Тайны исповеди

Лили уютно расположилась в деревянной беседке, увитой плющом. Это место, с ее точки зрения, было лучшим для чтения и просто уединения — живая изгородь из самшита, окружавшая беседку, словно скрывала ее от мира, от надоедливых поклонников, от болтовни придворных дам. На коленях у леди Мортимер лежала книга — ветхий англонормандский том, украшенный потускневшими инициалами. Она водила пальцем по строкам, переводя почти шепотом: «Et Lancelot, qui se mouroit d'amour, choisit le silence, car dire — c'était trahir...» — Молчит, потому что иначе предаст... — повторила Лили, и её губы дрогнули, будто это касалось вовсе не героя. Легкий аромат тимьяна и страниц старой книги смешивался с весенней прохладой, окружавшей молодую затворницу. Даже птицы пели где-то за стеной из самшита, точно охраняли её тишину. Лилиан подняла голову, прижав ладонью страницу. Легкий ветерок шевелил ее волосы, легкую шаль на плечах, а перед мысленным взором был лишь один человек. Его глаза смотрели на нее отовсюду: даже не напрягая воображение, она могла бы разглядеть их и в клочке синего неба, видневшегося между крышей беседки и самшитовой изгородью. Он забрался глубоко в душу и засел на самом ее дне, кажется, давным-давно. Может быть, с первой их ночи. Но тогда он был другим — более беззаботным, смешливым, легким. Какое короткое время и ему, и ей, Лилиан Мортимер, было отведено повзрослеть! Он не мог позвать ее к себе, явно и открыто. Но вместе с тем, как бы она не хотела вынуть его из сердца — он предупреждал ее ходы заранее, отрезал пути к отступлению и оставлял ее рядом. И впервые в жизни Лили была этому даже рада. Это не походило ни капельки на времяпровождение с Седриком. Словно капля дождя упала в чашу, воспоминания нахлынули резко и холодно. Они сидели в восточной галерее поместья — ещё до того, как Седрик начал громко говорить о браке. Лилиан тогда делала вид, что продолжала вышивать, но ткань в её руках была слишком тонкой, пальцы — слишком напряжёнными. А он говорил о должностях, о союзах, о влиянии при дворе, и даже когда смотрел ей в глаза, то словно разглядывал родовую печать, а не глядел в душу. — Ты будешь в безопасности, Лилиан, — говорил он тогда, — ты получишь всё, что должно быть у женщины твоего положения. Я же не прошу многого — только согласия. — Не просишь… — тихо повторила она. Этот пылкий монолог был странным — обычно Седрик либо двух слов связать не мог, либо же нашедшиеся для нее нежные речи растягивал так, точно они были коровьей жвачкой. — Я обеспечу тебе имя, крышу, поддержку… — он чуть наклонился к ней. — Ты не будешь одна. Я не позволю. Это «не позволю» прозвучало как приговор, не как обещание. Тогда она впервые поняла: он не услышал её. Он лишь строил удобную конструкцию своей жизни, в которую пытался вписать её, как само собой разумеющееся. Когда она молчала, он улыбался, как будто молчание для него было равно согласию. А когда говорила — он поправлял её, уверяя, что она просто не до конца понимает своей выгоды. И она действительно умолкала. Не от любви — от страха. От ощущения, что голос её ничего не изменит. Лилиан отогнала воспоминание. Сердце застучало чуть быстрее, и она положила ладонь себе на грудь, словно могла унять этим боль. «Молчит, потому что иначе предаст…» Да. Только в случае с Седриком, молчание было вовсе не благородным. Оно было вынужденным. Оно становилось ложью самой себе. С Хэлом всё было иначе. Его молчание порой ранило, но оно было живым. В нём было место для неё — со всеми страхами, страстью, глупыми вопросами и сложными ответами. Даже с его ревностью. Лилиан с легкой улыбкой вспомнила, как однажды Хэл застал её за партией в шахматы с сэром Эдриком. Принц встал рядом, смотрел молча, а потом не выдержал и сухо заметил: «Ферзя не жертвуйте, миледи. Вас и так уже осаждают». После чего сел рядом и в два хода поставил Эдрику мат ее фигурами. В паре шагов от Лилиан зашуршал гравий дорожки. — Я же говорила, леди Кэтрин, она здесь, — раздался голос Мэг за оградой. — она любит тут читать обычно… Голос подруги показался Лили взволнованным чем-то и даже испуганным. От этого она