Тайны исповеди

— Всё готово, Ваше Высочество, — доложил появившийся на пороге слуга. Его голос нарушил безмолвие покоев и вернул Хэла из тяжёлых дум в реальность. — Спасибо, Родерик, — ответил принц, поднявшись с кресла. Слуга почтительно склонился перед ним и придержал дверной занавес: — Желает ли Ваше Высочество, чтобы оруженосцы помогли раздеться? По древней традиции, омовение совершается в присутствии свидетелей. Хэл остановился, задержав на нём взгляд. Он вспомнил, как на днях в Совете канцлер читал перечень старинных церемоний — в каждой из них тело наследника было выставлено напоказ, чтобы все видели: он чист, готов служить Богу и Англии. Однако ему не хотелось, подобно ярмарочному шуту, попасть на обозрение. — Нет, благодарю, — произнёс он твёрже, чем собирался. — Сегодня я хочу побыть один. Слуга чуть замялся, словно желал возразить, но склонил голову: — Как будет угодно Вашему Высочеству. Вода уже согрета и готовы жаровни. Хэл кивнул и, пройдя в полутемную комнату, ощутил, как тёплый воздух окутал его плечи. В отличие от прохладных коридоров дворца, здесь царило тепло: пламя жаровен потрескивало, бросая медные отблески на каменные стены. В воздухе витал терпкий запах розмарина, лаванды и мяты — смесь, символизирующая очищения и силу по старому обычаю. Каменный пол был устлан свежим камышом: под ногами тихо хрустели стебли, напоминая о искрящихся на солнце прудах и летнем луге, далёком от тревог и интриг. В центре комнаты стояла большая дубовая купель, окованная железом, и вода в ней была темно-золотой от свечного света. Над водной гладью мягко поднимался пар. Рядом аккуратно были разложены полотна и длинная белая льняная туника. Всё выглядело так просто, что невольно бросалось в глаза: наследник короны должен подойти к трону очищенным, словно заново рождённым. Принц остановился на пороге и на миг закрыл глаза, вдыхая аромат трав. В этом запахе было что-то почти интимное, напоминающее о матери, которую он почти не помнил, и о Лилиан, которую не забывал. Отпустив слуг, Гарри более не задумывался о том, как сбросить одежду. Всё это — ткань, застёжки, сапоги — было слишком ничтожно по сравнению с тишиной, которая ждала его у купели. Вода играла бликами на коже принца, когда он вступил в нее обнаженным. В этот миг тело Хэла выглядело так, словно его изваял из бронзы божественный скульптор и оживил своим дыханием. Колеблющийся свет множества свечей осветил короткий страшный рубец на левом плече, ближе к ключице — память о Шрусбери, потом отметил застарелый шрам на бедре — след от копья валлийского мятежника. На правом боку белел тонкий след от ножевого ранения — воспоминание о пьяной драке в пабе «Английская корона». Подобные последнему прегрешения искупались именно сейчас. Вода заскользила по напряжённым мышцам ног, по линии паха и бёдер, по талии — удивительно тонкой для мужчины, — обняла подтянутый живот и поднялась выше, к изгибу груди и сильным плечам. Она не просто омывала — ласкала, жадно приникала к его телу, как первая любовница короля до брака с короной. Устроившись в купели, Гарри сначала закрыл глаза и запрокинул голову. Капли воды сбежали по его шее к ямке между ключиц. Он зачерпнул воду ладонями и вылил на грудь: струя скользнула вниз, обрисовав каждый мускул, и затаилась там, где желание уже предательски напоминало о себе. В этой интимности не было похоти — лишь тоска по рукам Лилиан. Он представлял, что это её прикосновения, и тело отзывалось дрожью. Как же давно они не были близки! Руки принца прошли по собственному телу от шеи вниз, по груди, по рельефу живота, дальше, к линии бёдер. В движениях не было спешки: он словно изучал себя заново, как оружие, которому предстоит служить на благо Англии и во имя любви. Он почти лег в купели, окунулся с головой и вынырнул, отфыркиваясь. Рыжие кудри стали почти черными, прилипнув к вискам. Новый вздох, кажется, уже принадлежал не принцу, а королю. Затем