Тайны исповеди

Ночь медленно опустилась на Тауэр. Факелы у ворот дрожали на ветру, а стража, выстроенная вдоль дороги, молчала. За спинами дозорных возвышались каменные башни — тёмные, незыблемые, с узкими глазами-бойницами, в которых вспыхивали золотые отблески света. Принц Гарри шёл вперёд, чувствуя, как каждая ступень под ногой отзывалась гулким эхом, смешанным с перестуком лошадиных копыт у ворот и скрипом факельных держателей. В караулах перекликались стражи, и их алебарды отчетливо звенели в ночи. Где-то под башенными сводами мрачно ухал филин, а от Темзы тянуло сыростью и запахом угля. Будущий король не был один: рядом шагали казначей, канцлер и констебль Тауэра. У каждого на груди поблескивали печати и звякали тяжёлые церемониальные цепи. Но Гарри ловил себя на мысли, что шум вокруг словно отступал, превращался в гул, пока он двигался вперёд, и будто стены сами наклонялись сверху вниз, наблюдая. На время отступили все треволнения приёма, прошедшего днём. Лица послов, дворян Совета, придворных красавиц слились в одно, сиявшее для него подобно полярной звезде — Лилиан. Не корона манила его, а она, его любовь. Но именно корона приближала её — словно тяжёлый ключ, который открывал не только двери сокровищницы, но и право назвать её своей. Они дошли до ворот Белой башни. Констебль поднял руку, и стражники в мундирах с золотой нитью расступились, открывая узкий проход. Знатные путники вошли в него. За дверью проход превратился в галерею, ведущую вниз, к центру крепости. Факельный свет нервно отплясывал на стенах, и Гарри заметил в тусклом освещении тёмные потёки — башня будто плакала. Но перед первой решёткой все остановились. Казначей вынул из-под мантии длинный ключ с тяжёлым зубцом, канцлер приложил к печати свою цепь, и только после этого замок поддался. Железо заскрежетало, словно нехотя отдавало свое сокровище. И вдруг в неровном свете факелов перед открытой решёткой проступила фигура — высокая, в белом, обагренном кровью, облачении архиепископа, и с крестом в поднятой руке. Лицо было неразличимо до конца, только тяжелый взгляд немигающих глазниц будоражил сердце Гарри. Ему даже показалось на миг, что в этом взгляде он четко увидел собственное отражение, будто призрак смотрел прямо в его душу. Будто сличал ее с душой покойного короля. Хэл знал, кто перед ним: сам архиепископ Кентерберийский Томас Беккет — мученик, пролитая кровь которого когда-то потрясла Англию, — преградил ему путь. Отец взял корону силой и по этой причине никогда не встретил бы взгляда архиепископа — его бы осудили, отвергли. Но он, Хэл, наследник по крови и по правде, стоял здесь. И вдруг понял, отчего призрак явился именно ему: у него было то, чего не имел его отец. Лилиан. Любовь, которая не требовала насилия. Истина, которая не нуждалась в предательстве, в облачении в удобный вид. Ради неё он хотел быть королём, ради неё учился быть честным с самим собой. Тем временем призрак не сказал ни слова. Но в его молчании было больше, чем в любых проповедях: корона держится не на солдатских штыках, а на правде. Хэл не отвёл глаз, словно соглашаясь с этим. И тогда показалось ему, что мученик едва заметно склонил голову — не как перед королём, но как перед человеком, которому дозволено идти дальше. Мгновение — и видение растаяло, будто его и не было. Хэл не был уверен — увидел ли он святого или собственный страх, облечённый в эфемерную плоть. Но колени дрогнули так, что он подумал: неровен час упасть здесь, прямо у сокровищницы. — Печать цела, — ровно произнёс канцлер. Казначей поднял ключ, констебль кивнул. Замок щёлкнул, и тяжелая дубовая дверь отворилась. Смирив дрожь, принц упрямо шагнул дальше в проём, но сердце его знало: завтра он примет власть не только от живых и мёртвых, но и от неё — от той, что смотрела на него яснее всяких призраков. Навстречу им из открытой двери хлынул холод. В какой-то момент Хэлу померещилось, что воздух здесь другой: неподвижный, густой, словно хранил дыхание всех королей до него. Сундуки стояли рядами, на их крышках поблёскивали латунные кольца. На постаменте под бархатным покрывалом лежала корона его отца. Рядом — массивный меч с крестовидной гардой. А у дальней стены, в тяжёлой резной раме, висели ключи в связке — символ главных замков Англии. Это была сокровищница английской короны — сердце Белой башни. На несколько минут между всеми четверыми повисла тишина. Затем выступил казначей: сняв со стены тяжелую связку ключей, он преклонил колено, протягивая их Хэлу: — Ваше Высочество, — проговорил он, — ключи от казны королевства вручаю вам. Это символ заботы о вверенных вам людях. Помните: ключи открывают не только замки, но и сердца. Неверно закрыв их, можно потерять больше золота, чем то, что уже находится в хранилищах. Регент принял связку, ощутив холод железа в ладонях и ту незримую тяжесть, о которой было сказано. Казначей поднялся и отступил на шаг назад. В это время Гарри бережно передал ключи лорду констеблю, который повесил их обратно на место в раме. После этого вперёд шагнул канцлер, держа в руках пурпурную подушку, на которой лежала корона — тяжелый обруч из старого золота. Она не была украшена драгоценными камнями и этой аскетичностью напоминала шлем рыцаря, который вот-вот ринется в бой. — Это венец вашего отца, милорд. Но пока это — не ваше бремя. Однако завтра оно будет возложено на вас с кровью, клятвами и слезами нашего народа. Вас увенчают короной — и весь мир поднимется против вас. Но если выдержите — весь мир падёт к вашим ногам. Принц в молчании склонил голову, простирая руки над золотым обручем так осторожно, словно боялся, что корона прожжёт ему ладони. Корона вернулась на место, и наконец к Гарри приблизился констебль. Он вытащил из ножен меч с крестовидной гардой, возложив его горизонтально на ладони. — Меч справедливости, Гарри из Монмута. Не для завоевания — для меры и суда. Не для гнева — для правды. В твоей руке он будет либо мечом Господним, либо клинком тирана. Но помни: он разит не врагов, но прежде всего самого носителя. И он вложил меч в руки принца. Гарри крепко сжал холодный эфес, ощущая ответственность, что опустилась на плечи. В этот миг он вспомнил голос Лилиан: «Позволь себе быть человеком». Вспомнил смех Джона: «Ты пахнешь жизнью, братец». Вспомнил глаза Мэг, в которых была вера в него. Вспомнил хриплые песни Саквилла, мальчишек, игравших на улочке близ «Слепой свиньи»… — Я приму всё это, — сказал он негромко, — и не отступлю. Пусть свидетелем моим будет ночь, Тауэр и память моих отцов. При этих словах пламя факелов затрепетало, словно подтверждая клятву. Гарри перекинул поданную констеблем перевязь через плечо и опустил меч в ножны, пристегнув его к перевязи. Щелчок застёжки прозвучал слишком громко, а перевязь легла через плечо и грудь, и тяжесть меча потянула вниз — тяжесть власти, от которой он не мог уклониться. Обряд был окончен и небольшая процессия двинулась прочь из сокровищницы. Обратный путь дался Гарри немного спокойнее: думая о происшедшем, он чувствовал, как выпрямляется спина, хоть и на сердце становилось тяжелее. Они вышли из мрака Белой башни в ночной двор. Факелы у ворот затрепетали сильнее, будто ветер приветствовал их возвращение. Стража подняла алебарды, и звон металла разнёсся над каменными стенами. Принц шагнул вперёд первым. В свете огня его силуэт с мечом на боку показался выше, чем прежде. В тот миг дозорные молча переглянулись — и, не сговариваясь, ударили древками алебард об мостовую. Эхо прокатилось по двору, словно приветствие будущему монарху. Гарри обернулся и махнул им рукой. С этого жеста начиналась новая жизнь. Ещё вчера он был сыном покойного Генриха, регентом, наследником, а сегодня в глазах даже простых стражей принц Уэльский стал представителем высшей власти. Он сел в ожидавшую у подножия башни тёмную карету. Колёса скрипнули по булыжнику, и Тауэр остался за спиной. Но тяжесть меча у бедра напоминала: часть крепости теперь всегда будет в нём самом. Так же, как в Тауэре окончательно остался мальчик-принц, чтобы завтра переродиться в Генриха V. Лондон спал, но под этим сном чувствовалась тяжесть дыхания тысяч душ. В тишине ночи слышался лай собак, перекличка часовых, плеск воды у пристаней. Город будто ждал утра — и того, кто завтра станет его королём. А вот и дворец. Распрощавшись с лордом канцлером и казначеем, Гарри направился к себе и даже не удивился, когда увидел зажженные свечи. По-хозяйски развалившись в кресле, брата ждал Джон. — Ты поздно, Хэл. — он подскочил и насмешливо козырнул старшему. — И выглядишь так, будто сам Тауэр вынес на плечах. Гарри снял перевязь с мечом и опустил её на стол