насторожилась. Мэг в обществе Кэтрин Мортимер вышла из-за изгороди. — Здравствуй, дорогая, — начала она, осторожно присев рядом с Лилиан на скамью и погладив пальцами резной герб на деревянной спинке. — Ты ведь никому не писала? Я имею в виду — недавно. Никаких писем лордам… или… никому, кому не стоит? Лилиан чуть нахмурилась и осторожно закрыла лежавшую на коленях книгу. — Конечно, нет. С чего ты взяла? Мэг вздохнула, поправляя складку на подоле: — Потому что сегодня с утра по всему двору шепчутся, что ты пишешь. Письма. Якобы ты связалась с заговорщиками и от лица твоего отца, лорда Мортимера, продолжаешь незавершенное. Что пользуешься особым благоволением регента в корыстных целях. Она взглянула в глаза Лили, продолжая уже без обиняков: — Они подделывают твой почерк, Лили. Или как минимум выдают за твой. И, клянусь, это уже не просто болтовня. Это ловушка. — а потом добавила, пытаясь немного разрядить обстановку, — правда, мало ли что говорят и пишут. Ну, если верить болтливому сэру Осмунду, ты уже пообещала ему руку, родовой замок и бочку мёда в придачу. — «Боюсь милости королей, даже дары приносящих» — процитировала доселе молчавшая Кэтрин какой-то древний трактат. Лили поймала ее взгляд и инстинктивно поднесла руку к шее, где была завязана подаренная Хэлом бархатная лента. До нее дошло: мать имела ввиду одного, вполне реального монарха. — Мама, он совсем не такой, — попыталась вступиться она. Кэтрин немного помолчала, прежде чем ответить, и в глазах ее появилось какое-то новое, непривычное дочери выражение. Словно мать вспомнила что-то неожиданное — и оттого дорогое. — Возможно, — наконец кивнула она, — может, он и не такой. Но вокруг множество людей, которые могут не простить тебе опасной близости к новому королю. Или твоего отказа. Как думаешь, не мог ли быть причастным к написанию писем граф Бэйлис? Лилиан недоуменно покосилась на мать, услышав имя графа. — Бэйлис? — переспросила она. — Но он… он ведь... — Он слишком вежлив, слишком обходителен, — перебила её Кэтрин, — и слишком внимательно следит за тем, с кем ты разговариваешь и куда смотришь. Это не значит, что он виновен. Но он из тех, кто знает, как пахнут страх и опала — и умеет их использовать. Особенно сейчас, когда при дворе всё меняется, и каждый пытается зацепиться за место потеплее. Мэг переглянулась с подругой, как будто хотела что-то добавить, но все-таки решилась: — Вчера днем он видел, как ты говорила с Хэлом на балконе. А сегодня вдруг полдворца обсуждает письма. Совпадение? Лилиан чуть заметно покачала головой. — Нет… — выдохнула она, сжав пальцы. — Это не совпадение. Кто-то хочет выставить меня опасной. Связать моё имя с чужим заговором. — С виселицей, дорогая, — холодно добавила Кэтрин. — с виселицей. Наступила тишина. Даже птицы, жизнерадостно чирикавшие за живой изгородью, казалось, умолкли. Лили закрыла глаза и сделала вдох — глубокий, как перед прыжком в ледяную воду. — Тогда… — произнесла она медленно. — Я должна узнать, кто это делает. И остановить. — Одна ты не справишься, — тихо вставила Мэг, сжав её руку. — Но ты не одна. Кэтрин поднялась и отошла на шаг, взглянув на Лили с тем особенным материнским взглядом, в котором тревога и гордость не могли ужиться, но сосуществовали. — Уничтожают не за правду. Уничтожают за молчание. Если ты не скажешь ничего — за тебя скажут другие. Не дай им этого. Лилиан кивнула. Медленно, но с той упрямой уверенностью, что в ней всегда жила. — Не дам. — она опустила голову и снова потрогала бархатную ленту на шее, точно ища совета, как быть. — Я... я уже говорила с одним из писарей. — быстро затараторила Мэг, — Он клялся, что видел странный заказ: чернила, как у твоих писем, и пергамент с гербом Мортимеров. Его мог подкупить кто угодно, конечно. Но он обещал показать образец. Тайно. Лилиан медленно подняла голову. — Тогда мы должны увидеть его. Сегодня. До того, как кто-нибудь другой сделает выводы за меня. Кэтрин кивнула, будто подтверждая уже принятое решение. — Действуй первой. И помни: тебе не обязательно кричать, чтобы быть услышанной. Иногда достаточно промолчать в нужный момент — и сделать шаг.