он устроился полусидя, расплескивая воду, которая уже обнажала немного больше, чем утаивала: напрягшиеся мышцы, изгибы. А то, что несло в себе силу и уязвимость одновременно, скрывалось под водой. Однако в этой наготе не было стыда — только честность, которая и делала его красивым. Вновь прикрыв глаза, Гарри запрокинул голову назад. С губ его сорвался тихий стон. В его воображении руки Лилиан накрывали его плечи, спускались по груди, задерживались на животе — особенно она любила гладить его шрам на бедре, Хэл прекрасно помнил. Её теплое дыхание смешивалось с паром, её поцелуи — с каплями воды. Он не боролся с тем, что вспыхнуло внутри. Влага и жар скрыли его дрожь, когда тело отдалось воображаемой близости. Он позволил этому случиться — позволил ей коснуться его так, как не решилась бы ни одна женщина во плоти, кроме неё. Когда ушло напряжение, он остался сидеть, откинув голову на бортик купели, и на его лице читалось не изнеможение, а ясность. Он был чист — не только телом, но и сердцем, потому что эта страсть была не грехом, а клятвой в верности. Немного посидев так, Хэл поднялся из купели. Вода стекала по нему, будто смывая последние следы сомнений. Белая льняная туника легла на плечи, как покров новой жизни. Но впереди ждала не постель — а остаток ночи, в которой ему надлежало бодрствовать один на один с мечом, что совсем скоро увенчает его руку. Так велел обычай: наследник проводит последнюю ночь перед коронацией не в объятиях женщины и не в пирах, а в молитве и размышлениях рядом с оружием. Оружием, которое должно быть благородно и очищено, как он сам, и хранить его так же верно, как он поклялся хранить Англию. Тело ещё горело под тонкой туникой, точно ощущая отголоски воображаемых прикосновений Лилиан. Но Хэл заставил себя усилием воли отогнать эти мысли. Он будет думать об этом лишь тогда, когда станет достоин её. Когда станет достоин Англии. На пороге спальни господина встретил Родерик, низко склонившись: — Всё готово к ночному бдению, Ваше Высочество. Гарри молча кивнул, словно еще находясь наедине с самим собой. Родерик накинул на плечи господина теплый шерстяной плащ с капюшоном — после омовения в тепле нуждался даже будущий король, — и, еще раз поклонившись, вышел. Ткань была простой, грубой на ощупь, и в этом было что-то правильное: сегодня наследнику предстояло бодрствовать не в золоте и парче, а в скромности и молитве. Спальня регента была превращена в небольшую капеллу. Кровать тонула в темноте, словно отрезанная от взора, зато на столе в ряд горели свечи. Их пламя колыхалось от лёгких сквозняков, и казалось, что страницы раскрытого Псалтыря шевелились сами собой. Ниже, на скамье, на покрывале, лежал меч справедливости, вручённый Гарри в стенах Тауэра. На полу, у скамьи, была положена маленькая бархатная подушка для коленопреклонения. Каменные плиты под ней хранили ночной холод, и Хэл знал: предстоящие часы не станут облегчением для тела. За окном всё ещё властвовала ночь: сквозь тяжёлые ставни едва пробивался ветер, несущий запах угля и далёкой Темзы. Тьма обступала дворец, и только это крошечное пламя свечей противостояло ей, словно оберегая путь будущего монарха. Накинув на голову капюшон плаща, Хэл опустился на колени перед самодельным алтарём. Он оперся на скамью, на которой лежал меч, коснулся ладонью холодного эфеса и закрыл глаза. Сначала слова молитвы текли спокойно, но ночь быстро обнажила его слабости. Колени ныли, спина горела, веки тянуло вниз, будто сама корона уже давила на голову. В какой-то миг он сдался: склонился над мечом, практически позволяя телу обмякнуть. — Господи… — прошептал он. — Я не выдержу. Если я слаб здесь один, как же я вынесу их всех? Дай сил! Ответом ему была тишина, в которой лишь слегка потрескивали свечи. И в этой тишине Гарри услышал голос — суровый, властный и слишком знакомый: — Король не жалуется. Король держит силу в кулаке. Я взял власть — и удержал