Люмин

      Люмин вернулась в Ли Юэ только ради одного — ради того, в чем она самой себе боялась признаться. Размышляя об этом в своих странствиях, она упорно повторяла, что просто слишком сильно привязалась, но… Это «но» не давало ей покоя. Порой, засыпая под открытым небом, абсолютно не обращая внимание на имеющийся чайник, плотно зажмуривая веки, что под ними начинали плясать звезды, она представляла глаза. Такие теплые, как тягучий мед или чашка чая в руках. Золотисто-янтарные, совсем светлые, когда над гаванью было безоблачное небо. Цвета сырой земли, темные, как сама Бездна, когда тяжелые грозовые тучи опускались на дальние пики скалистых копий.       Люмин бы соврала, если бы сказала, что совершенно по нему не скучает. Не то чтобы их «отношения» были чем-то большим, кроме как сугубо «деловых», но иногда, она готова поклясться своим клинком, что между ними мелькало что-то большее. Что-то настолько осторожное, как мягкая поступь охотника; терпкое, как аромат миндаля; нежное, как лепесток глазурной лилии с берегов неглубоких рек; опасное, как кончик наточенного копья.       Моракс.       Люмин никогда не звала его так в открытую. Скорее просто тихонько шевелила губами, повторяя про себя 6 букв.       М.       Иногда они вдвоем, если, конечно, не считать Паймон и других посетителей в «Три чашки в порту», слушали Тяня Железного Языка, наслаждаясь теплым чаем. Порой Люмин, поддаваясь влиянию Фатуи, разбавляла напиток чем-то еще — лимоном, вареньем, медом или молоком. Она подвергала в шок других посетителей, да и сам персонал ресторана, но ее собеседник, несмотря на «классику» и «традиции» чайного дела, более терпеливо относился к такому новшеству. В конечном счете, Люмин была не первой в его жизни, кто поступал точно так же. И она, отчасти, ревновала.       О.       Отдаленно она чувствовала, что он все еще любил ее. Ту, другую, далекую тень из его прошлого. Что он тосковал по павшим Архонткам, которых некогда держал за руку. Воспоминание о Пыли. Люмин знала эту историю, рассказанную несколько раз, но каждый раз перед ней открывались новые подробности. Но только один Адепт ни разу не рассказал свою версию. Несомненно, он любил, когда история добросовестно передавалась из уст в уста с верной хронологией и смыслом, но сам, если и говорил об этих днях, то только в общих, известных всем, чертах. Люмин видела, какая пелена боли застилала глаза, цвета янтаря, от чего они блекли, даже если на небосводе было солнце, отчего у нее начинало щемить в груди.       Она ничего не могла с этим сделать, будучи недолговечной историей на страницах его книги. Когда они путешествовали — Люмин и Итер — и становилось настолько больно и плохо, что хотелось выть, они держались за руки. Как семья — крепко сжимали ладони друг друга, подставляя плечо, чтобы можно было подняться. Люмин знала, что брат ни за что не отпустит ее руки, как бы самому ему было ни было тяжело. Поэтому ей хотелось взять его — этого усталого древнего адепта — за руку, чтобы просто пожать, дать без слов понять, что чтобы ни случилось, каким бы ни был конец ее путешествий — она будет на его стороне.       Р.       Он знал, как ухаживать за глазурными лилиями, оставленными после нее, но всегда повторял, что цветы, словно зная, что их богиня умерла, отказываются жить на землях Ли Юэ.       — Знаешь, она так пела, — иногда вспоминал он, глядя на открытые бутоны цветов в чайнике Безмятежности, куда заглядывал по очередному приглашению Люмин. — Ты пробовала здесь спеть им, чтобы они зацвели?       — Да, но я просто... — этот разговор был уже ни один раз, и Люмин кажется, что цикличность происходящего и закономерность последующих действий, самое лучшее, что с ней случалось.       Потому что он начинал петь. Мягкий баритон заставлял привередливые цветы распускаться и склонять свои головы пред ним так, словно они знали — вернулся Архонт, тот, кто смог заменить Ее. Люмин никогда не решалась прервать это мгновение, непроизвольно задерживая дыхания, но зная, что так и должно быть. Что она, в некотором роде, должна благоговеть перед Властелином Камня, перед Адептом, перед Архонтом, перед Мораксом. Перед Чжун Ли. Потому что знала, кто он на самом деле, потому что… В какие-то моменты Люмин непроизвольно трясла головой, тогда пение сразу же прекращалось.       — Прости. Я что-то задумался и невольно вспомнил прошлое.       — О, нет, мистер Чжун Ли, все в порядке, — она всегда врет в эти моменты, но каждый раз понимала, что он ей не верит.       А.       Чаще всего их разговоры были отвлеченными, не затрагивали прошлое ни одного из них. Но в то же время Люмин понимала, что между строк можно скрыть достаточно многое. Поэтому взвешено подбирала слова, чтобы ни разу не намекнуть о том, что у нее на душе. Конечно, она была открытой книгой, особенно для него, старалась не думать об этом. Ведь рано или поздно она покинет это место, исчезнет за фиктивным небосводом и станет просто отголоском чужого мира в забытой истории. Она возьмет брата за руку, и они уйдут, вдвоем, как и всегда.       — С каждым возвращением ты выглядишь все более уставшей, — он смотрел на нее поверх чашки чая — так похожего по цвету на его глаза. — Как твои успехи?       — Они могли бы быть продуктивнее, но, к сожалению, — Люмин проводила подушечкой пальца по ободку чашки, чуть наклоняя голову набок, — что-то все время останавливает и, в итоге, я возвращаюсь сюда, в гавань. Но даже не могу представить или понять, почему именно сюда.       — Ты ведь знаешь, что я всегда буду твоим другом, какими бы трудности не встретились тебе на пути.       — Это честь, мистер Чжун Ли, иметь в друзьях такого человека, как вы, — Люмин с трудном произносила эти слова, которые тяжелыми каплями падают в остывший чай, цвета расплавленного золота — небо над Ли Юэ - словно чувствуя ее накатывающую боль, опрокинулось крупным холодным дождем.       К.       Люмин хотела бы быть его Воспоминанием о Любви, но это место уже было давно занято. Он никогда не говорил с нею о ней, словно вычеркнул Архонтку Снежной из памяти и сердца. В один из вечеров, когда накатила особенно сильная грусть, Люмин устроилась в кресле в одной из комнат второго этажа в чайнике Безмятежности. Комнату она обустроила в виде библиотеки, составив на полки книги, собранные, купленные и полученные во время своих странствий. Ее гость всегда приходил вовремя, но, если бы он опаздывал — это принесло бы небольшую передышку Люмин.       — Что интересного ты увидела в Фонтейне? — Чжун Ли сидел в кресле напротив, оставив пиджак, в котором неизменного его видела Люмин, на вешалке — находясь в более неформальной обстановке внутри стен ее убежища, они могли говорить более свободно.       — Взаимодействовала с очередным Фатуи, — Люмин берет первый чайник, наливая в небольшую чашку молочный улун, заваренный специально для своего собеседника. — Впрочем, куда бы я ни отправилась, я неизменно вижу кого-то из них.       — Как там поживает наш общий знакомый?       — Ничего особенного. Он в тюрьме, — увидев немного удивленный взгляд напротив, Люмин продолжила, наливая из второго чайника в более крупную чашку темный напиток. — Это долгая история. И я говорила не о нем.       Она зачерпнула немного варенья из ягод, похожего на солнечные лучи, и опустила ложку в свой чай, размешивая. В повисшей тишине она неловко билась ложкой о края.       — Знаешь, она любила морошку.       Люмин замерла, выпустив из пальцев тонкий металл.       С.       Она смотрела на него, открыв глаза в удивлении — неужели он решился заговорить о ней? О той самой, при упоминании поступков которой глаза Чжун Ли становятся темными, как грани базальта. Если она только спросит…       — Морошка?       — Это ягода с болот Снежной. Их было много, до того, как она все заморозила, — Чжун Ли бросает взгляд в окно — искусственный закат оставлял алые полосы огня на деревянном полу. — Она напоминает ежевику, только оранжевого цвета. На просторах прошлой Снежной любили делать варенье из нее к чаю. И она разбавляла им чай. Наверно, Фатуи понабрались этого от своей Архонтки.       Люмин перевела взгляд на руки собеседника, крепко сжимающие хрупкую чашку из лучшего фарфора Гавани. Янтарного цвета вены на темной, цвета угля, коже, сверкали точно драгоценные камни в свете садящегося солнца по ту сторону мира. Когда она особенно сильно тосковала по дому, который находился в другой плоскости пространства, Итер держал ее за руку и всегда повторял, что они вернутся домой вместе. Куда бы они ни пошли, куда бы не привели их странствия, он всегда протянет ей руку. Она очень скучала по нему, но иногда ей хотелось сдаться. Каждый раз, видя его отголоски, ускользающую тень, Люмин тянула руку к нему в руку, в попытке поймать, схватить за руку, остановить, но каждый раз в ее пальцах оставалась только пустота.       — Ее любили все.       — И ты? — она подняла взгляд на него — на острые скулы, на уставшие глаза, на выступающие жилки на напряженной шее.       — В понятии Архонтов нет любви.       — Но как тогда она…       — Она была другой, — он прервал ее резким тоном, но, сразу же, вернув лицу и голосу прежние выражения и интонацию, продолжил. — Она была странной. Наверно, она была лучшей из нас. Из многих нас. Если Селестия прогневается на нее, я буду помнить о ней.       Люмин протянула руку, осторожно касаясь пальцами запястья бывшего Архонта. Кожа, к ее большому удивлению, была теплой, точно нагретый на солнце камень.       — Наверняка я забуду ее, когда эрозия поглотит меня всего, но надеюсь, — Чжун Ли осторожно взял дрожащую ладонь Люмин в свою — та вздрогнула от неожиданности, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Но мне бы хотелось помнить тебя.       Я держу тебя за руку.       Он крепко сжимал ее ладонь, когда ненастоящая луна показалась по ту сторону окон. Люмин надеялась, что когда в следующий раз она вернется в Ли Юэ, то Чжун Ли снова возьмет ее за руку. Так крепко, что она никуда не сможет убежать.