так осторожно, словно это был не клинок, а чаша с кипящей смолой. — В каком-то смысле так и есть, — устало сказал он, занимая кресло у камина рядом. — Теперь этот бремя будет со мной всегда. — И всё же я завидую тебе. — Джон плюхнулся обратно в свое кресло и вытянул ноги поближе к камину. — Тебе дано одно, чего не даст ни корона, ни меч. Ты можешь любить. И ты так это делаешь, братец, что слышно даже глухим и видно слепым. Гарри задержал взгляд на пламени свечей и ответил тихо: — Ради неё всё это и имеет смысл. Некоторое время они сидели молча, слушая шум ночного Лондона за окнами. Потом Джон встал и хлопнул брата по плечу: — Ну что ж. Завтра ты станешь Генрихом V. Но пока ты все еще Хэл… — И ты пришел для чего-то серьезнее, чем просто сказать мне это? — Гарри поднял голову. Джон театрально ударил себя кулаком в грудь и закатил глаза: — Смотрите-ка! Еще не успели на него корону примерить, а оказалось, что он умеет делать важное лицо и читать мысли собеседника. Настоящий король. А я ведь собирался всё завуалировать в длинный рассказ про дорожную грязь и плохое пиво в Уэллингборо… Он подошел к камину, и в комнате вновь повисло молчание. — Я приехал туда с гвардейцами, Хэл. И знаешь, что мне первым бросилось в глаза? — вновь заговорил Джон. — Тишина — нечестная, ненастоящая. Собаки не лают, крестьяне прячутся, а ставни хлопают будто сами собой. Такую тишину я видел только на полях перед битвой, когда каждый ждёт, кто выстрелит первым. Хэл наклонил голову, не нарушая рассказ брата ни словом. Тот оторвался от теплого места у камина и заходил по комнате: — Похоже, там было целое змеиное кубло. Те, кто ждал сигнала, те, кого могло поднять одно-единственное письмо с подписью «Л.М.». Мы нашли бумаги, сургуч, даже перепачканного чернилами мальчишку-посыльного и еще несколько человек. Но главные шишки, конечно, почуяли и успели скрыться. — Был ли какой-то необычный знак? — перебил собеседника Гарри. Джон перестал ходить туда-сюда, остановившись на полпути. — Был. На одной из сургучных печатей стоял оттиск змеи. Пока не видел ни у кого такого перстня. Гарри поднял глаза, и на миг ему почудилось, что в огне камина вспыхнуло отражение зелёного камня. Перстень. Он слишком хорошо помнил его на чужой руке. Но вслух ничего не сказал — только крепче сжал подлокотник кресла. Джон заметил жест брата и прищурился, но не стал вставлять лишних вопросов. — Там и правда было целое кубло, Хэл. — он покачал головой, вновь заходив по комнате, — и мы выловили не всех змей. Мне страшно, что главные из них еще могут выползти. Вдруг он резко развернулся к Гарри и криво улыбнулся: — Так что можешь гордиться: твоя красотка уже вдохновила первый настоящий заговор. Настоящая королева, что и говорить. Хэл тряхнул головой, не поддавшись на подколки: — Её имя использовали, Джон. Но имя — это не сама девушка. Он замолчал, и пальцы его непроизвольно сжали подлокотник кресла так, что костяшки побелели. Взгляд его потяжелел. — Я слишком хорошо понимаю, что они могут вернуться, — продолжил Гарри, тише, почти шёпотом. — Попробуют ещё раз. И если снова осмелятся коснуться её… Он резко поднял глаза на брата, и в них мелькнуло не только обещание мести, но и настоящий безотчетный страх. — …тогда я стану для них огнём. Огнём, который сожжёт каждую змею, выползшую из тени. Джон чуть склонил голову, поняв, что впервые за вечер не нашёлся с быстрым ответом. Потом усмехнулся, опуская глаза: — Ну, если ты и правда огонь, братец, то мне остаётся быть рядом с теми, кто подбрасывает дрова. Он похлопал Хэла ладонью по плечу и добавил совсем тихо: — Только смотри — не сожги сам себя. Тяжесть слов брата давила не меньше, чем вес меча и осознание завтрашнего дня. А когда Джон ушел, в покоях повисла давящая тишина. Гарри сидел неподвижно, ощущая скопившуюся в груди усталость, которую не сняло бы ни вино, ни хороший крепкий сон. Но о сне не могло быть и речи: впереди регента ждала еще одна бессонная ночь — ночь бдения и очищения. Слуги уже готовили зал, куда внесут просторную деревянную купель, наполненную водой с травами. По обычаю будущий король должен был смыть с себя всё прежнее — юность, дерзость, страх, грехи. Хэл поднялся. Он знал: прежде чем завтра днем на его голове окажется корона, ночь обнажит его самого — до мельчайших подробностей души и тела.