбивался от лорда Ратклифа! Клянусь святым Эдмундом, он хочет женить тебя на собственной племяннице! Джон прошёл два шага вперёд и резко замер. — А ты чего такой… душистый? Он огляделся и принюхался. Нос уловил ноты лаванды. Глаза — не до конца прикрытую ширму. — О, Господи. Только не говори, что ты опять… Гарри молчал, точно находясь во власти колдовского заклятия. Взгляд его метался, цепляясь то за чашку с настоем, то за потеки воска по свечам. Он попытался выпрямиться и расправить плечи, но тело отозвалось памятью её прикосновений, и он вновь осел, будто из него выпустили воздух. Попытка сказать банальность, шутку, любую фразу, которая поставила бы точку, также обернулась неудачей. Во рту было так сухо. — Душистый, говоришь… — пробормотал он, едва заметно потерев запястье, где еще оставался её запах. — Ну хоть не воняю копотью государственности. Ему казалось, что он слышал не Джона, а её дыхание у своей шеи. Даже голос его звучал чуть ниже обычного — не уставшим, нет. Скорее, разобранным на части, из которых он пока не знал, как собрать Гарри-принца обратно. — Я… всё ещё в пути, Джон, — Гарри наконец-то сдвинулся с места, и опустился на край кровати. — Только что был почти дома. — Я заметил, — хмыкнул братец, забираясь в свободное кресло у окна. — «Почти дома», значит? Стало быть, ты всё ещё не на троне, но уже и не совсем человек. Прелестная промежуточная стадия. Как недопечённый пирог. Хэл только покачал головой. — Не сегодня, Джон. Ради всего святого, не сегодня. — Хорошо-хорошо, — примирительно поднял ладони Джон. — Без допросов. Но если ты в следующий раз задумаешься отрастить себе бороду мудреца, чтобы больше походить на воплощение собственного внутреннего кризиса, я потребую отчёт. Он сделал паузу, сдвинул брови. Потом уставился на брата, точно пытаясь на глаз определить степень морального опустошения Гарри. — Хотя... знаешь, это не кризис. Ты просто пахнешь женщиной. И это, между прочим, прогресс. Значит, хоть кто-то видит тебя как живого. Хэл промолчал, глядя на него в ответ. Джон поднялся с кресла. — Ты теперь будешь весь вечер смотреть на меня такими глазами? Ощущение, словно я отнял у тебя возможность с головой нырнуть в лаванду. Гарри невольно хмыкнул, давя смешок и постепенно приходя в себя. — Нет. Просто вспоминаю, каково это — не ждать ниоткуда подвоха и не быть сильным. — Слушай, Хэл. — Джон качнул головой, — конечно, понятно, что я не она. Но я тоже могу постоять рядом и подождать, пока ты наденешь корону. Помассировав переносицу, Хэл убрал руку и тихо рассмеялся. И смех его звучал, как смех человека, который просто счастлив — сейчас и в эту минуту. — Спасибо, братец. — отсмеявшись, протянул он. — давай оставим разговоры на завтра, если нет ничего важного. Джон кивнул и тихонько вышел. Когда за ним закрылась дверь, полная тишина снова опустилась на комнату — такая хрупко-нежная, бархатная, исцеляющая. Хэл остался сидеть посреди неё, как в забытом храме, где только что произошло что-то слишком живое, слишком настоящее, чтобы в это поверить. Он провёл рукой по запястью — там, где ещё оставался ее запах. Потом поднялся и взял со стола остывшую чашку с недопитым травяным отваром. Не для того, чтобы пить — чтобы держать. Потому что иначе не знал, за что держаться. Так они и воссоединились вдвоём в ночи — он и её незримое присутствие. А завтра... Завтра снова будут корона, советы, лорды, хроники, новые препятствия. Но эта ночь будет только его. И в ней он останется человеком.