Тайны исповеди

Процессия вышла из западного портала аббатства, оставляя за собой старинные полутемные своды, аромат ладана и свечи, ставшие свидетелями величайшей дерзости — и в то же время преданной любви. Створы портала распахнулись, и выходящих встретил дневной свет, такой яркий, словно сама небесная благодать ждала у порога. После мистической полутьмы Вестминстера день ослеплял, как бы спуская выходивших с небес на землю. Первым на порог ступил архиепископ с высоким крестом, следом — священнослужители с хоругвями. Шелковые края их риз зашелестели, соприкасаясь с камнем под ногами. После них торжественно вышагивали оруженосцы, которым доверили королевские регалии. В дневном свете золото вспыхнуло так, будто сами небеса признали нового властителя Англии. Ожидавшие окончания коронации простые лондонцы оживились: все напряженно ждали короля. Гарри вышел после оруженосцев. В алой парче с золотыми нитями, в короне он казался еще выше и величественнее, чем обычно. Люди сперва загудели, приветствуя его, но вскоре внимание их устремилось на женщину рядом. Ее темное бархатное платье без гербов и знаков отличий разительно выделялось на фоне роскошных одежд короля, словно родом она была вообще из другого мира. И тем не менее, Генрих держал ее под руку так благоговейно и решительно, что могло показаться — он этот другой мир уже завоевал ради нее. Ради ее светлых локонов, горделивой осанки и стройного стана. Процессия шагнула на улицу. Над королем и его избранницей раскрыли балдахин из парчи, и горожане зачарованно наблюдали за этим. — Смотри, отец, — какой-то мальчишка в толпе подергал отца за рукав. — Это принцесса? Она такая красивая! — Это моя будущая королева, — заявил с озорной улыбкой проходивший мимо Генрих, пока отец мальчика думал над объяснением для сына. И, сказав это, он крепче сжал локоть зардевшейся Лилиан, а потом подмигнул ребенку, словно доверяя тому тайну. Ответ короля вмиг подхватили десятки, сотни уст. «Будущая королева… Королева… Королева…» — неслось по толпе, будто шум многих вод. — Вы слишком дерзки, милорд, — Лилиан тепло посмотрела на Генриха, не удержавшись от укоризненной ремарки. Но ее царственный спутник лишь усмехнулся. — Пусть знает вся Англия — мне нечего скрывать. И после этих слов за спинами короля и его избранницы раздался чей-то нарочито громкий кашель — возможно, какой-то лорд выражал свое несогласие с мнением Гарри. Ведь за королем и его спутницей следом шли придворные, лорды Совета и иностранные гости. Кто-то из посланников не удержался пошутить с шедшим рядом товарищем: английский монарх нашёл невесту в рядах собственных фрейлин! Настоящая потеха для Европы. Лорды перешептывались о дерзости. Но их слова заглушали крики толпы, словно сам Лондон вставал на сторону новой королевы. При мысли о грядущем приеме при этом самом дворе, который следовал сейчас за ними, Лилиан поежилась и перевела взгляд на толпу. Женщины крестились, кланялись, поднимали малышей, чтобы «королева» взглянула на них. Мужчины махали шапками, громко выкрикивая «Vivat Rex et Regina!», хотя титул спутницы Генриха ещё не был закреплён. Народ гудел, радовался, шутил, благословлял и в этом была огромная искренность. — Смотри, смотри, как он на нее глядит! — простодушно восхитился чей-то мужской голос слева от Лилиан в толпе. — как будто впервые женщину видит! — Да то любовь, Джеффри. И слепому понятно будет! — вторил ему собеседник. Чуть поодаль от говоривших какой-то юноша весело заметил: — А я бы тоже хотел быть королем, чтобы взять в жены такую красавицу! — Вымой руки сначала, Джо, — осадил его женский голос, — а потом и жениться будешь! Это вызвало взрыв смеха у стоявших рядом людей. Пока