Люмин

      Люмин устала от странствий. Все чаще ей казалось, что путешествие не имеет конечной цели и смысла, когда она в очередной раз натыкалась на стену безразличия и манипуляций.       Стоптав уже ни одну пару сапог, путешественница вернулась в Мондштадт. Снова. Не то, чтобы ей прямо хотелось делать круг в своих странствиях, не в силах разглядеть со шпилей Фонтейна горящий Натлан, но в данной ситуации другого выбора не было. Если бы кто-то задал ей вопрос — а такого, конечно, не случится — про то, где ей уютнее всего, то она, совершенно не задумываясь, ответила про Мондштадт. Возможно, это было связано с тем, что это первое место, где ее заметили. Возможно, это единственное, что она помнила перед сном. А может дело было совершенно в другом.       Везде, где бы ни побывала Люмин, никому не было дело до ее чувств. Остальные спутники могли лишь сочувственно покачать головой, возвращаясь к теме своего несчастья, когда с губ Люмин скрывался вопрос про сиблинга. Но каждый раз вопрос тонул в чужих словах.       — Мне нужна помощь.       — У меня есть задание.       — Наша миссия вот-вот начнется.       Я, мы, наше, их. И никогда Люмин.       Конечно, ей нравилось помогать. Ощущать себя нужной и значимой в судьбах других людей и существ, но чем дальше она продвигалась, чем больше вершин она покоряла — тем меньше ей оставалось себя. Люмин растворялась в Тейвате, ни в силах предотвратить падение.       Каждый раз она протягивала руку помощи, но каждый раз, когда она падала, рядом была только Паймон. Как маленькая проводница меж мирами, Паймон искренне — как хотелось верить Люмин — поддерживала ее. Несмотря на неспособность сражаться; несмотря на маленький рост, это существо, которое звало себя Паймон всегда было рядом. Отчасти Люмин была ей благодарна.       Возможно, если бы ее не было рядом, то и чувство одиночество не вгрызалось в истерзанное разлукой сердце с ожесточением стервятника пустыни.       Когда Люмин вновь вступила на брусчатку моста, ведущего в город ветров, то ощутила прилив сил. Совсем чуть-чуть. Такой прилив сил бывает, когда делаешь передышку посреди крутого подъема за очередным цветком циньсинь. Или когда позволяешь волнам моря унести себя куда-то далеко, пока не наткнешься на невидимую стену.       Иногда Люмин ощущала себя в прозрачной коробке. В клетке из обязательств. Несбыточных ожиданий, словно кто-то вне наблюдает за каждым ее шагом. По макушке бил град требований, словно кому-то — скорее всего, Селестии — есть до нее — путешественницы — дело.       Возвращаясь мыслями к путешествиям, Люмин часто ночевала в Чайнике Безмятежности. И дело не в погоде, или в холодной земле, а скорее в мнимом ощущении, которое возникает где-то под ребрами, когда Люмин заворачивалась в накрахмаленные простыни на кровати. Это слово очень часто вертелось у нее на кончике языка, но она не способна произнести его. Не в Тейвате. Здесь, на этой созданной кем-то земле, нет такого места, которое бы вызывало это слово. Люмин даже не могла повторить его вслух, боясь, что оно ускользнет, точно кристальная бабочка из дрожащих пальцев.       Когда Люмин проходила сквозь ворота, то ее словно обдало разгоряченным воздухом. И дело не даже не стоящей рядом кузнице. Скорее большое скопление людей, собранных в небольшом, по меркам этого мира, городе, обдало ее своим жаром жизни. Иногда она задумывалась, как зовут этих людей вокруг, когда встречается с ними взглядом, словно эти лица она видела где-то еще, в каком-то другом месте.       Порой, все лица сливались в безликий — как банально, с точки зрения самой Люмин — калейдоскоп. Иногда она выхватывала людей, отличных от остальных. Более ярких, более дерзкий, более продуманных. Каждый из таких был поцелован в темень Селестией. Иногда, глядя на эти лица, Люмин думала, какую жестокую шутку сыграла с ними судьба. А еще Люмин задумывалась, куда пропадала Паймон. Она, точно фея, исчезала в легкой дымке, когда Люмин этого просила. Или когда Паймон нужно было отлучиться. После таких «отлучек» путешественнице нравилось шутить, что маленькое божество времени и пространства было занято вселенскими вещами. Паймон смотрела на нее очень серьезно каждый раз, в больших детских глазах плескалось что-то за гранью понимания, но до слуха Люмин всегда доносились одни и те же слова:       — Я не могу быть божеством времени или пространства. Я ведь должна защищать тебя. Это моя работа.       