её. Сделай меньше, и Англия падёт. В свечном свете отец стоял перед ним таким, каким Хэл запомнил его в последние годы: осунувшийся, с тяжёлым взглядом запавших глаз, но по-прежнему такой же жесткий, как и при жизни. — Ты хочешь быть мягким? — продолжил Генрих IV со свойственным ему холодным сарказмом. — Тогда запомни: мягкое сердце — лучший щит для чужих клинков. Хэл скрипнул зубами и, стоя на коленях, выпрямил спину. В груди поднялся протест, но рот пересох настолько, что невозможно было и слова сказать. Рядом внезапно стало светлее, словно незримые руки принесли еще свечей. — Позволь себе быть человеком. — прозвучал теплый и нежный женский голос. Конечно, это была Лилиан. Хэл повернул голову и ему померещилось, что она смотрела так, будто знала: его сила не в жестокости, а в честности. — Но если я упаду? — выдохнул он. — Ты поднимешься. Потому что я верю в тебя, — ясно услышал он в ответ. Два голоса, — сталь и пламя, страх и любовь, — продолжали говорить внутри него. И внезапно Гарри осознал: отец держал корону силой, но так и не сумел полюбить то, что держит. А он — обязан суметь. Он склонился ниже и прижал лоб к гарде меча — знакомые видения погасли. Боль в коленях уже не была врагом, а ночь сжигала его, но не ломала. К рассвету Хэл был измучен, но его поддерживала одна мысль: он взойдет на престол не потому, что так велит наследие его отца, а потому что Лилиан верит в него — и ради неё он сумеет быть королём, каким не был никто до него. Тем временем сквозь прикрытые ставни стал просачиваться серый свет раннего утра. Это значило, что далекий, но милостивый Бог снизошел к молитве будущего монарха и дал ему выстоять эту ночь. Гарри едва успел перевести дыхание, когда в покои вошли оруженосцы. Они двигались осторожно, будто боялись нарушить святость мгновения. Один из них снял капюшон и преклонил колено: — Ваше Высочество, рассвет наступил. Час бдения исполнен. Вслед за ними вошёл капеллан — сухой, высокий человек в священнических одеждах. Он благоговейно перекрестился, глядя на регента, всё ещё стоящего на коленях у меча. — Вы пронесли через ночь то, что предначертано каждому королю, — сказал он негромко. — Испытание не в том, чтобы не устать, но в том, чтобы подняться, даже когда силы иссякли. Вы поднялись, милорд. При этих словах Хэл откинул свой капюшон и тяжело встал с колен. Оруженосцы почтительно накрыли меч белым полотном, словно напоминая: до коронации он не для войны, а для клятвы. Один из них подал Гарри чашу с тёплой водой для омовения рук. — Очиститесь ещё раз, милорд, — тихо произнёс капеллан. — Сегодня вы коснётесь святынь, и руки ваши должны быть свободны от всего мирского. Другой оруженосец снял с регента шерстяную теплую накидку, чтобы сменить ее на темно-синий утепленный плащ. — День обещает быть долгим, сударь — добавил он почти по-дружески, но тут же опустил глаза, вспомнив, что перед ним — будущий монарх. Хэл принял всё молча. Он чувствовал: ночь сделала его старше на годы. Затем оруженосцы приступили к поясу — это была кожаная перевязь, украшенная скромной пряжкой, — к ней они прикрепили тот самый меч, вручённый принцу накануне в сокровищнице. Когда ремень затянули, Гарри ощутил, как сталь легла на бедро, и вместе с этим заныл старый шрам. Но он смолчал, крепче стискивая зубы. Оруженосцы подвели его к низкой скамье у стола, где уже стояла миска с тёплой водой. В воде плавала веточка розмарина и несколько листьев мирта, источая терпкий аромат свежести. — Для мужества и для верности, милорд, — шёпотом пояснил капеллан. — Чтобы ваши мысли были чисты, а память крепка. Гарри склонил голову, и юный оруженосец, смочив костяной гребень в настое, осторожно провёл им по густым волосам регента. Каждое движение было неторопливым, почти благоговейным. В свете свечей кудри Хэла отливали золотом, и казалось, что на его голове уже поблескивает незримый венец. Запах розмарина пробудил в нем воспоминания: Лилиан однажды вплетала такую веточку в свои светлые косы во время одного из их свиданий до смерти отца. Думая об этом, Гарри улыбнулся краем губ — и оруженосец, заметив это, робко опустил глаза, решив, что будущий король думает о молитве. — Мирт символизирует благословение как в браке, так и на долгое правление, милорд, — добавил второй юноша, поправляя королевские кудри. Хэл тихо выдохнул, словно слова о браке были обращены только к нему. Будущая королева уже есть. Если она согласится… Гребень прошёл по волосам в последний раз, рыжеватые волны легли ровно, блеснув в свете свечей. Гарри поднялся на ноги. На голову пока не возлагалось ничего: корона ждала в Вестминстере. Вместо этого Хэл поднял плотный капюшон синего плаща и задержал дыхание: тьма ткани на мгновение закрыла мир, словно последний занавес между «просто Хэлом» и королем Генрихом. Во дворе уже собирались стражи. Лошади били копытами по камню, а факелы чадили на ветру. Колокол на главной башне пробил утро. Когда регент вышел из дворца, его встретила целая процессия: впереди стоял констебль, державший серебряный жезл; за ним выстроились капелланы с крестами; потом следовали глашатаи с хоругвями. И в тот миг Хэлу показалось, что над всем Лондоном нависло затишье, такое же, как было в Уэллингборо по словам Джона. Только здесь, вместо страха всех окутывало ожидание. Регента уже ждала богато украшенная карета, но Гарри отошел к одному из слуг, который держал в поводу его любимого вороного Сатрапа. Так всегда делали короли — показывали, что не прячутся за стенами из дерева и золота. Хэл взял поводья и вскочил в седло, ощущая, как жеребец под ним нетерпеливо дрожит. Тогда ворота распахнулись, и процессия двинулась в город. На узких улочках Лондона уже собрались люди. Тёмные силуэты замерли у стен домов, но стоило показаться всаднику в торжественном сопровождении — и людское море пришло в движение. — Храни Господь принца Гарри! — Наш король! — Наш Генрих! — Спаси Боже! Выкрики сливались в гул, от которого дрожали каменные стены. Женщины протягивали вперед руки, словно желая коснуться одежды будущего короля; мужчины снимали шапки, крестились или махали ветками зелени. Маленькие ребятишки, сидевшие на плечах своих отцов или братьев, смотрели широко раскрытыми глазами, будто видели не человека, а настоящее чудо. Глашатаи шли впереди, разворачивая хоругви, на которых трепетали то крест святого Георгия, то гербы Ланкастеров. Вслед за ними двигались оруженосцы: у одного в руках был меч, другой бережно нес скипетр, третий — Евангелие. Гарри сидел в седле прямо, но сердце его было неспокойно в преддверии бремени ответственности. Ветер доносил до него запахи пробудившегося от ночного сна Лондона: дым очагов, навоз, запах свежего хлеба, солод из пивоварен, и всё это смешивалось с ароматом свежих ветвей, которые люди клали под копыта Сатрапа. И вдруг в этом шуме он поймал себя на том, что ищет лицо Лилиан. Будто где-то в толпе должна мелькнуть её тень, милая сердцу улыбка или силуэт. Корона казалась ближе, когда он думал о ней — и дальше, когда представлял, что может потерять её. Впереди возвышался Вестминстер, и башни аббатства в тёмном небе казались не каменными, а высеченными из тьмы и молитв. Процессия медленно приближалась туда, а люди крестились, склоняя головы. У входа в Вестминстер Гарри встретили монахи с зажжёнными свечами. Их пламя горело ровно, словно не замечая ветра, и казалось — они несут в руках звёзды. Хэл спешился сам. Констебль протянул было руку, чтобы помочь, но регент только покачал головой: путь к аббатству он должен был проделать без посторонней опоры. Толпа за его спиной загудела ещё громче, но стоило ему подняться на первую ступень, как шум начал отступать. И вот уже перед ним оказался портал Вестминстерского аббатства. Двери из темного дерева, украшенные железными завитками и увенчанные фигурками апостолов распахнулись, и его встретил иной мир.