все хохотали, сгорбленная седая старушка, мимо которой проходили Лили и Генрих, пробормотала: — Благослови вас Господь… будьте счастливы, как простые муж и жена, а не только как король и королева. Тогда и Англия будет крепкой. Лилиан смутилась, улыбнувшись женщине, а потом слегка наклонила голову к своему спутнику: — Слышите, Ваше Величество? Народ хочет нам обычного счастья… — И оно у нас будет, обещаю. — Гарри мягко сжал руку любимой, покоившуюся на его руке. Но толпа не дала им задержаться в этом мгновении. Крики усилились, звонкие, радостные, почти оглушающие. Генрих в ответ улыбался и махал рукой, приветствуя людей. И горожане отдавали молодому королю это внимание сторицей: на каждый его жест в толпе поднимался одобрительный гул, а дети бросали молодой чете под ноги цветы. Лилиан чувствовала, как кровь приливает к щекам: люди смотрели так, словно перед ними возникла легенда: их король выбрал не высокомерную принцессу-чужеземку, а англичанку, женщину из их среды. И люди принимали это как волю Господню. Она слышала восторг, удивление, шепот, и от этого кружилась голова. А Генрих, шагавший рядом, держал её под руку так, будто с каждым шагом они вместе захватывали все сильней сердца народа. В шуме голосов и звоне радости ей почудилось, что их связывает невидимая клятва — не менее священная, чем та, что он только что принёс перед алтарём. Но эта клятва рождалась из их жажды быть друг с другом до конца. И Лилиан уловила в его взгляде то же нетерпение, что жгло её саму: как только смолкнут трубы и затихнет пир, он вновь будет принадлежать ей. Ее король и ее мужчина — целиком. Для него же в этом гуле одобрения лишь один звук был дороже всех — её голос. И, склонившись к любимой, Генрих тихо произнёс: — Пусть они кричат «Vivat», но лучшим славословием короля будет слышать собственное имя, слетающее со стоном с твоих губ… Лилиан прищурилась, негромко отвечая: — Опасное желание, Ваше Величество. Что если я сделаю это так, что услышит все королевство? — Если твой голос услышит Англия, — Гарри заговорщицки улыбнулся, — она благословит наш грядущий брак, вернее чем архиепископ и даже сам папа. Ведь в этом настоящая правда, любовь моя. Слушая его, Лили наклонила голову ниже, позволив выпавшим из строгой прически локонам упасть на лицо и слегка скрывая улыбку. — В таком случае, молитесь, мой король, чтобы я не оказалась слишком громкой. — парировала она, — тогда Англия в вашем лице не оглохнет от моей дерзости. Гарри постарался подавить смех, но в глазах его сверкнули веселые искорки. Толпа тем временем шумела и перекликалась так громко, что никто и не мог догадаться, какими словами обменялись король и его избранница. Глядя на них, таких счастливых этим весенним солнечным днем, стороннему наблюдателю могло показаться, что это торжество жизни и любви не затмить ничем. Хотя разговоры сопровождающих за спиной монарха вносили свои черные пятна в этот светлый пейзаж. — Без благословения Святого престола такие браки — весьма шатки, Пьетро… — оживленно отмечал один из ватиканских послов в разговоре. — Но разве толпа замечает эту шаткость? — возражал ему Пьетро. — народ приветствует их так, будто сам папа уже их обвенчал. — Однако, не династический брак — искра, способная разжечь войну. Например, Ричард II был женат на Анне Чешской, и это существенно сблизило Англию и Богемию… — Да-да-да… В рядах дам тем временем царило легкое уныние. Кто-то молча завидовал происходящему, кто-то жаловался на натирающие остроносые туфли-пулены и тяжелые уборы, а кто-то мечтал потанцевать с королем на балу. — Бархат… — фыркнула Эмили Маунтбеттен, — такой темный, почти черный. Как траур по чужим надеждам. Мортимеры всегда