Люмин только улыбалась — каждый раз неловко — не зная, что ответить. Но глубоко в душе она была ей благодарна.       Но сейчас Паймон не было. Поэтому Люмин в одиночку протискивалась меж людей. Она не помнила, был ли какой-то праздник или фестиваль, но надеялась, что хотя бы в этот раз ее не выдернут из потока безмятежности с просьбой о помощи. Сейчас ей хотелось стать семечком одуванчика и просто дрейфовать на ветру, уносясь как можно дальше и выше от всех этих миссий, заданий, просьб и спасений. От личных проблем Архонтов и Селестии. От всего. Люмин выловила взглядом перелив льда и смаргивает набежавшие солнечные лучи. Лед растворился в толпе, точно ощущение крепкого сна после резкого пробуждения. С губ Люмин почти сорвалось что-то, упало на брусчатку, взметая пыль, и отпечаталось подобием скорби на раскинутой пред ней площади. По крайней мере она знала, почему он, да и все остальные, стали такими.       Конечно, в большинстве случаев она могла только догадываться, но иногда понимание, точно яркая вспышка, возникало посреди потока мыслей. Ей казалось, словно она переживала разговор с кем-либо ни один, и ни два раза. Словно она из раза в раз повторяла одни и те же слова и, все же, делала выбор. В отличие от того сна, которому она предавалась в Сумеру, когда праздник в честь молодой Архонтки должен был состояться. Но в эти моменты, Люмин словно помнила все. И это казалось вполне естественным.       Возвращаясь мыслями и взглядом к площади и фонтану, искрящемуся в солнечном свете, она хотела только одного — отдохнуть. По крайней мере, именно сейчас она не была готова встретиться с теми, кто некогда ввел ее в этот мир. Почему-то ей упорно казалось, что если она появится на пороге Ордо Фавониус, как сразу же будет погребена под очередными поручениями. Сегодня, да и завтра, ей этого совершенно и абсолютно не хотелось. Уповая на то, что в отеле Гете все же окажется один номер — с чем не шутит Селестия? — Люмин целенаправленно взбежала по каменной лестнице. И мысленно молясь о том, чтобы рыцари не опередили ее со своим донесением о прибытие в город. Конечно, обязательна регистрация, но дарованные титула «спасительницы» и «героини», а так же «почетной рыцарки», частично облегчали ее пребывание в Мондштадте. Ей не нужно было окунаться в очередную бюрократическую волокиту, вдоволь нахлебавшись ее в Фонтейне. Кто же знал, что регион, настолько связанный с водой, будет зависеть от бумаг сильнее, чем Академия Сумеру?       На удивление — Селестия явно решила устроить «день дурака» — Люмин любезно предоставили одноместный номер эконом‐класса. Хотя, представление понятия «эконом» путешественницы явно отличалось от представления владельца отеля. А еще Люмин могла поклясться, что видела множество цепких взглядов за масками меж дверных щелей и замочных скважин. Возможно, будь на то воля Царицы и ее Предвестников, на месте отеля сейчас были бы руины.       Но Люмин без происшествий смогла не только заселиться в свой номер, но и спуститься к ужину. Пусть она и сидела в полном одиночестве — Паймон пропадала где-то вне ее времени и пространства — окруженная голодными Фатуи, но, признаваясь самой себе, Люмин вполне неплохо утолила голод по изысканной пище, которую невозможно приготовить на костре во время привалов. Навыков, к сожалению, не хватало. Люмин даже умудрилась перекинуться несколькими дежурными фразами с соседями по отелю.       — Я даже рада, что эта рабочая поездка так затянулась, — одна из Фатуи слишком эмоционально захлопала в ладоши посреди разговора, а после приложила палец к губам — Люмин эти жесты показались очень знакомыми. — С другой стороны, от Предвестницы…       — Не пора ли тебе заняться отчетами? — другой Фатуи перебил коллегу и бросает взгляд на Люмин — та сделала вид, что совершенно не знала о том, что одна из Предвестников погибла в Инадзуме очень давно. И как долго до них обычно доходили письма? Не удивительно, что в их организации никто не знал, что происходило в других регионах.       