умели привлекать внимание не тем, чем следовало… — Гляди, Эми, морщины от зависти появятся, — хихикнула шедшая неподалеку Луиза Кэвизелл, прикрываясь веером, и леди Маунтбеттен метнула на оппонентку недовольный взгляд. — Но как же этот цвет оттеняет ее кожу, — нерешительно добавила Элис Френчвелл, ближайшая из подруг Жакетты, — да и король, похоже, не считает это мраком! — Эль, ты слишком добра! — поморщилась Эмили, — король и рубище на ней — не поверишь! — назвал бы царственно прекрасным! Мужчины же смотрят, похоже, не на наряды, а на то, что скрыто под ними… Лилиан, уловив обрывки разговора, только крепче вцепилась в руку Гарри. Это помогло отвлечься — и в тот миг её перестали заботить злые языки и шёпот завистниц. Ведь впереди их ждал новый путь — во дворец, к пиршеству и неизведанному завтра. У ворот, куда двигалась процессия, затрубили фанфары, а герольды торжественно объявили: — Генрих Пятый, милостью Божией король Англии — и его избранница, графиня Мортимер! Толпа гудела всё громче, а мальчишки, забравшиеся на телеги, осыпали дорогу венками из полевых цветов. Кто-то возглашал благословения, а женщины крестились, словно сама Богоматерь ступала рядом с королём. — Она прекрасна, как Дева Мария! — закричала девочка лет десяти с плеч брата. — А смотри, и король смотрит так, будто она его спасение, — отозвалась какая-то старуха, пряча лицо под капюшон. Лилиан залилась румянцем, но Гарри лишь крепче прижал её к себе. А потом громко обратился к девочке: — Тогда моли Господа о своей будущей королеве, дитя. Ведь ее красота — дар Божий… Дальнейшие его слова потонули в восторженном гуле эмоций. Но среди него было едва слышно: — Гляди, какой бархат у королевской невесты! — протянул один торговец, поправляя суконную шапку. — Дааа, — отозвался другой, прищурясь, — стало быть, цены на бархат взлетят. Завтра же все жёны потащат мужей на рынок: «Хочу, как у королевы!» Оба прыснули со смеху, довольные своим предвидением. Тем временем король со своей избранницей уже скрылся за воротами дворца. За ними входили королевская свита и послы. Шествие заканчивалось, но оставалась чудесная сказка, которую многие дети передадут через десятилетия своим детям, а те — внукам. И еще долго лондонские улицы будут помнить этот день: как весенний воздух звенел, как шапки летели вверх, а цветы ковром ложились под ноги, будто сама земля благословляла этот союз. В стенах дворца позволялось больше вольности, чем под сводами аббатства. По обычаю, многие расходились в свои покои: дамы — поправить прически и сменить наряды, лорды — отдохнуть от тесноты и духоты шествия, послы — записать в донесениях всё, что видели. Каменные своды над головой навевали холод, но стены коридоров, как и в покоях обитателей дворца, украшали гобелены с гербами Ланкастеров и сценами из Священного Писания, приглушая шаги и скрывая сырость векового камня. Падавшие из узких стрельчатых окон солнечные лучи ложились на каменные полы золотыми пятнами. В воздухе смешивались запахи пчелиного воска от свечей, ладана, ещё тянувшегося за процессией из Вестминстера, и ароматов кухни: жареного мяса, пряностей, свежеиспечённого хлеба. Служанки спешили с кувшинами и полотнами, мальчишки-пажи роняли то башмак, то перо для письма. Где-то хлопнула дверь, и эхо прокатилось по коридору. Из кухни доносился звон посуды и деловитое ворчание поваров, заглушаемое редким ржанием лошадей во дворе. Лорды неторопливо сбрасывали с плеч тяжёлые мантии, отдавая их слугам; дамы смеялись, поправляя сползшие диадемы; послы жестикулировали и диктовали писцам первые строки донесений в свои столицы. Даже сам король должен был ненадолго отойти, чтобы снять тяжёлые коронационные одежды и облачиться в более лёгкий, но не менее торжественный наряд для пира. И поэтому же монарх и его избранница должны были ненадолго разлучиться: путь Генриха лежал далее в мужские покои, к оруженосцам и портным, а Лилиан должна была отправиться в женские, под присмотр матери и служанок. Пути их расходились всего на несколько часов, но для молодой леди Мортимер это время казалось вечностью. Перед тем, как расстаться, Гарри мягко пожал холодные пальцы невесты и шепнул: — Я вернусь так быстро, что ты не успеешь соскучиться. Лилиан кивнула в ответ, не находя слов: ей казалось в этот момент, что между ними разверзлась пропасть. Но, не оборачиваясь, она направилась вперед, туда, где ее ждала мать. Ей не хотелось, чтобы Гарри увидел хоть тень колебания в ее действиях. И, не успела она отойти далеко, он позвал ее: — Стойте, леди Мортимер. Едва лишь заслышав его голос, Лили замерла и медленно повернулась. Генрих решительно направился к ней. Но, вместо того чтобы что-то сказать, оставить поцелуй, удержать её, он снял с головы тяжёлый венец Эдуарда Исповедника и вложил ей в руки. Золото тускло блеснуло в полумраке коридора. Лилиан ощутила вес короны так, будто держала не металл, а саму судьбу своей страны. Она знала: отныне этот золотой обруч будет касаться головы Генриха чаще, чем её собственные пальцы. Молодая леди Мортимер провела пальцем по острому краю зубца в виде дубового листа, и в этот миг ей почудилось, будто она приняла часть бремени ее короля. Но когда Лилиан протянула венец обратно, Генрих не взял его. Вместо этого он склонил голову перед ней — не как властитель перед подданной, но как мужчина перед женщиной, в чьих руках хотел видеть и своё сердце, и свою корону. И Лилиан задержала корону в руках, прищурившись: — Странно, милорд… мне нравится видеть вас без неё. Тогда я вижу не только короля, но и мужчину, который принадлежит мне. В этот момент время для них обоих застыло. Лили всё же возложила венец на голову возлюбленного, но в её движении было столько притягательной близости, что Генрих едва сдержал желание коснуться её губ. — Я готов носить эту тяжесть хоть всю жизнь… — тихо произнес он, — если ты пообещаешь, что будешь снимать её с меня каждую ночь. Лилиан чуть улыбнулась, но ответить не успела — за ее спиной раздался негромкий, но отчетливый голос матери: — Дерзкие слова для молодого короля. Кэтрин Мортимер стояла в нескольких шагах, будто всё это время ждала именно этого момента. Она медленно приблизилась, и свечи, мерцавшие в нишах коридора, отразились в её строгих глазах. — Венец Эдуарда Исповедника — это не ожерелье, которое можно снять ради страстного обещания. Корона — ревнива, Ваше Величество. Она не любит соперниц. Она произнесла это спокойно, но в каждом слове звенела сталь. — А я не люблю, когда мою дочь бросают в пламя сплетен ради красивого жеста. Англия примет ли её? Двор — простит? Европа — поверит? Лилиан вспыхнула и хотела возразить, но Гарри сделал шаг навстречу Кэтрин и спокойно ответил: — Миледи, корона ревнива — это правда. Но именно потому я хочу, чтобы рядом была та, кто осмелится спорить с ней и со мной. Ваша дочь умеет и то, и другое. На миг Кэтрин прищурилась, словно оценивая его не как зятя, а как игрока в шахматной партии. Затем едва заметно кивнула: — Посмотрим, хватит ли вам обоим сил, чтобы выиграть эту партию. И, обернувшись к дочери, добавила холодно и почти ласково: — Лилиан, запомни: корону ты с него сняла — а вот Англию не снимешь никогда. Идем в покои. Сделав реверанс королю, Кэтрин развернулась и направилась прочь по коридору. Лилиан последовала за матерью, но при этом успела бросить Генриху взгляд, полный такого огня, что тот не сдержал улыбку.