Обычно Люмин совершенно не интересовало, как обстоят дела в рядах Фатуи. Если, конечно, дело не касалось одного из Предвестников. Она задумчиво сцепляла пальцы замком, лежа на кровати и глядя в испещренный временем потолок номера после ужина. Кожей можно было ощутить пробегающий шепот из номера в номер за закрытыми дверьми. Проваливаясь в дрему, Люмин в очередной раз подумала о тонкой паутинке льда, сковывающей потоки времени и пространства на пике Драконьего Хребта. Ей снова снилось гниющее, бьющееся сердце земли; шумные реки, затапливающие берега; буйная растительность, поглощающая пустыню. И среди каждого мелькающего образа чужих земель, на поверхности которых она была чужеродным, отвратительным нарывом, она видела один силуэт.       Первое время Люмин думала, что это стирающийся и отдаленный образ сиблинга, который, оставив ее во сне, маячил на горизонте грез. Со временем, образ стал приобретать другие, более острые черты. Волосы цвета мондштадской пшеницы сменились оттенком ночного небосвода; фигура, которая была всего на полголовы выше нее, но такая же подтянутая по комплекции, вытянулась и приобрела более острые, но в то же время крепкие формы; глаза — которые некогда видели множество других миров, в каждом из которых они были чужими — сменились лукавым отблеском лжи прошлых времен.       Из грез ее вырвали шаги — даже находясь за крепкими каменными стенами, за дубовыми дверьми, ее сон был чуток и наполненный тревожными тенями. Она уснула прямо в одежде, чувствуя, как к чистым простыням липнет грязь и пот нескольких дней пути. Ей стало стыдно, но, отбросив мысли об этом на задний фон, она прислушалась. Шаги стихли возле двери ее номера и, скосив глаза, не шевелясь, Люмин заметила чьи-то сапоги в щели меж дверью и полом. Молчание длилось мучительно долго, пока незваный гость не коснулся двери.       Люмин вздрогнула, поджимаясь ржавой пружиной на постели и проглатывая вздох, когда раздался голос вслед за стуком.       Ее прошиб пот, жар и озноб одновременно, словно она окунулась с головой в холодные воды Хребта, горячие источники Инадзумы, и оказалась под палящим солнцем Пустыни. Она уверена, что ей просто почудилось, ведь не мог он прийти сюда, чтобы встретить ее лично и первым. Конечно, рыцари все передали еще раньше, когда Люмин только прошла сквозь каменные врата. Но почему именно сейчас, когда она, стыдливо сжимаясь в комок, жмется щекой к пропахшей кислым потом и сыростью простыне. И где пропадает Паймон?       Голос за дверью напомнил о себе вновь. Люмин нужно было разжать челюсти и просто произнести несколько звуков - постараться сложить их в целое слово. Она закрыла глаза, начиная медленно произносить то, что необходимо услышать и внять голосу по ту сторону мира. Он должен был уйти.       — Не заперто.       Она была не совсем уверена в правдивости своих слов, коря саму себя за то, что сделала столько ошибок в простом слове «уйди». Дверь не скрипит, но Люмин почувствовала мороз на горячей щеке.       В отличие от мороза Хребта — он не кусал и не щипал. Он был до абсурдного теплым. Люмин зажмурила глаза — нельзя. Нельзя смотреть, нельзя говорить, нельзя слушать. Когда мороз заполнит номер целиком, Люмин сдастся. Она всегда сдавалась.       Стало удушающе душно и тошно. Незваный гость закрыл дверь, отрезая мир по ту сторону от нее. Вторгся почти без приглашения извне. Она вновь позволила ему оказаться в ее маленьком тесном пузыре. Даже если сейчас она смогла бы заставить себя повернуть звуки так, чтобы донести до него, что он должен уйти — он уйдет.       Он никогда не делал или не говорил то, что ей не нравилось. Что пугало или ломало ее. Но само его существование — ломало. Терзало. Люмин зажмурилась сильнее, когда аромат мороза и ели оказался очень близко. На сжатые в кулак ладонь легли холодные пальцы.       Им не нужно было слов. Люмин не отличалась словоохотливостью, позволяя Паймон или кому-либо еще вести ее по пути разговора. Он не говорил, что она расклеилась и разбилась, когда помогал подняться с постели. Не говорил, что шрамов стало больше, когда Люмин позволила снять себя одежду. Обнаженная в собственном стыде, она не глядела на него. Нельзя.       В смежной комнате находилась ванна. Она уже была подготовлена, от воды поднимался пар, смешиваясь с ароматами старого дерева, ванили и лилий. Он все подготовил. Кэйа всегда все заранее подготавливал.       Несмотря на горячую воду, Люмин чувствовала холодные пальцы на своей коже. Она буквально ощутила, как грязь вместе с усталостью, стекают грязными ручейками с изнеможденного путешествием тела.       Кэйа закутал Люмин в полотенце, и, усадив на один из стульев, ненадолго исчез. Скорее всего, он ушел за новым и чистым постельным бельем. Люмин поджала босые ноги, кутаясь в полотенце, раздумывая, что лучшим решением сейчас будет запереть дверь и спрятаться под покрывало. Она обвела взглядом номер, заметив на втором стуле оставленную накидку. Кэйа наверняка вернется за ней. Люмин дотянулась до нее рукой, зарылась пальцами в мягкий мех, подтягивая ближе к себе. Зарываясь носом и прикрывая глаза, утонула в морозной свежести заснеженных лесов далеких гор.       — А я думал, что ты больше скучала по мне.       Он всегда звучал с такой тоскливой усмешкой, что у Люмин невольно сжималось сердце в металлические тиски. Люмин зарылась глубже лицом в меховую накидку, скрывая покрасневшее от стыда и смущения лицо. Она слушала шелест накрахмаленной ткани с замиранием сердца, пока Кэйа не подошел к ней.       — Ты могла бы предупредить, что тебе нравятся такие вещи. Я бы достал для тебя парочку.       Люмин почти сорвалась на выдохе несколькими словами, но прикусила кончик языка, отрицательно мотая головой. Кэйа, опустившись на колени, начал осторожно вытирать стопы и щиколотки. Он каждый раз поступал так, словно она была самой хрупкой вещью в его мироздании.       — Оно просто теплое, — Люмин соврала — снова — не позволив себе произнести правда. Ее голос утонул в мягком снегу, когда лед со всей присущей ему нежностью, инеем покрыл нежные цветы.       Кэйа отвернулся, когда Люмин попыталась одеться в подобие пижамы. Пальцы упорно не слушались, пытаясь справиться с завязками на боках хлопковой рубахи, чтобы плотнее облепить тело, стыдливо прикрывая узоры сражений. Словно Кэйа не видел ее обнаженной до этого ни разу. Словно она не обнажала треснутые ребра пред ним, показывая разрастающиеся цветы интенвайт. Она раздраженно выдыхала до тех пор, пока руки Кэйи не помогли ей побороть одежду и не прижимают к чему-то одновременно теплому и холодному.       От него всегда пахло морозом. Той свежестью, когда выходишь морозным утром в заснеженном лесу. И утренний мороз так приятно щипал за нос. Еловой хвоей, когда молодые тонкие и еще ярко-зеленые хвоинки пробивались на свет, утопая в тягучей смоле. И цветами. Такими далекими, которые обратились бы в пыль от путешествий. Такие, которые напомнили бы о доме. Люмин еще никогда не спрашивала у Кэйи, знал ли он про эти цветы, задавался ли вопросом, хоть раз, что случилось на самом деле. Порой ей так много хотелось спросить. И рассказать. Но она прикусывала язык каждый раз, когда видела водопад созвездий во взгляде.       Когда он помог ей удобнее устроиться на постели, Люмин не позволила ему уйти. Она выглядела как мокрый тигр ришболанд, цепляющийся за кору поваленного дерева, в попытках вскарабкаться и выбраться из западни. Он остался. Он всегда оставался, словно не мог ей отказать. Даже если у него завтра утренний обход, даже если он с дипломатической миссии. Люмин подумала, что если бы завтра был конец Тейвата, в котором она была бы повинна, то Кэйа все равно остался бы. Может быть, он был бы причиной.       — Ты могла бы возвращаться почаще.       Нет, не могла бы. Она никогда не могла. Люмин молчит, пока Кэйа говорит. О предстоящих фестивалях, о новых торговцах из Инадзумы и Сумеру, о специях и напитках. Она слушала, пока под веками не задрожало в сонном круговороте созвездие павлина.       — Мне бы хотелось остаться здесь. С тобой, — она едва способна пошевелить губами, уверенная, что эти слова прозвучали только в распухшем от усталости сознании.       Люмин не заметила, как рассказ оборвался на полуслове, как руки, так осторожно ее обнимающие, сжались крепким кольцом защитных стен.       Ей будет снится дом, заполненный цветущими интейватом. И смеющийся звездопад, перечеркнутый шрамом.